Глава №3. Аэрозасранец, исхуйсство и цвет суеты
29 мая 2023 г., 00:56
Окно привычно открыто и поэтому в кабинете холодно — день сегодня не самый теплый, даже на апрельский мало похож. Ветер в мой кабинет проникал пробирающий до костей, влажный и въедливый, что удивительно, как я еще ледяной коркой не покрылся.
— …закуп сделали на всякий случай, мало ли. Ты так и не сказал, будем мы закрываться на ремонт или нет, поэтому…
Сам не помню, когда у меня появилась эта странная привычка — всегда открывать окна, стоит мне попасть в помещение, в котором мне предстоит провести более пяти минут. Погода на улице никогда значения не имела, зимой я тоже окна открываю, даже на ночь. Возможно, это как-то связано со слабо выраженной формой клаустрофобии — на меня давят стены, не хватает воздуха, и кажется, что открытые окна от этого ощущения спасают, впуская в комнату немного воздуха.
— …так что я подумала, что у Оливера спрашивать бесполезно, и решила сразу с тобой поговорить…
Меня за это не очень любили. В то время, когда мне жарко, остальным холодно. Сам не знаю, как так выходило, и как люди умудряются мерзнуть в очевидную жару, но суть такова. Со мной рядом надолго не задерживались — старались поскорее смотаться, лишь бы не задубеть от холода. Одна Эрин к этой моей привычке приспособилась. Ей периодически приходилось захаживать в мой кабинет на различного рода обсуждения рабочих моментов. Волей-неволей адаптировалась, закалилась. Ей это в плюс, а я, вот, страдаю.
— Рихард, ты меня слушаешь вообще?
На автомате киваю и перевожу пустой взгляд на Эрин, сидящую напротив. Не знаю, пыталась ли она скрыть свое недовольство — в любом случае, получается плохо. Брови сведены к переносице, губы дрожат, а маленькие, почти детские, руки сжимают подлокотники кресла так, что, кажется, я почти слышу треск ломающейся древесины. Нервно выдохнув, Эрин ерошит и без того лохматую рыжую челку, продолжая:
— Я говорила, что Том вчера последний день работал, а нового бармена мы пока так и не нашли. Резюме пришло достаточно, но я не хотела без тебя собеседования проводить.
— Зря, — коротко бормочу, прикрывая глаза, — Я тебе доверяю, можешь просто нанять любого, кто тебе понравится.
Зачем делать из этого такое событие? Бывает, люди увольняются. Найти замену труда не составляет, особенно когда такой бар, как наш, ищет бармена на хорошую такую, внушительную, ставку.
— Ну уж нет, — интонация голоса Эрин повышается, — Подобные решения так не принимают. Тем более, мне уже надоела твоя пассивность. Ты тут главный или кто?
— Я не против уступить титул «главного» тебе, Эрин, — выдавливаю подобие слабой улыбки.
— Не надо мне твоих титулов, — она машет в мою сторону рукой и спешно вскакивает с места, — Назначу на завтра несколько собеседований, но проведешь их ты. Понял?
Приподняв брови, смотрю на администратора. Та скрещивает руки на груди и сжимает тонкие губы, победно подняв подбородок.
— Ты меня так припугнуть хотела?
— Нет, я хочу, чтобы ты из этой безэмоциональной селедки обратно в моего друга Рихарда мимикрировал, — отчеканила девушка, с силой отпихнув от себя кресло и отходя к выходу из кабинета, — Подобная встряска тебя в чувства приведет. Включайся в работу давай, хватит хуй на все класть.
Пропускаю это мимо ушей, хотя Эрин крайне редко допускает в своей речи мат. Раз уж сказала — хотела подчеркнуть эмоциональную окраску своих слов максимально. Скептически поджимаю губы, потирая пальцами переносицу.
— А, то есть ты хочешь заставить меня возиться со стажерами в воспитательных целях, правда? — смотрю на свою подругу, уже стоявшую в дверях, и удивленно развожу руками, — Такого ты обо мне мнения значит, да, Эрин?
— Прекрасно ты знаешь, какого я о тебе мнения, Рихард, но ты уже надоел все портить своей кислой рожей, — бухтит, распахивая дверь и бросая напоследок: — Ты меня услышал? Завтра собеседования, готовься, начальник.
Вопреки ожиданиям, выходя, она не хлопнула дверью, а, напротив, аккуратно ее прикрыла, и почему-то это разозлило сильнее. Ее непоколебимая уверенность нервировала, даже сейчас, когда я проявлял по одной эмоции в три дня. Эрин, очевидно, перешла в наступление и всеми силами пыталась вытравить из меня мою же меланхолию большим объемом работы. Хмыкаю — что ж, посмотрим, получится ли это у нее. Мне в такие запары работать приходилось, что любой, даже самый людный и популярный алко-фестиваль покажется простой богемной вечеринкой с запотевшими хрустальными фужерами сухого вина. Таким измором меня точно не возьмешь.
Чувствую, духота усиливается, и меня бросает в едкий жар от подкатившего к горлу раздражения. Стягиваю рубашку и кидаю ее в сторону, оставаясь в одной футболке, и открываю окно настежь. Лишь бы стало прохладнее. Просто приоткрытой форточки теперь недостаточно — спасаясь от такой жары невольно начинаешь скучать по зиме, даже с ее грязным снегом и слякотью. Но и открытые окна плохо помогают, все-таки, температура на улице постепенно повышается, предвещая приближение долгожданного многими лета. Кондиционер я старался игнорировать по возможности — гудит, шумит и давит на мозги своим жужжанием. А за окном обычно тихо, слышно лишь шуршание автомобильных шин по асфальту и разговоры редких прохожих. Так было, по крайней мере, пока новые соседи не появились.
