Глава №2. Очень странные дела, ёпта
20 мая 2023 г., 19:04
Почему весна всегда такая сопливая и вонючая? Остатки грязного снега выглядят так отвратительно, а в местах, где он уже успел растаять, болота вязкой грязи украшал разномастный мусор, предусмотрительно брошенный там людьми. Сегодня ещё и солнце вышло, все это великолепие прекрасно освещающее. Морщишься от одного только вида, выходить на улицу даже не хочется. Мокро, противно и грустно. Теперь я понимаю смысл фразы «запахло весной» — весна пахнет гавном и отчаянием.
Уже минут двадцать сижу в машине напротив салона Тилля и никак не решусь выйти. Смотрю на недавно полученное врачебное предписание, которое нервно бросил на соседнее сидение. Подвижек никаких не наблюдается, ни к лучшему, ни к худшему. Видимо, что-то действительно должно было поменяться — бабло, которое я регулярно отваливаю этому врачу, красноречиво заявляло, что результат себя ждать не заставит. Но ни терапия, ни ежедневный прием колес, свеженький рецептик на которые лежал в одной папке с предписанием, не помогали уже полгода. Помимо очевидных и банальных рекомендаций, все, что я слышал от своего врача — это то, что я даже и не пытаюсь с этим справится. Будто я, как барон Мюнхгаузен, должен сам себя за волосы из этого болота вытянуть. Да и зачем я тогда на терапию столько денег трачу, раз это так просто и я сам могу это все разрешить?
Складываю руки на груди и изучаю взглядом здание перед собой. В окнах, за которыми скрывался тату-салон моего друга, не было видно привычного рабочего мельтешения, будто там и нет никого. Сам не знаю, зачем сюда приехал — просто сел за руль и помчал по первому пришедшему в голову маршруту. Тилля не предупредил, так что, возможно, заявился я сюда более чем зря — мало ли, там, может, и нет никого, обстоятельства разные бывают. Вдруг, сегодня очередной утренник Неле в садике, и радостные родители унеслись туда, поддерживать и радоваться за свое чадо. А тут я нарисовался, как обычно, крайне вовремя. Очень своевременный и чуткий, молодец, Рихард.
Зря я приехал. Нужно было хотя бы позвонить заранее, а сейчас мое внезапное появление из ниоткуда может только помешать. Тру лицо руками и выпрямляюсь. Поеду сразу в бар, домой заезжать все равно незачем. На работе, весь такой сонный и измученный, я как раз к месту. Кидаю последний взгляд на здание салона, как замечаю на крыльце знакомую широкоплечую фигуру. Линдеманн, очевидно, мою машину давно заметил — смотрит на меня удивленно, в непонимании раскинув огромные ручищи в стороны. «Вас обнаружили», — мелькает в голове шутливое, и я чуть приподнимаю уголки губ в улыбке. Надо выйти, хотя бы поздороваться.
Из машины вылезаю, брезгливо морща нос и осматриваясь по сторонам. По этой слякоти идти нет никакого желания. Пытаясь обходить лужи и еле наступая на сырую землю, аккуратно следую к зданию. Тилль, наблюдая за моими перебежками, весело проговаривает:
— Вышел покурить, смотрю — стоит, и не заходит даже, — перепрыгнув через все препятствия, как ебучий супер-Марио, подхожу ближе к другу — тот улыбается, зажав зубами тлеющую сигарету, — Чего притаился-то тут? Кого караулишь?
— Тебя, любовь моя, — отзываюсь тихо, наклоняясь и недовольно осматривая испачканные подошвы ботинок.
— Зря, к сожалению, наши чувства не взаимны, — улыбаясь еще шире, он хлопает меня увесистой ладонью по плечу, — Тебе особое приглашение нужно, чтобы просто к другу зайти?
— Не хотел мешать, — от этих моих слов Тилль закатывает глаза и бурчит что-то типа «опять…», а я продолжаю: — Из клиники ехал, решил заскочить, а потом засомневался, вдруг — не ждали.
— Тебя — и не ждали, не неси хуйни, — выкинув бычок, Линдеманн кивает на дверь, зазывая зайти внутрь, — От врача есть новости какие?
Не очень хочу отвечать на этот вопрос. И не столько потому, что ответить по сути нечего, а потому, что не хочу, чтобы разговор вообще об этом заходил. Считая ногами ступеньки крутой узкой лестницы наверх, бормочу сухо:
— Да никаких, — эхо разносит мой тихий голос по коридору, отражаясь от стен, — Очередные полтора часа мозгоебства и новая бумажка со списком таблеток.
— Не думал, что пора специалиста менять? — кидает Тилль из-за спины.
— Нет, — говорю, чуть замешкавшись, — А есть потребность?
Поднявшись на нужный этаж, Линдеманн толкает тяжелую черную дверь в салон и хмуро замечает:
— Если процедура не дает эффекта — нужно задуматься о ее качестве, не думаешь?
В салоне Тилля сегодня не так людно, как бывает обычно. Из всех рабочих мест, имеющихся тут, занято пока только три. Например, Анна уже сидит у одной из кушеток в углу за светлой ширмой, склонившись над чьим-то предплечьем с тату-машинкой в руке. Из приоткрытого окна в помещение попадал влажный весенний ветер, а тихо играющая тут музыка никак не заглушала уличный шум. Мне всегда нравился здешний интерьер — андеграундный, но не пошлый. На выкрашенных в черный стенах проглядывались декоративно нанесенные следы незашпаклеванной кладки из красного кирпича, которые неожиданно хорошо сочетались с золочеными рамами в вензелях на стенах, которые демонстрировали весь арсенал имеющихся эскизов. На деревянном полу небрежно валялись ковры, а в углу стояла гипсовая статуя Давида с накинутой на плечи байкерской курткой и в кружевном черном переднике, демонстративно «прикрывающем срам», как выразилась Анна. Но внимание всегда приковывала стена напротив входной двери — черная с редкими вставками из дерева, она целиком была покрыта абстрактным разноцветным узором и различными надписями, ярче всего из которых выделялись «мне панк, я похуй» сбоку, прямо над рабочим местом Тилля, и «исхуйсство», всю эту роскошь венчавшая вверху.
Линдеманн размашистыми шагами пересекает весь зал и подходит к двери в просторное служебное помещение. Обстановка этой комнаты не многим отличалась от интерьера главного зала, за одним лишь исключением — здесь всегда было мало света. Тилль не любил ярко освещенные помещения, но на рабочем месте хороший свет необходим — бить татухи в темноте так себе затея. В комнате отдыха всегда сохранялся комфортный полумрак, «чтобы глаза тоже отдыхали».
— Сколько ты к этому врачу ходишь? — снова возвращаясь к той же теме, поинтересовался Тилль.
— Полгода, — выдыхаю недовольно, не желая вообще об этом разговаривать.
Но моему другу похуй — он опускается на один из стульев за огромным столом в центре комнаты и поворачивается ко мне, заглядывая в глаза. Сажусь рядом смиренно, понимая, что этого обсуждения все равно не избежать.
— И ты еще сомневаешься? — хмурится и отодвигает от себя планшет с одним из эскизов на экране, — Не может быть такого, чтобы за полгода тебе не стало лучше. Врач хуевый просто.
— Вообще, это один из лучших специалистов города, — ухмыляюсь, вспоминая хвалебные оды, написанные моему врачу на сайте клиники, — На первом сеансе он минут двадцать только свои регалии перечислял.
— Количество титулов не делает его менее хуевым. Ты уже год больше на амебу, чем на человека похож, я своего друга не узнаю, — Тилль продолжает ворчать, изучая мое усталое лицо взглядом, — Чего он тебе говорит-то хоть?
— Ну, говорит, пытаться меньше зацикливаться на размышлениях, больше находиться в обществе, — прикрываю глаза, перечисляя. В сознании всплывает образ моего врача — лысоватый, высокий и с острыми, собранными в кучку, чертами лица, больше похожий на суриката в нелепом цветном галстуке, чем на человека, гнусавый тихий голос которого звучал в моих ушах каждый раз, стоило кому-то начать разговор о моем ментальном здоровье, — Сегодня сказал, что нужно больше уделять внимания тому, что радовало меня раньше. Как будто я этого не делаю.
— Не делаешь, — восклицает Тилль. Перевожу на него непонятливый взгляд, — Да ты раньше был где угодно, только не в своей квартире. Всегда людей вокруг тебя было дохуя, только и делал, что внимание к себе привлекал, суперзвезда ты ебучая, — улыбается с доброй ностальгией в голосе, — Сейчас у тебя из эмоций только брезгливость осталась, а сам вовсе в отшельника превратился — то спишь, то работаешь, третьего не дано.