Самоделкины из этой мастерской — ребята шумные, долго догадываться до этого не пришлось. Почему-то, им было мало места в помещении, и они часто выходили на улицу. Галдели, смеялись, гремели каким-то барахлом, творили что-то безумное. С каждым разом я со страхом осознаю, что они настолько непредсказуемы в своих поступках, что постепенно перестают меня удивлять. К примеру, один раз я выглянул в окно и увидел, как Пауль, напялив оранжевую строительную каску, с разбега долбил головой бетонную стену. Видимо, каску на прочность проверял, не знаю. Чуть поодаль от него смеялся Шнайдер, а в дверях стоял привычно недовольный Флаке и что-то бормотал себе под нос. Это с трудом походило на адекватный трудовой процесс, и мне становилось все интереснее — чем таким они в этой мастерской занимаются? Со стороны их работа не похожа на ту, которая могла бы приносить мало-мальский доход. Они будто дурачились, воплощая в жизнь свои сумасшедшие задумки. Пауль так вообще в моих глазах приобретал все больше и больше общих черт с чокнутым профессором из всем известного мультика. Осталось только волосы перекрасить и белый халат нацепить.
Этот красноволосый безумец удивлял все больше с каждым днем — какой-то неприкрытой и немного даже трогательной непосредственностью, приветливостью, огнем в глазах и дикой вовлеченностью. Ни разу не видел его не в движении. Он постоянно что-то делал, искал, перетаскивал, в общем — на месте не стоял, находя себе дело буквально из воздуха. Его коллеги в половину не так продуктивны, как Пауль — в сравнение, их на заднем дворе я видел вдвое реже. А он же, казалось, был везде, иногда я даже фантом его звонкого голоса где-то у нас в баре слышал. На фоне моей немного тусклой и серой повседневности он действительно выделялся. И не только поведением — внешне он все еще продолжал косплеить мем «дьявол, одетый в сраку» и мне было не понятно, как он вообще умудрялся напяливать на себя столько несочетающихся между собой вещей и где он их в принципе находил. Этот Пауль и правда очень странный.
Слава богу, хоть свинец на заднем дворе он больше не плавил. После того инцидента мы с Паулем больше не общались больше пары минут, но он всегда приветственно махал рукой, улыбался и весело здоровался первым, завидев меня издалека, а после отпускал пару шуток и удалялся, будто его и не было поблизости. Я бы вряд ли мог переступить через себя и поступить так же, и поэтому я так благодарен, что он делает это сам. Наблюдать за ним интересно, все-таки. Хочется разгадать его, понять, почему он такой, а лишать себя удовольствия решить эту головоломку из-за своей же гордости не хочется.
Не могу сдержать горькой усмешки. Я неиронично наблюдал со стороны за малознакомым, подозрительным и странным пареньком, будто совершенно не мог от этого удержаться. Думалось, что если буду посматривать за ним — пойму мотивы поступков, разгадаю, о чем думают эти яркие смеющиеся глаза. А, может быть, даже научусь у него чему-то. Но ответ по итогу был один — моя жизнь настолько застоялась, что стоило на горизонте появиться человеку, который хоть чуть-чуть выделялся из общей бесцветной канвы моего существования — так я сразу прилип глазами, как идиот. Подзатыльник самому себе отвесить хочется, как какому-то шебутному подростку, сталкерящему одноклассницу по приколу. Это даже в каком-то смысле стыдно — неужели я настолько глубоко в этой яме погряз? Мои недавние попытки жить прошлой жизнью успехом не увенчались — антидепрессанты от выпитого алкоголя подействовали прямо противоположно, а из квартиры своей ночной спутницы утром я сваливал на таких скоростях, что разве дверные косяки своей рожей не собирал. Так что, отвечая на вопрос выше, все, что могу сказать — да, Рихард, погряз.
Слышу за окном уже знакомый хлопок тяжелой железной двери и привычную возню, сопровождаемую короткими смешками и тихим шушуканьем. Выглядываю, чуть отодвинув пальцами створки жалюзи. Пауль, вновь надевший на себя какие-то пестрые потрепанные шмотки, и измученный, но веселый Шнайдер тащат какую-то странную округлую решетчатую хуйню, по пути смешливо переговариваясь о своем. Отхожу от окна, опускаясь в кресло, и очень надеюсь, что особого шума от них не будет хотя бы сейчас. Никакого желания слушать их звуковую атаку у меня нет, и возможно, мое глупое желание наблюдательства поугаснет, если я отгорожусь от них по максимуму. Но выбора, видимо, мне никто предоставлять не собирается — благодаря открытому окну их разговор прекрасно слышно в моем кабинете.
— …я тогда и сматерился первый раз. Меня отец тогда так ремнем отпиздил, до сих пор помню, — кряхтит Пауль, завершая рассказ какой-то невероятно интересной истории.
— О, знакомая ситуация, — отзывается голос Шнайдера, — У меня же брат мелкий в садик начал ходить зимой. Вот, нахватался там. Пока не матерился, конечно, но услышал от кого-то фразу «закрой рот»…
— От воспиталки, наверное, — участливо проговаривает его собеседник.
— Скорее всего, но не суть. Сейчас в его присутствии невозможно разговаривать даже. Только начнешь, он говорит «Кристоф, закрой ты рот» и не отъебется ведь, пока не замолчу.
Слышу, как Пауль, посмеиваясь, произносит:
— Ну и правильно, чтоб не пиздел много.
— Ага, только он и матери теперь так говорит.
Их общий мягкий смех сливается в один звук и заполняет собой весь мой кабинет, будто они переговаривались прямо тут, в моем баре. Окно, конечно, надо бы закрыть — спокойно поработать они мне точно не дадут, да и подслушивать чужие разговоры, как минимум, некрасиво. Тянусь руками к створкам, чтобы поскорее их захлопнуть, но с улицы вновь начинают доноситься звуки. Сначала ритмичный стук молотка о какой-то металл, а после — недовольный голос Пауля:
— Да хули ты делаешь-то? — ворчит он, и я буквально вижу перед глазами, как его лицо снова озадаченно вытягивается, а руки красноречиво упираются в бока, — Аккуратно надо, он же сломается, — ответа со стороны Шнайдера не следует, а стук молотка продолжается. Красноволосый шумно выдыхает — так, что я удивляюсь, как у меня стекла в окне не запотели, и говорит так же хмуро: — Дай сюда, бестолочь.
— Кто еще тут бестолочь? — только эта ремарка смогла вывести Шнайдера из равновесия.
— Кто, я что ли? — передразнивает Пауль интонацию товарища, — Короче, придерживай вот тут, я бить буду. Да не ссы, я молоток в руке чаще, чем член, держу.
— По тебе видно, — бубнит кучерявый, и я не могу сдержать короткого смешка, — Блять, в прошлый раз подобная ситуация закончилась тем, что ты мне по пальцам со всей силы зарядил молотком.
— Это было давно и неправда, — отвечает Пауль беспечно, — Держи давай.
На этой веселой ноте я все-таки захлопываю окно и отхожу к столу, желая приступить к работе. Однако звуки не прекращаются, просто становятся чуть приглушеннее. Все еще слышу их тихую, на этот раз неразборчивую, перебранку и сопровождающий ее металлический стук молотка. Под этот аккомпанемент и с назойливой мыслью приобрести в ближайшее время беруши я приступил к работе.
***
Любая работа с бумажками всегда дается тяжело, даже в приподнятом настроении возиться с этим скучно. Сижу, пялюсь на белые листы, покрытые черными буквами и цифрами, и буквально ощущаю, как мой мозг в черепной коробке растекается в лужу. Вяло и без энтузиазма, работа все равно продвигалась, можно уже за это спасибо сказать. Раньше я бы рассмеялся в лицо тому человеку, который мне скажет, что я в рабочее время буду сидеть в кабинете, обложившись этой сучьей бюрократией, и заниматься чем угодно, лишь бы в зал не выходить. Спихнуть все на Эрин, естественно, проще — она этим занималась всегда с удовольствием. Но сейчас и бумаг больше стало, да и администрароша, решившая меня перевоспитывать, этому спихиванию работы больше не поддастся. Поэтому нужно все брать в свои руки — сотрудник уволился, большая часть расходников к концу подходит, да и с ремонтом уже решать что-то надо. Тилль уже давно прислал мне контакты тех ребят, которые его салон ремонтировали. Цифры этого номера телефона, сброшенного сообщением в мессенджере, каждый раз меня как огнем обжигали, стоило мне ненароком на них наткнуться. Глупое и даже немного по-детски плаксивое «не хочу» в висках эхом отдавалось, будто меня насильно заставляют делать что-то неприятное. Морщу нос, а все мое нутро сопротивляется одной только мысли о выходе из зоны комфорта хотя бы на шаг. Все внутри плакало, завывало и просило лишь банального простого спокойствия — просто отъебитесь от меня, прошу. Странно даже, что вот так мое мировоззрение перевернулось — когда-то мечта, которую я лелеял, стала предметом такого лютого отторжения, что страшно немного. Мало ли, что в мою больную голову взбредет, например, завтра. Вдруг я бар захочу закрыть, лишь бы чувствовать себя плюс-минус спокойно. Вытряхиваю эту мысль — даже думать не хочу об этом. Сопротивляться самому себе, бороться со своими же мыслями и чувствами я уже и правда привыкаю, так что справимся как-нибудь. Спустя час унылой и монотонной работы начинаю ощущать, как и без того не покидающая меня усталость усиливается, сковывая по рукам и ногам своими тяжелыми наручниками. Еще курить хочется — к слову, это желание меня тоже редко надолго покидает. Медленно поднимаюсь и подхожу к окну, выглядывая на улицу. Видимо, наши шумные соседи удалились — их приглушенного галдежа не слышал давно, да и не территории двора их не видно. Выдыхаю расслабленно, понимая, что смогу спокойно покурить, и следую на улицу. Долгожданная тишина на улице ожидаемого покоя не дарит — выйдя, наблюдаю вполне красноречивый бардак возле дверей мастерской. Значит, они еще планируют вернуться. Морщусь и прикуриваю, осматривая разбросанное по асфальту барахло. Старая канистра с остатками бензина на дне, два молотка разной степени разъебанности, шуруповерт, несколько защитных оранжевых очков на ступеньках, а в центре этой вакханалии стояло непонятное сооружение, предназначение которого мне мало понятно. Круглая металлическая решетка, похожая по форме на черепаший панцирь с деревянным пропеллером внутри, а с внешней стороны этой странной конструкции крепился корпус какого-то механизма, похожего на бензопилу. И что это за изобретение из говна и веток? «Раз делали, значит, надо» — отдается в моей голове звонкий голос Пауля, будто эта реплика может объяснить мне хотя бы половину. Затягиваюсь сигаретой и зачем-то пожимаю плечами, сопровождая свои же мысли этим жестом. Не успеваю отвернуться, как дверь мастерской снова громко хлопает — я этот звук теперь из тысячи узнаю. По ступенькам крыльца торопливо семенит Пауль, то и дело ударяя себе по щиколоткам ножками старого деревянного стула, который тащит в левой руке, а правой придерживает, плотно прижимая к груди, два баллончика, очевидно, с краской, какое-то приспособление, похожее на ручной термометр, и огромных размеров пластиковый шприц. Стул он ставит рядом со своим странным изобретением, а остальное небрежно кидает на бетонные ступеньки рядом с защитными очками. Подавить короткую ухмылку не могу — Пауль, осматривая учиненный им бардак, вновь озадаченно упирает руки в боки. Его образ в моей голове так сросся с этим жестом, что не могу не улыбнуться тому, как он предсказуем. Видимо, услышав мой смешок, парень поворачивается ко мне. Хочу ударить самого себя по лбу, что так бестолково себя выдал. Пауль же смотрит мне в глаза и привычно добродушно улыбается, громко говоря: — О, Рихард, можешь мне помочь? Ничего себе. Подобного я еще от него не слышал. Выпускаю сигаретный дым через нос и спрашиваю: — Зависит от того, с чем именно надо помочь. — Вот эту хуету поднять и на стул поставить, — он указывает жестом на это непонятное сооружение позади, — Я его один хоть и подниму, но на стул аккуратно поставить точно не смогу. Безразлично хмыкаю и кидаю сигаретный бычок в урну. Тяжелой эта штука не выглядит, но отказать Паулю не могу. Хочу потешить свой глупый интерес и понаблюдать за этим странным человеком вблизи. Тем более, обстоятельства намного интереснее — в работе человек лучше раскрывается, особенно если он своим делом по-настоящему горит. Коротко кивнув, выхожу из тени козырька над дверьми бара и иду