Удивленно хмурю брови. Не думал, что кто-то вообще это заметил. Изменившемуся ритму своей жизни я особого внимания не придавал — думал, с возрастом все свои жизненные принципы переоценивают. Просто стало скучно от всей этой развеселой мишуры, да и спать, действительно, больше хотелось. Если раньше мне хватало трех-четырех часов сна в сутки, а иногда я вообще спокойно мог не спать пару дней, то сейчас я вырубался, стоило моей голове коснуться подушки, и просыпался с трудом, будто не спал до этого целую неделю.
— Может быть, именно сон и работа меня как раз и радуют, — откликаюсь шершавым голосом, — Не преувеличивай, Тилль, все не так уж и запущено.
— Блять, да неужели тебе самому не заметно, что ты по-другому жить стал? От прежнего Рихарда половина осталась — что внешне, что ментально. А самое страшное, что до тебя это не дойдет никак, — обессилено махнув на меня рукой, мой друг поднимается с места и отходит к небольшой импровизированной кухне в углу.
Я бы и рад что-то ответить, да не могу. Не знаю, чему тут доходить — я выгорел, это понятно, многие выгорают. Даже Тилль был в похожей апатии, когда с Анной разводился. Так же ничего не хотел, почти не проявлял эмоции, много спал. Вылез же из этого как-то, без врачей, и чем это состояние качественно отличается от того, что испытываю я? Возможно, в эту яму меня заталкивает как раз излишнее драматизирование извне — не заостряли бы на этом внимания, глядишь, и мне бы легче стало.
Тем временем, Линдеманн достает из небольшого холодильника две бутылки пива и возвращается ко мне, протягивая одну.
— Мне нельзя, я же таблетки пью.
— Что, даже пиво? — он досадливо морщит нос, отходя обратно, — Чего тебе дать-то тогда? — мой друг шумно перебирает содержимое холодильника, игнорируя мое «ничего не надо», — Ну, я тут пюрешки для дочери держу, будешь? — спрашивает, демонстрируя мне красочную упаковку-непроливайку с детским фруктовым пюре.
— Нет, спасибо, — вежливо отказываюсь, посмеиваясь.
— Как хочешь, — на ходу открывая пиво, отмахивается Тилль, — Кстати, где мой обещанный джин?
— Дома у меня.
— И хули он там забыл, если должен быть уже тут? — возмущается, с грохотом ставя пивную бутылку на стол.
— Не взял я его, уж извини, — развожу руками, — Я сюда стихийно приехал.
Отпив из бутылки пару глотков, Тилль бормочет недовольно что-то типа «кошмар какой» и уже собирается еще что-то сказать, как его отвлекает звук открывающейся двери. На пороге появляется Анна, широко мне улыбающаяся и спешно стягивающая одноразовые латексные перчатки. Ее синие глаза приветливо сверкали, а пышная грива длиннющих, почти черных, волос красиво развивалась от того, насколько торопливо она передвигалась.
— Как давно я тебя не видела, Рихард, — хрипловатым от частого курения голосом произносит она, подходя ко мне, и звонко целует в щеку, — Редко заезжаешь.
— Да забегался как-то, работы много, — стараясь улыбаться так же ярко, как и девушка, отзываюсь я.
— Что ж ты все худеешь да худеешь, диетку не подскажешь? — шутливо проговаривает, сжимая мое плечо рукой.
Уже хочу ответить, что моя диета — это антидепрессанты и сигареты, но меня опережает Линдеманн:
— Не думаю, что эта диета тебе поможет, кошка моя.
— Пошел нахуй, кот, — притворно ласковым голосом прощебетала Анна и повернулась к бывшему мужу лицом, — И хули мы с пивом? У тебя клиент через час, — она в пару шагов отходит к кухне и, вновь подобрев, обращается ко мне: — Кофе будешь?
— Анна, я ничего не хочу.
— Да ладно тебе. Американо, как обычно?
Киваю, понимая, что отнекиваться бесполезно. Либо кофе, либо фруктовые пюрешки Неле из холодильника.
— Я не понял, ты всех моих клиентов наперечет помнишь что ли? — тянет мой друг ехидно, снова отпивая пиво из бутылки.
— Приходится, — шурша кофемашиной, говорит Анна, — раз ты, инфузория туфля, периодически про них забываешь, — она достает из шкафчика две белые матовые кружки и ставит их на столешницу с таким звуком, что я удивляюсь, как они не разбились, — Я же не спрашиваю, зачем ты сюда пиво покупаешь. Или бухать на рабочем месте — норма?
— Ой, Анна, завались, а, — цокает языком и закатывает глаза, — Если бы твоего мнения еще кто-то спрашивал. Вот ты там сейчас что делала? — Тилль кивком указывает на дверь в главный зал, — Свою турецкую херню смотрела? Вот, иди, тебя твой Серкан-барабан заждался.
— Я бы с превеликим, но, вот, кофейку захотелось, — ядовито цедит женщина, испепеляя бывшего мужа взглядом.
— А где Неле? — скромно вклиниваюсь в супружескую перебранку.
— У бабушки, к счастью, — отвечает Анна, садясь напротив меня за стол и протягивая чашку кофе.
Принимаю кружку из ее рук и одними губами произношу емкое «жаль». Дочь всегда их уравновешивала, при ней они ругаться тупо стеснялись — не хотели, чтобы она видела такое. Девочки сейчас тут явно не хватало, она одним своим присутствием эти тучи разгоняла.
— Ты, кстати, о чем-то поговорить хотел, — напоминает Тилль, судя по голосу, явно поникнувший.
Перевожу на него озадаченный взгляд. Да, я хотел поговорить, только о чем — совершенно не помню. Все эти врачи с таблетками и только что наблюдаемый мной мини-спектакль на тему «милые бранятся — только тешатся» полностью все из моей головы выветрили. Долго смотрю Тиллю в глаза, смешно моргая. Чего я хотел-то? Не зря же я интерьер салона сегодня чуть дольше рассматривал.
— А, да, точно, — еле перебарываю желание ударить себя ладонью по лбу, — Спросить хотел, кто у вас ремонт тут делал? Ты, вроде, рассказывал что-то, не помню.
— О, охуенные ребята, — повеселел Линдеманн, — Я с одним из них познакомился, когда еще у Фиршмана место арендовывал. Он ко мне татухи бить ходил. Головастый парень такой — академиком бы стал, если бы с панками лет в тринадцать не связался, — посмеивается, бултыхая остатки пива в бутылке, — Сам мне помощь предложил, когда я переезжать собрался. Я сомневался, но согласился — денег не так уж и много тогда было. Он с корешами своими приехал, помещение посмотрел, мы проект набросали. Анна, помню, еще ворчала, когда их увидела, типа «что эти опездолы тут сделают?» и в том же духе.
— Согласись, они особого доверия не вызывали, — грея руки о чашку с кофе, откликается девушка, на что Тилль положительно кивает, — Но сейчас мне даже стыдно, вообще не жалею, что именно они нам ремонт делали.
— Блять, да когда я переделывать надумаю — к ним опять обращусь, — Линдеманн отставил недопитую бутылку пива в сторону, — Сделали пиздато, денег взяли не так уж и много. Другие конторы с меня за такой же проект дохуя бы содрали.
Отпиваю кофе, приподняв брови в изумлении. Редко сейчас подобных энтузиастов найдешь — чтобы и делали все качественно, и брали недорого. Сделав пару глотков горячего напитка, спрашиваю:
— Контакты дашь?
— Конечно, — как само собой разумеющееся, проговаривает Тилль, — С какой целью интересуешься-то?
— Второй этаж обустроить хочу, заебал он меня, — поясняю, шумно выдыхая.
Мои собеседники одобрительно хмыкают в унисон.
— Молодец, давно пора, — Анна подпирает голову свободной рукой, — Закрываться будешь на время?
— Да надо бы, наверное.
— Нахуя? — возникает Линдеманн, удивленно гаркая, — Подумай, сколько выручки за это время потеряешь. Пока гроши капают — надо ебашить.
Его бывшая жена вздыхает, едко проговаривая:
— Что-то ты всех этому учишь, но сам следовать данному правилу никак не начнешь, — Тилль вновь измученно закатывает глаза и уже хочет что-то ответить, но Анна уже отворачивается от него, снова обращаясь ко мне: — Не слушай его, Рихард. Не доставляй дискомфорта ни себе, ни посетителям. Закроешься — тебе самому спокойнее будет.