к Паулю навстречу. Обхватываю пальцами прутья железной решетки и рывком приподнимаю сооружение с земли. Пауль засуетился — не успел вовремя отреагировать на мои отрывистые движения. Торопливо обойдя меня сбоку, он помог приподнять и впрямь не самую легкую конструкцию, а ногой придвинул ближе стоявший чуть поодаль стул. Опуская этого странного металлического франкенштейна из решетки на подставленную мебель, проговариваю вопросительно: — Это что вообще? — Аэрозасранец, — с лучезарной улыбкой и сквозившей в звонком голосе гордостью отзывается парнишка и скрещивает руки на груди, осматривая водруженную на стул конструкцию. Встретив мой вопросительный взгляд, он поясняет: — Ну, аэроранец, то есть. Название рабочее, не переживай. Да уж, никак иначе, как «аэрозасранец» эту хуету и не назовешь. Уголки губ невольно растягиваются в улыбке, пока я наблюдаю за суетящимся поблизости Паулем. — И где ты его взял? — не могу перестать задавать вопросы. — Обижаешь, — тянет тот, хватая со ступенек шприц и отходя к стоящей поодаль канистре, — Сам сделал почти целиком. Мотор — от старой бензопилы взял, пересобрал малеха. Планшайбу сам точил, и винт тоже, — он касается пальцами деревянного пропеллера, от чего тот приходит в движение и делает пару оборотов, — Корпус только не я варил, а Шнайдер. Кстати… — Пауль осекается, хмуро осматривая решетчатый панцирь. Подняв руку, он сжимает ее в кулак, выставляя большой палец и мизинец, и приближает ее к одному из отверстий в решетке. Его рука с оттопыренными пальцами беспрепятственно проходит между металлическими прутьями и парень, сделав какой-то вывод, пожимает плечами: — Ну ладно. — Значит, ты не можешь рассчитывать на стопроцентное авторство изобретения? — шутливо откликаюсь, вызывая вопросительно-удивленное «чего?» со стороны Пауля, — Ну, раз корпус Шнайдер делал. Получается, не только твое это детище. — Ага, сейчас, — возмущенно бормочет, возвращаясь к ступенькам, — План-проект полностью мой, между прочим. Ну, если это так важно, то я сейчас его заебашу в… — Пауль поднимает баллончик с краской и рассматривает его, выискивая название цвета, — «цвет суеты». Это какой? Погоди. Лицо красноволосого парнишки вновь забавно вытягивается и он отходит к мусорным бакам, попутно щелкая крышкой баллончика. Перестать наблюдать за ним невозможно, прямо как за каким-то милым животным в зоопарке. Представляю, с каким именно зверем он у меня ассоциируется, и в голове всплывает образ шебутного, неугомонного енота, то и дело бегающего с места на место и творящего разный беспредел. Снова ухмыляюсь, смотря за Паулем, нажимающим на кнопку баллончика и оставляющим на зеленой поверхности бака яркий розовый след. — Так вот ты какой — «цвет суеты», — поворачиваясь ко мне, говорит парень, а я киваю ему в ответ, будто этот вопрос меня и вправду интересовал, — Ну, хорошо, заебашу в розовый, вообще декаданс будет. Странное у него представление о декадансе, раз он называет этим словом свое странное изобретение с рабочим названием «аэрозасранец». Тем более, покрашенное в розовый. — А зачем тебе аэроранец, кстати? — проговариваю, вопросительно хмуря брови. — Как «зачем»? — Пауля искренне удивляет мой вопрос, будто такая вещь, как аэроранец должна быть в каждом доме, — Я его надену, встану на скейт, заведу и поеду. Для того, чтобы передвигаться, не надо будет никаких сил прилагать, — он откладывает краску «цвета суеты» и снова хватает брошенный ранее на землю шприц, — Зимой, соответственно, на лыжах буду так ездить. Сейчас мы в него бензинчика зальем и завести попробуем. Бенза с фургона я уже немного слил — слава болтам и гайкам, Флаке не заметил. Пытаюсь представить его с «аэрозасранцем» за спиной на улицах, проносящегося на скейте мимо удивленных прохожих. Пока я рисую в голове эти забавные картинки, Пауль садится на корточки и протискивает длинный шприц в горлышко канистры, набирая бензин. Заполнив его целиком, он встает и возвращается к своему железному и бесполезному детищу. Подхожу на шаг ближе и наблюдаю, как он ловко откручивает крышку бензобака, и не могу сдержать себя от нового саркастичного вопроса: — А в «цвет суеты» ты это покрасишь, чтобы тебя и обломки этой херни спасателям легче обнаружить было в случае чего, да? Парень поднимает на меня веселый взгляд и отвечает, обнажая зубы в широченной улыбке: — Шаришь. Дверь позади меня снова с грохотом закрывается, вынуждая повернуться на звук. Вижу, как из мастерской выходит Шнайдер, с полуулыбкой переводя взгляд с Пауля на меня и обратно. Медленно подойдя ко мне, он протягивает руку для рукопожатия. Молча приветствую его, слыша сбоку все такой же развеселый голос красноволосого: — О, Крис, а у нас в панцире дыры не слишком большие? — на этот вопрос Шнайдер не отвечает, лишь флегматично смотрит на Пауля, поднимая руку и складывая ее в уже знакомом мне жесте, с оттопыренными мизинцем и большим пальцем, и подставляет ее к одному из отверстий в решетке, — Не, я понимаю, что по стандарту, я проверял. Просто мне башку не снесет, если с винтом что-то случится? — Ну, если ссышься — можно еще через одну приварить, — отвечает кучерявый наконец, убирая руки в карманы, — Можно через две даже, там обрезки остались. Заводил? Пауль отрицательно мотает головой, продолжая суетиться вокруг аэроранца. — Нет, меня Рихард отвлек. — Чего? — возмущенно крякаю, услышав такое чудовищное ложное обвинение и свое имя, в нем фигурирующее. — Не обращай внимания, он в своем мире, блять, живет, — машет рукой в его сторону Шнайдер, — Как он и тебя в это безумие затащить-то успел? — Сам не знаю, — отвечаю в тон Шнайдеру, — Он меня помочь попросил, а теперь я от него уйти никак не могу. Умолчим о том, что я не особо-то и пытался от него уйти. Но Шнайдер согласно кивает и тянет понятливо: — О, да, он