Поджимаю губы. Не знаю, какого еще ответа можно было ждать от людей, которые совершенно разучились договариваться. Тру переносицу пальцами, устало прикрывая глаза. Ладно, чего-нибудь придумаем.
***
Как и хотел, из тату-салона сразу же еду в бар. Заезжаю на территорию заднего дворика и паркуюсь, автоматически окидывая взглядом здание недавно открывшейся мастерской. Между крыльцом и мусорными баками что-то заметно выделялось, и я не могу не обратить на эту деталь внимания. Там кто-то сидит на корточках, забавно сгорбившись над небольшим, сильно дымящимся костерком. Очевидно, кто-то из мастерской — на моих сотрудников этот некто мало похож. Видимо, тот самый третий, которого я так за эти несколько дней ни разу и не видел. Издалека этого человека легко принять за подростка — слишком уж миниатюрный и одет во что-то до нелепости яркое. Выхожу из машины, попутно прихватывая с собой папку с врачебным предписанием, до это покоящуюся на соседнем сидении. Звук хлопка дверцы привлекает внимание незнакомца — тот поднимает на меня голову и жмурится, присматриваясь. Я сам рассматриваю его внимательнее, постепенно впадая в легкий ступор. Ярко-красная шевелюра и знакомые черты лица одним тяжелым ударом отправляют меня в нокаут. То самое красноволосое недоразумение на скейте — изучает меня взглядом так же удивленно, отчего его лицо смешно вытягивается. Сегодня он выглядит еще страннее — зеленые штаны в клетку с дырами на коленях, которые явно появились тут сами со временем и не были изначально задуманы дизайнером, и широченная оранжевая футболка с каким-то идиотским принтом и растянутым воротом, оголявшим его тонкую шею и острые хрупкие ключицы. Весь его общий облик выглядел никак иначе, как смачный плевок в лицо моде. Продолжаем пялиться друг на друга в замешательстве, и я не замечаю, как подхожу к парню все ближе и ближе. Прокашлявшись, он вдруг произносит: — Ты добить меня приехал или не оставляешь попыток меня в больницу отвезти? — И ни то, и ни другое, — отзываюсь, окончательно приближаясь к нему и нависая сверху, — Я тут работаю. Киваю в сторону бара, не в силах оторвать изучающий взгляд от этого парнишки. — Бармен что ли? — разгоняя ладонью едкий дым от костра, спрашивает он. — Владелец. — О, царь во дворца, — тянет, весело улыбаясь и щуря яркие глаза, — Я как бы тоже владелец, но только по документам, — он тыкает пальцем на дверь мастерской и снова склоняется над костром, ставя на огонь жестяную банку с обломками какого-то металла, — На деле у нас равноправие с элементами флакеритаризма. Вспоминаю того самого долговязого парня в очках, которого обычно окликали этим странным «Флаке» и ухмыляюсь — да уж, он, как никто похож на местного узурпатора. Никак не могу перестать пялиться на паренька перед собой. Весь такой яркий, как вспышка, он приковывал внимание моментально и никак не отпускал. Сейчас, когда у меня есть на это время, могу подметить ряд деталей, на которые не обратил внимания раньше. Например, сейчас вижу в мочках его ушей шрамы — видимо, когда-то носил тоннели. Сейчас же, прямо поверх швов, в ушах были вставлены серебряные серьги-кольца. Обе руки целиком покрыты татуировками — правая минималистичными черными, а левая абстрактными цветными. Казалось, что ему настолько похуй на свой внешний вид, что он делал с собой все, что ему покажется плюс-минус интересным и визуально сумасшедшим. — Знаешь, мы с тобой до сих пор не знакомы, а я уже привыкаю на тебя снизу вверх смотреть, — звонко издал красноволосый, снова растягивая губы в хитрой улыбке. Сам не понимаю, что удивляет меня больше — двусмысленность произнесенной им фразы или легкость, с которой он ее сказал. Стараясь придать лицу более беспристрастный вид, представляюсь: — Рихард. — Пауль, — весело щурясь, отзывается мой новый знакомый, — Приятно познакомиться. Руку не жму, прости, — Пауль демонстрирует мне свои ладони, целиком измазанные в саже. Выдыхаю тихое «взаимно», но оно тонет в грохоте, создаваемом громогласно выбегающим из мастерской парнем, которому я уже дал мысленный позывной «кучерявый». Огромными шагами длинных ног он шумно топает к нам, на полпути бросая: — Съебался опять, не найдешь нигде, как барабашка. — Очень странные дела, ёпта, — буркнул Пауль в ответ на эту ремарку, — Кстати, знакомься, это Рихард, наш новый сосед, — указывает на меня и снова хитро ухмыляется, — Чуть не сбил меня несколько дней назад. Кучерявый переводит на меня флегматичный взгляд и протягивает руку. — Хуево сбил, получается. Шнайдер, — называется он, и я жму его сухую мозолистую ладонь, — Оливер про тебя рассказывал, это твой бар что ли? — Типа того. Понятливо кивнув, Шнайдер снова переключается на своего коллегу по мастерской. — Ты хули делаешь-то тут? — Аккум старый разъебал только что, вот, свинец плавлю, — отзывается Пауль глухо, цепляя банку за край какими-то увесистыми щипцами, чуть приподнимая, и изучает содержимое. — Ты долбаеб? Зачем? — комично высоким голосом восклицает кучерявый, закрывая рот и нос ладонью, — И почему без респиратора? — Я извиняюсь, — мотнув головой, произношу, — а зачем респиратор? Приглушенно от приставленной к лицу ладони, Шнайдер мне отвечает: — Пары свинца токсичные. Мои брови неконтролируемо ползут вверх. Надо бы что-то ответить, но никак не нахожусь, что именно. Замечаю, как начинаю делать все более короткие вдохи и виски сдавливает фантомное ощущение удушья. — Ага, настолько токсичные, что сейчас хуесосить нас начнут, — бубнит Пауль еле слышно, — Ну, во-первых — раз плавлю, значит, надо, — отвечает он Шнайдеру, продолжая заинтересованно наблюдать, как растекается по жестянке жидкий свинец, — Во-вторых — ладошкой ты все равно от этого не спасешься, Крис, а в-третьих — ну, молочка попьешь годок-другой, ничего страшного. Хочешь, на выходные в лес съездим, свежим воздухом подышишь. Отгоняю от себя клубы белесого едкого дыма, размахивая папкой с предписанием из клиники. К горлу подкатывает неприятное ощущение тошноты, а Шнайдер сбоку бормочет недовольно: — Я сейчас кому-то по роже съезжу. — Да ладно вам, чего вы мнительные такие, — Пауль беспечно отмахивается осматривая опешевших нас, — Со мной же нормально все, я не первый раз такое проворачиваю. — А кто сказал, что с тобой все нормально? — вырывается у меня недовольно. Шнайдер по левую руку от меня коротко посмеивается, не убирая импровизированной защитной маски из своей же ладони от лица, а красноволосый поднимает на меня все такой же смеющийся взгляд и с улыбкой замечает: — Ну, подъеб на троечку, если честно. — А это не подъеб, это констатация факта, — шелестит приглушенный голос кучерявого, отходящего на пару шагов назад, — Ладно, пойду я молока попью, правда. Как-то не очень люблю дышать ядовитыми парами, — повернувшись ко мне, он добавляет, поднимая ладонь вверх: — Приятно было познакомиться, Рихард. Тебе бы тоже советовал оставить его наедине с его маразмом и свинцовыми ошметками в банке. Пауль закатывает глаза и восклицает, смотря на удаляющегося в сторону мастерской друга: — Да не настолько же эти пары ядовитые, блять, не утрируй, — он переводит взгляд на меня и, замечая мою озадаченность, поясняет: — Они правда не токсичные. Ну, как… токсичные, конечно, но не настолько. Обычные ртутные градусники опаснее. Понятливо киваю, понимая, что вся моя маска невозмутимости скоро спадет. Может, я и правда мнительный — на фоне расслабленно плавящего свинец Пауля мой испуг выглядел бы, как минимум, неуместно. Но, знаете ли, безопасные явления громкими словами «токсичный» и «ядовитый» не называют. — Окей, я тоже пойду, — делаю свой голос максимально нейтральным, говоря это, — Увидимся еще. Разворачиваюсь и широкими шагами следую к двери в бар, слыша за спиной небрежное «ага», брошенное Паулем мне вслед. Ощущаю, как моя походка становится чуть торопливее, стоило мне попасть в помещение. Коридор, ведущий в зал, преодолеваю быстро, спешно распахивая двери. Олли за