со всеми так — сначала просит помочь, а потом не отъебывается. Привыкай, — он легонько бьет меня локтем в плечо, — Пауль как СПИД — навсегда в твоей жизни. Не знаю, как на это реагировать — пугаться или радоваться. Звучит угрожающе, надо признать, но никакого отторжения от этой мысли почему-то не испытываю. — Готовы? — вдруг раздается голос Пауля совсем близко. Он в пару шагов подходит к ступенькам и поднимает с них защитные очки. Одни парень вручает мне, вторые — Шнайдеру, а третьи напяливает сам. Хорошо, что они хоть какую-то технику безопасности соблюдают. Спешно надеваю очки и наблюдаю, как Пауль подходит к «аэрозасранцу» и рывком дергает за тросик стартера бывшей бензопилы. С диким шумом механизм заводится, лопасти винта начинают быстро вращаться, поднимая вокруг столбы пыли, как от урагана. Шнайдер по правую руку от меня бубнит удивленное «охуеть», а Пауль, не скрывая своего дикого энтузиазма, подпрыгивает на месте и снова возвращается к ступенькам. Схватив с крыльца инструмент, напомнивший мне ранее ручной термометр, он обходит аэроранец и становится прямо перед вращающимся винтом. Потоки воздуха, исходящие от лопастей, настолько сильные, что паренька чуть не сносит с места. Красные волосы растрепываются еще сильнее, а одежда, на несколько размеров больше положенного, развивается как флаг на параде, обтягивая его хрупкое тело. Пауль улыбается и раскидывает руки в стороны, демонстрируя знаменитую сцену из «Титаника». Замечаю, что снова невольно улыбаюсь, наблюдая за его дурачеством. Такой искренней и неприкрытой радости я не видел прежде, не говоря уже о том, насколько давно я сам испытывал подобное. Эта эйфория, настолько мощная и заразная, казалась даже немного поддельной — нельзя же радоваться чему-то вот так сильно. Пауля осчастливило то, что мотор старой бензопилы завелся и заставил вращаться самодельный, выточенный из дерева, винт. Так это странно и так завораживающе. Тем временем, закончив праздновать, Пауль вспоминает про неизвестное мне устройство, которое прихватил заранее. Пискнув кнопкой сбоку, он включает его и на вытянутой руке приближает в лопастям винта. В попытках измерить какой-то показатель он проводит некоторое время — каждый раз, смотря на экранчик прибора, он недовольно цокал и вновь вытягивал руку. Либо цифры его не устраивали, либо поймать их не получалось вовсе. Предприняв еще пару попыток, Пауль мотает головой и выходит из-под потока воздуха. — Пиздец там холодно, — бормочет, растирая плечи ладонями, и семенит к нам. — Что тахометр показал? — заинтересованно спрашивает Шнайдер, пропуская мимо ушей предыдущую реплику. — Нихуя, я не попал. Вращается, по ходу, слишком быстро, — он становится рядом со мной, и мне кажется, что я даже замечаю пару снежинок на его ресницах — настолько замерзшим он выглядит, — На, попробуй сам. Кучерявый забирает из его рук тахометр и шагает на место Пауля. Все повторяется вновь — писк кнопки включения, вытянутая рука, приближенный к винту прибор и недовольство зафиксированным показателем. Вдруг чувствую, как ледяная рука Пауля касается моего предплечья, а звонкий голос на ухо проговаривает: — Отойди чуть-чуть, вдруг винт рванет. Приподнимаю брови и ухмыляюсь, послушно делая пару шагов назад. Сам же Пауль остается стоять на месте, будто вокруг него есть какое-то защитное поле, и разорвавшийся винт ему травм не нанесет. — А сам отойти не хочешь? — проговариваю вопросительно. — Да что мне будет-то? Я неприкасаемый, — отшучивается, кидая очередную лучезарную улыбку через плечо. Да-да, помню, ты живучий и тебе «пару раз руку чуть не отпилило». Покачиваю головой, а Пауль все также пристально наблюдает за Шнайдером и, казалось, искренне переживает из-за того, что у его друга никак не получается измерить частоту вращения пропеллера. — Глуши, — перекрикивает звук работы старого мотора Шнайдер и поднимает руку вверх. Пауль быстрым шагом приближается к этому самопальному летательному аппарату и глушит его, с предвкушением в голосе спрашивая: — Измерил? — Хуй-то там, — кучерявый тоже подходит ближе к аэроранцу и протягивает Паулю так и не выполнивший свое предназначение тахометр, — В него не попадешь. И руки у меня замерзли. — Ну похуй тогда, — отзывается тот простодушно и машет рукой в сторону внимательно изучающего винт Шнайдера, — Сейчас я проедусь на нем, скейт найду только. Уже хочу подать голос и сказать, что это не самая лучшая идея, как за меня это делает Крис. — Нихуя. Ты из чего винт точил? — смотрит на Пауля испытующе. Услышав наивное «из липы» в ответ, он разводит руками: — Из хуипы. Смотри, — поддев пальцем край одной из лопастей, он с легкостью отделяет от нее крупную и острую щепку, — А это он всего пять минут работал. Надел бы ты его — и эта херота в твоей безмозглой и больной башке оказалась бы, столяр ты недоделанный. Мое сознание вновь рисует красочные картинки, но на этот раз перед глазами вижу разорвавшийся на щепки винт. Трясу головой, освобождаясь от этих мрачных мыслей. — Да блять, липу точить проще, — потирая затылок, отзывается красноволосый. — Ага, ломается она тоже пиздато, как я погляжу, — бормочу себе под нос приглушенно, вызывая у несколько уверенных согласных кивков Шнайдера и нервный смешок Пауля. Тот отворачивается и вновь принимается бесцельно суетиться, то хватая какие-то вещи в руки, то тут же их бросая обратно, попутно бубня что-то про «переточу винт», «из березы надо было» и «ну, хоть руку набил». Со стороны казалось, что он сам не знает, за что хвататься, но ничего не делать попросту не может. Наблюдаю за этой бесцельной суетой — теперь понятно, почему он выбрал для сооружения именно ту розовую краску — и совершенно не замечаю подошедшего ко мне Шнайдера. Когда он заговаривает, невольно вздрагиваю. — Переубеждать его бесполезно — все равно все по-своему сделает, — размышляет кучерявый, — Он никого не слушает, даже самого себя зачастую, — поворачиваюсь к нему и смотрю вопросительно, на что Шнайдер добавляет: — Прости, ты на него, как на долбаеба смотришь просто. Нет, он такой и есть отчасти, конечно. У него мышление вообще по-другому работает, тут только привыкать надо. Не думал, что мой взгляд со стороны выглядит именно так. Решаю спросить: — Что, он даже к вам не прислушивается? — Не, его переубеждать — только время тратить. Направить или в плюс-минус адекватных рамках его сдержать мы можем, конечно, — парень пожимает плечами, — но в остальном — живет по принципу «все на похуе». Сам удивляюсь, как он до этого возраста дожил и пару пальцев себе не отхуячил — каких только ситуаций не было. Заинтриговал, конечно. Представить, какие же ситуации уже успели с ними случиться, достаточно жутко — подобный ритм жизни обычно ничего хорошего в себе не несет. Наверняка, пару раз было такое, что их сооружения и впрямь взрывались, нанося увечья. Хорошо, хоть незначительные, судя по тому, что они оба стоят тут, целые и невредимые. Только хочу спросить у Шнайдера еще что-то, как слышу очередной хлопок железной двери мастерской и последовавшее за ним недовольное: — Вы работать сегодня планируете или что? На пороге я вижу Флаке, сутуло перешагивающего через разбросанное барахло и спускающегося к нам. В моей голове проскальзывает непрошенная ассоциация — сейчас, из-за сгорбленных плечей, телосложения и серых потрепанных шмоток, он напомнил мне червя из «Людей в черном». За одним лишь маленьким исключением — персонажи фильма были жизнерадостными, а у этого недовольство с лица, казалось, никогда не исчезало. Пока он медленными шагами преодолевал ступени, Пауль, встрепенувшись, весело выдал: — Флаке, он завелся! — Ага, и осколками от винта нам чуть головы не посносил, — дополнил сказанное Шнайдер. А Флаке, казалось, дела с аэроранцем не особо и интересовали. Он поморщился, повел тощими плечами, будто сбрасывая с себя какие-то неприятные ощущения, а на сказанное ответил резко и ожидаемо сердито. — Меня мало волнует, какой хуетой вы на этот раз страдаете, — гнусаво ворчит, подходя ближе, — Лишь бы работали. Чего вы не делаете, к слову. — Да успеем мы все, куда ты так торопишься только, — Пауль наконец выпрямляется и разминает явно затекший позвоночник. Красноречиво надвинув на глаза сползшие толстенные очки, Флаке убийственно стрельнул взглядом в своего коллегу, после чего повернулся ко мне. Почему-то, внутри мелькнула слабая тень страха — будто я вновь оказался в школе и меня вызвал к доске нелюбимый учитель, которому я не был готов сегодня отвечать. — Ты же владелец бара, да? — спрашивает, протягивая руку, которую я незамедлительно жму, — Надеюсь, они не сильно мешают. Я иногда себя батей с двумя бешеными пиздюками ощущаю — за ними следить невозможно просто. Говорит неожиданно вежливо, что даже хочется как-то подшутить, но я сдерживаюсь. — Поверь, если бы мы ощущали действительно сильный дискомфорт — вы бы уже об этом знали, — проговариваю задумчиво, вспоминая, как Эрин, в особо гневном настроении, могла разогнать любую шумную толпу. Расцепив ладони с Флаке, представляюсь: — Рихард. — Ага, я знаю, этот рассказывал, — кивнув в сторону вновь занятого чем-то невероятно увлекательным Пауля, отозвался тот, — Я Флаке. Киваю, умалчивая о том, что заочно я с ним уже давно знаком. Меня больше интересует, чего же такого Пауль мог обо мне рассказать? Наверное, про аварию или мои тщетные попытки отвезти его в больницу. — Винт нахуй, — доносится до меня бубнеж красноволосого. Поворачиваюсь и вижу, как тот снимает с устройства отсоединенные лопасти и небрежно бросает в мусорный бак, — Так и знал, что надо из березы точить. — Пауль, пожалуйста, успокойся уже, — вымученно проговаривает Флаке, — Когда эта твоя гиперфиксация кончится только. — Не понимаешь ты нихуя, — отмахивается Пауль, — Работа же делается, мы ни одного заказа не просрочили, к твоему сведению, только ты, почему-то, никак этого замечать не хочешь. А это, — он любовно обводит руками решетчатый панцирь сооружения, — искусство. Я бы даже сказал — исхуйсство. Знакомое слово опаляет мое сознание ярким пламенем. Перед глазами возникает черная матовая стена с белым абстрактным узором и неаккуратно выведенной надписью «исхуйсство» вверху. Вдруг для меня многое начинает сходиться. — Постой, — хмурю брови, вспоминая, какую именно характеристику мне выдал Тилль, — То есть, это ты — «головастый парень, академиком бы стал, если бы с панками не связался», да? В меня упираются три взгляда — Флаке и Шнайдер смотрят непонятливо, а Пауль привычно смешливо. Но на этот раз в его глазах загорается еще какой-то, пока не разгаданный мной огонь. Казалось, что он нашел ответ на какую-то сложную загадку. Или же одно из его новых безумных изобретений заработало. Покачав головой, но произносит: — А ты «охуенный друг со своим баром — пиздаче бухла, чем у него, ты нигде не попробуешь»? — да уж, узнаю манеру речи Линдеманна, — Я тебя сразу признал, слишком уж под описание подходил. А они мне не верили, — кинув пару победных взглядов на своих друзей, Пауль выпаливает, забавно всплескивая татуированными руками: — Видели? Земля все-таки круглая. — Я бы напомнил тебе, сколько раз ты в подобных ситуациях ошибался, но не стану, — выдыхает Шнайдер флегматично, пропуская мимо ушей приглушенное «ни разу», брошенное вновь нашедшим какое-то занятие Паулем, — Как там Тилль? Пиздатый он мужик, жаль, общаться с ним перестали. — Да по-старому — все так же с Анной каждый день, как на тропе войны, — красноволосый посмеивается, а Флаке и Шнайдер снова удивленно хмурятся, поэтому поясняю: — Они же развелись. — Чего? — отзывается Флаке, — А такими голубками казались. Чего случилось-то? Отмахиваюсь, не желая об этом разговаривать Это, все-таки, не мое и не их дело. — Долгая история, — прячу руки в карманы, вспоминая, о чем хотел с ними поговорить. Видимо, вот он — момент, когда я наконец должен принять решение, — Вы же им салон делали?***