барной стойкой вздрагивает от моего резкого появление и с испуга принимается натирать полотенцем стакан еще усерднее. — Рихард, все нормально? — спрашивает немного взволнованно. — У нас молоко есть? — игнорирую его вопрос, нетерпеливо подходя к стойке. Оливер замирает, изучая меня недоумевающим взглядом. — Молоко? — переспрашивает. — Да, молоко. Обычное, — тараторю, сам не узнавая свой голос, и зачем-то добавляю: — Коровье. Попялившись на меня еще одно мгновение, Олли нагибается и открывает дверку мини-холодильника под стойкой. Минута — и он ставит передо мной белый бумажный пакет с характерными синими буквами на боковине. Беру спасительную тару в руку, торопливо откручивая крышку. — Спасибо, — бормочу, поднося упаковку к лицу и делая щедрый глоток. Не прекращаю пить молоко и по дороге до своего кабинета. Оливер, к счастью, лишних вопросов не задавал — видимо, привык к моим заскокам. Зайдя в кабинет, небрежно кидаю папку с врачебным предписанием на свой стол и запрокидываю голову, осушая пакет молока до конца. Не знаю, поможет ли мне это в реальности, но на самовнушение это точно влияет — давить на виски перестает, тошнота прекращается и я больше не боюсь дышать полной грудью. Сминаю пустую бумажную тару в руке и выкидываю ее в мусорную корзину у входной двери. Надеюсь, теперь все будет лучше. Широкий деревянный письменный стол с удобным кожаным креслом за ним — единственная атрибутика крутого начальника, занимающего этот кабинет. Возможно, когда я обустраивал эту комнату, такая мебель была лишь блажью — в самом начале рабочего пути в этом баре в своем кабинете я совершенно не сидел. Частенько суетился с Олли за баром, просто наблюдал за обстановкой в зале, перебрасываясь с крутившейся поблизости Эрин короткими фразами. Сейчас же мое желание выходить в зал в рабочие часы минимально, и намного роднее мне стало вот это самое мягкое кресло, рабочий ноутбук и разномастные бумажки со сметами, вычетами и прочей финансовой хуетой. Раньше я спихивал это на кого угодно, лишь бы не делать самому, а теперь все это выполнял лично, пусть и нехотя. Опускаюсь за стол, откидываясь на спинку любимого кресла и прикрывая глаза. Да уж, мой ритм жизни и правда другой стал. Настолько, что все эти инциденты, в которых фигурировал этот невозмутимый красноволосый самоделкин, выделялись на ее фоне как цветные акварельные пятна. Будь то авария или плавка токсичного металла на заднем дворе — все врезалось в память и запоминалось до каждой мельчайшей подробности. До сих пор перед глазами его беззаботное лицо вижу. Казалось, что никакие проблемы и удручающие мысли его голову и не посещали. Этот Пауль не боится ничего — ни потенциально опасных ситуаций для его жизни и здоровья, ни сумасшедших экспериментов, ни незнакомых людей. Говорит прямо, не стесняясь, делает то, что считает нужным. Он вообще знает, что такое «смущение» или нет? Перебарываю желание открыть жалюзи и кинуть взгляд в окно на задний двор — интересно, Пауль еще там или уже ушел? Невольно мой взгляд падает на торопливо брошенную на стол синюю папку с гербом моей клиники. Возможно, мне не хватало здоровой дозы похуизма, прямо как у моего нового знакомого. «Очень странные дела, ёпта», — вдруг отдается в моей голове его голосом. Ухмыляюсь, думая, а просто ли это — не задумываться о смысле каких-то поступков, просто жить, не оглядываясь по сторонам и не рефлексируя каждое свое движение? Так существовать и мыслить я давно разучился, намного проще все анализировать, пусть это и загоняло меня в огромное депрессивное болото. Отключиться бы, абстрагироваться от всего, что гложило и просто плыть по течению. Но зона комфорта на то так и называется, что вылезать из нее сложно. Сейчас мне комфортно то, что раньше бы показалось дико скучным. И это я не упоминаю о том, что сейчас делать вещи, в которых я раньше варился ежедневно, сейчас для меня каторге подобно. Раз уж я могу сам себе помочь и из этого состояния вытянуть, может, стоит рискнуть? Раньше я и правда жил совершенно по-другому, и ни одна негативная мысль мою голову не посещала. Как там врач сказал — «нужно делать то, что раньше приносило удовольствие и радость»? Ну окей, думаю, это будет несложно.***
Отблески неона уличных вывесок освещали своими цветными лучами салон моей машины, проносящейся мимо них. Громкость музыки была выкручена на максимум и била по ушам своими тяжелыми ритмами. Веду машину расслабленно, но куда именно еду, не знаю — маршрут в моей голове генерируется сам собой. Скорости прибавляю также автоматически — кажется, что от того, насколько сильно я вдавливаю педаль газа в пол, настолько границы моего же сознания размываются. Девушка на пассажирском сидении смеется и делает новый глоток из бутылки бурбона, предусмотрительно прихваченной мной из бара. Настолько спонтанно мы здесь оказались — после непродолжительной беседы, в которой так и сквозил вполне очевидный для нас обоих подтекст, я за руку потянул ее на выход к своей машине. Она хихикала и что-то пьяно щебетала, сжимая мою руку и впиваясь в нее своими острыми ноготками. Сейчас даже вспомнить не могу, как ее зовут. Диана? Дина? Делла? Впрочем, не так уж это и важно. Я же решил прожить денек из своей прошлой жизни, значит, будем действовать своими же старыми принципами до конца. Девушка легким движением руки отбрасывает каштановые с фиолетовым отсветом волосы назад, оголяя пышное декольте, и поворачивает лицо ко мне. Ловлю ее взгляд и улыбаюсь краем губ. За своим поведением она уже явно не следила — либо от количества выпитого, либо от собственной легкомысленности. Карие глаза, подведенные длинными черными стрелками, изучали меня хищно, а накрашенные темной помадой губы были приоткрыты, будто она хотела что-то сказать. Юбка сильно задралась, оголяя край чулок, но ей было как-то похуй. Она снова отхлебнула немного бурбона и произнесла, вытирая стекающую капельку алкоголя с уголка губ: — Зачем ты так много думаешь? — ей приходится перекрикивать раскаты музыки, чтобы говорить плюс-минус внятно, — Все твои мысли у тебя на лице написаны. Я уже знаю каждую из них. Снова улыбаюсь. Интересненько, что же она там на моем лице прочитала. Сажусь к девушке вполоборота, не забывая следить за дорогой, и спрашиваю: — И о чем я думаю? Заигрывающе закусив нижнюю губу, она хитро щурится и убирает бутылку с алкоголем в сторону. — Возможно, ты думаешь о том, куда же хочешь меня отвезти, — шумно выдохнув, начала размышлять девушка, — Или о том, что именно будешь со мной делать, когда мы приедем. Вообще мимо, но я одобрительно улыбаюсь ее словам. Не обязательно ей знать, что мне на нее настолько похуй, насколько высок процент алкоголя в ее крови сейчас. — Милая, ты не представляешь, как много у меня на тебя планов, — хрипло проговариваю, зная, что она услышит — девушка приближается, почти переползая на мое сиденье, и укладывает ладошку на мое бедро. Ее сладкое мурчание тонет в поцелуе, которым она касается моей тонкой кожи за ухом. Хотелось бы почувствовать хоть что-то, но мне ни приятно, ни противно. Мне никак. Девушка целует медленно, настойчиво и влажно, размазывая свою помаду по моей шее, а рукой поднимается все выше к паху. Откидываюсь на спинку сидения, расслабляясь и полностью отдаваясь ощущениям. Секса у меня не было сравнительно давно, и возбудиться от таких простых махинаций труда не составляет, даже если партнер не вызывает особого желания. Пока ее пальчики быстро следуют вверх и спешно расстегивают мою ширинку, я шумно выдыхаю. Грудью она прижимается к моему боку, а я задираю рукой подол ее платья, скользя легким касанием по голой коже на внутренней стороне бедра. Она шипит, рывком стягивая мои брюки и обхватывая пальцами член. — Покатай меня по городу, — говорит приторным голосом мне на ухо и склоняется ниже. Горячее дыхание опаляет мою оголенную плоть. Прикрываю глаза и выдыхаю с коротким стоном. Будем считать, что это такая терапия.