Не знаю, верно ли поступаю. Уверенность вообще та еще шаболда — осчастливив своим присутствием, испаряется, будто ее и не было и оставляет после себя лишь легкий флер надежды на удачу. Каждый раз сталкиваться с этим неприятно. В моменте тебе кажется, что ты все делаешь верно, а стоит пройти паре десятков минут, как это чувство исчезает. А сейчас, когда я уже давно не выходил из мучающего меня состояния под кодовым названием «я нихуя не понимаю», такая карусель ощущалась в разы острее. Мы договорились о ремонте. Сегодня они приходили осматривать помещение. Обсуждали какие-то рабочие моменты на неведомом мне языке с примесью вполне доходчиво понятного мата, задавали мне вопросы, ответы на которые я с трудом находил в своем больном, заточенном на барное дело и бизнес, мозгу. Флаке делал наброски на бумаге и единственный из троих спрашивал меня о чем-то плюс-минус понятном — какое помещение я хочу получить на выходе. Странно, но при всем их немного небрежном и безумном поведении, от них веяло профессионализмом. Они меня понимали, делали интересные предложения, не усложняли. Но меня никак не могло покинуть какое-то дикое недоверие. И самым главным объектом моего недоверия был Пауль. Хотелось схватить его за плечи и спросить: «Кто ты, блять, такой?» Он — кто угодно, но не среднестатистический человек. Не знаю, умалишенный, сбежавший из лечебницы, а может, гуманоид, насильно удерживаемый для опытов. В конце концов, блять, он — Мэри Поппинс, которая только что сюда на зонте прилетела. Но этот Пауль точно не простой человек, каких тысячами на улицах встретить можно. У него не просто мышление по-другому работает — он сам живет по каким-то абсолютно нереальным принципам. Думаю, что не могу быть на сто процентов уверен, что мой бар не взлетит на воздух, когда Пауль переступит его порог с инструментами в руках. Ощущение, что я нанимаю на работу пятилетних детей, меня не покидало именно из-за него. Решение закрыть бар на ремонт принялось само собой, спонтанно, и опыт наблюдения за их работой над «аэрозасранцем» мне в этом помог. Я подумал, что так будет лучше. Как бы сказала моя бабуля — «от греха подальше», мало ли, как себя эти самоделкины еще проявят. И если мой бар реально взорвется, хоть посетители не пострадают. Ну, а венчала эту невероятную кавалькаду моих заебов вполне устоявшаяся, но уже перелезающая через все мыслимые и немыслимые рамки усталость. Мне просто хотелось, чтобы от меня отъебались. Ремонт будет? Будет. Похуй на доверие выполняющей заказ стороне, лишь бы свою работу сделали. Я уже даже не надеялся, что открытие долгожданной лаунж-зоны как-то подстегнет меня и заставит снова загореться этим делом, я хочу только одного — спокойствия. Чтобы мою голову покинули мои же мысли, чтобы перестали одолевать меня постоянным «надо что-то делать», как настырный рой пчел. Как только второй этаж будет сделан, мы откроемся — мне станет легче. Почему-то я уверен в этом на все сто, но на подкорках сознания жужжало понимание, что закончится этот заеб — появится новый. Пока я тешил себя лишь тем, что мне станет легче, стоит ремонту завершиться. Друзья ожидаемо мою неуверенность развеять не смогли. Олли пожал плечами, говоря, что «раз Тилль им доверяет — значит, есть за что» и «у нас нет никакого повода в них сомневаться». Эрин же и до этого меня ебнутым считала, а после сегодняшнего и вовсе начала задумываться о вызове мне неотложки. Ей еще новость о закрытии на ремонт не по душе пришлась, а когда уж она узнала, кто за дело возьмется — так вообще чуть в осадок не выпала. Хорошо хоть, промолчала, я догадываюсь, что именно она хотела бы мне сказать. Лишь смотрела коршуном и ждала приближающихся собеседований — думала, для меня это будет хорошим наказанием. В принципе, она оказалась права. Из пяти собеседований, запланированных на сегодня, я провел пока только два, и уровень моей усталости уже стремился к бесконечности. Я даже лиц и имен потенциальных барменов толком не запомнил. Можно было бы упростить себе жизнь и взять просто первого попавшегося, но мне пока не настолько похуй на все. Поэтому я решил провести все пять собеседований и выбрать кого-то относительно сносного из них. Все равно время на обучение у нас есть, а у меня желания проводить собеседования еще и завтра абсолютно нет. Но, нужно признать, собеседовал я быстро — гонял по теории, как препод из универа. Спрашивал, например, чем отличается бурбон от виски, что такое «лагер», тыкал пальцем в первый попавшийся стакан на полке и просил сказать название его формы. Резюме вообще изучал бегло — смотрел на опыт работы и пройденные курсы. Раньше бы я, конечно, бедного подопытного заебал, но не сейчас — зачем усложнять жизнь и себе, и еще кому-то? Все равно один из них будет у меня работать, чего бубнить-то? За окном вновь творилось очередное безумство — Пауль и Шнайдер снова шумели какими-то железками, а ко мне, тем временем через пару минут должен подойти новый соискатель. Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, желая отдохнуть хотя бы морально. Задремать бы, но мои планы, как обычно, совершенно не учитываются всегда активным и готовым на любые свершения Паулем. Стоило мне провалиться в слабое подобие полудремы, как тот запел. Через открытое окно доносился его голос, напевающий какую-то странную песню — про первобытного человека Антона, ученого Мартина, кучу других мало схожих между собой персонажей и объединяющую их скуку. Странно, что в тексте этой песни все еще не фигурировал я — скука меня одолевала примерно похожая. Эта глупая песенка звучала, как детская сказка, и я невольно заслушался. Голос у Пауля, как оказалось, достаточно приятный, даже несмотря на то, что тот почти не замолкал и уже мог бы заебать. Но почему-то не заебывал. — Могу войти? — после пары коротких ударов в деревянную дверь моего кабинета раздается мелодичный женский голос. — Ага, — выдыхаю безразлично, не открывая глаз и продолжая краем уха слушать доносящуюся с улицы песню, — На собеседование? Медленный цокот каблуков приближается по паркету к моему рабочему столу. Открывать глаз я все так же не хотел — думал, что хоть так собеседование пройдет еще быстрее. Посижу так минут десять, поговорю с ней и отпущу со спокойной душой — и мне проще, и она не перенервничает. Но когда я ощущаю скользящее прикосновение чьей-то ступни к моей щиколотке под столом, глаза распахиваются автоматически. — Думаю, по старому знакомству, вы могли бы принять меня на работу и без собеседования, — охуевше смотрю на девушку в кресле напротив. Каштановые с фиолетовым отблеском волосы, хищные карие глаза с толстыми длинными стрелками, пухлые губы, накрашенные темно-коричневой помадой. Ну нихуя себе, — Да, герр Круспе? Не знаю, почему ее запомнил — она, конечно, красивая, но такие, как она обычно в памяти не остаются. Наше ночное рандеву было не то, чтобы сильно выдающимся. Я бы сказал, оно было точно таким же, как и с сотней других девушек. Тем было удивительнее то, что она сейчас пришла сюда. Низкий поклон ей, конечно, за проведенную ночь, но чего она хочет? Хватаю ее резюме со стола и принимаюсь нервно изучать графы. — Дана Регер, значит, — бормочу себе под нос, вызывая с ее стороны смешок. Фото в резюме совершенно точно ее, и даже с него она смотрит как-то плотоядно. Послужной список большой — работала в нескольких приличных барах, даже за границей стажировалась. — Какой вы скучный. Я думала, вы обрадуетесь моему появлению, — тянет заигрывающе, снова касаясь моей ноги под столом, — герр Круспе. Мое имя выделяет голосом особенно, и я не сдерживаю смешка. Забавно. Переспал бы я с ней, зная, что потенциально она будет у меня работать? Смотрю Дане в глаза — она наблюдает неотрывно, и я уже жду, как она скажет, что уже прочитала все мои мысли, но она молчит и едко улыбается. Решаю поиграть с ней по ее же правилам. — Почему я должен взять на работу именно вас? — спрашиваю, подпирая голову кулаком и не отводя взгляда. — Очевидно, потому что вам требуется бармен, — произносит, подхватывая эту игру, — Моя кандидатура идеальна, так как я умею достаточно и точно смогу вам угодить. Улыбаюсь слабо, улавливая всю двусмысленность ее слов и понимая, что щепетильность этой ситуации мне даже немного нравится. Нас с ней ничего не связывало кроме одной совместной ночи, но ощущение общей тайны, пусть и такой пустяковой, дарило приятное ощущение риска. Нет, совершенно точно меня к ней не тянет. Больше скажу — даже когда мы трахались, я особого душевного единения и невероятного желания к ней не ощущал. Но именно то самое колючее чувство секретности меня подстегнуло. Было интересно, на что она способна — а, судя по всему, способна она на многое. Уже понимая, какое решение приму, спрашиваю для галочки: — В каком стакане «Лонг-Айленд» подают? — В хайболе, — бросает Дана небрежно, не прекращая хищно улыбаться. — Окей, а «Хемингуэй спешл» что такое? — закрываю папку с ее резюме и поднимаюсь с места. — Дайкири на грейпфрутовом соке. Киваю, обхожу свой письменный стол и произношу через плечо: — Пошли, Дана, — тоже делаю акцент на ее имени, чем вызываю у девушки хитрый смешок. В зал захожу чуть ли ни победоносно — Эрин встречает нас в дверях озадаченно, а Оливер безразлично смотрит на свою новую коллегу и снова принимается заниматься своими делами. — Взял, — протягиваю Эрин папку с резюме и кивком указываю на Дану за моим плечом, — Вверяю вам — вводите в курс дела, тестируйте, короче, сами лучше меня знаете. Я домой, мои полномочия на сегодня все. С нескрываемым удовольствием вижу, как Эрин начинает закипать, понимая, что ее план перевоспитания не сработал. В глазах Олли наконец загорается какой-то интерес, а Дана смотрит немного разочарованно, будто ждала совсем не этого. В любом случае, меня это мало волнует. Я на пятках разворачиваюсь к двери и иду на выход из бара. А быть похуистом, оказывается, достаточно приятно. Ощущение легкой авантюры чуть растормошило мой скованный негативом мозг и хоть чуть-чуть всколыхнуло сознание. Осталось только понаблюдать, что будет дальше. Возможно, я поведу себя, как последний мудак, ведь при всем этом откровенном флирте со стороны Даны я всерьез ее не рассматривал. Но не думаю, что она тоже ждет чего-то из разряда «долго и счастливо». Значит, нас обоих ждет вполне себе интересное развлечение. Сегодня наконец-то потеплело — теперь действительно можно сказать, что наступила весна. Набираю воздух полной грудью и чувствую, что мне катастрофически не хватает табачного дыма. Достаю пачку сигарет и следую к своей машине, замечая вдалеке какое-то движение. Присматриваюсь — мне удается рассмотреть ярко-красную макушку коротких волос Пауля, передвигающегося с не присущей даже ему, запредельной, скоростью. Не могу не улыбнуться, когда вижу за его спиной огромный панцирь «аэрозасранца», все-таки, окрашенного в «цвет суеты», а под ногами — все тот же потрепанный жизнью скейт. Чуть поодаль от него стоял Шнайдер, наблюдающий за своим другом со стороны. Встречаюсь с ним взглядами и по губам кучерявого читаю удивленное «ты только погляди на это чучело». — Рихард, гляди, работает! — слышу радостный вопль Пауля, развернувшегося и теперь уже мчавшегося в мою сторону. Отхожу вбок, чтобы он в меня не врезался и думаю, насколько же веселый ремонтик нас ждет.
