Глава №4. Скандалы, интриги, расследования
8 июня 2023 г., 18:48
Непривычно яркий для утреннего сонного марева солнечный свет пробивался сквозь легкую ткань занавесок и освещал собой помещение, от чего светло-серые стены моей спальни меняли цвет и казались грязно-бежевыми — не самый приятный оттенок. Не знаю, почему никак не могу начать минимально задергивать шторы на ночь — по утрам солнца в спальне всегда дохуя, не зря же окна на восточную сторону выходят. Но сегодня естественного освещения неправдоподобно много, будто кто-то решил подшутить и включил пару прожекторов, направив их в мои окна. С одной стороны, это нехило заебывало, а с другой — работало как неплохой будильник, ведь я просыпался с первыми лучами солнца. Как долбаеб какой-то.
Еще неделя — и май наступит. Многими долгожданный, теплый, приветливый. По правде признаться, весна всегда была моим любимым временем года. Раньше я всегда в эти месяцы размазней становился — ощущение приближающегося тепла дарило какую-то глупую надежду на лучшее, в груди разгоралось хуй пойми откуда взявшееся чувство беспочвенной влюбленности в неизвестность. Многие мои прежние партнеры говорили мне, что я романтик — судить об этом сам не могу, но частота подобных ремарок заставляла задумываться. Ну, и весной я мог наблюдать это наглядно и с поражением признавать, что все эти романтичные сопли во мне действительно не дремлют и берут периодически вполне уверенное шефство. Сейчас же я продолжал чувствовать себя сопливо, но далеко не от переполняющей меня весенней романтики.
Почему-то такого внимания своему одиночеству, как сейчас, я раньше не придавал. Даже когда диагноз уже был поставлен, я пил колеса ежедневно и из апатии вообще не вылезал, но тогда вакуум в моей груди настолько отчетливо не чувствовался. Я проснулся всего минут пять назад, и уже валяюсь в своей слишком большущей для такого одинокого меня кровати и рассуждаю, какого хуя я купил себе настолько огромную квартиру? Тогда, возможно, во мне просто жадность взыграла, обусловленная детством в многодетной семье — хотелось, чтобы в моем жилище места хватало только мне и моему распрекрасному раздутому эго, а как вы понимаете, нашему дуэту места надо очень много. В то время я одиночеством в своей квартире поистине наслаждался — несколько комнат, охуенный стильный интерьер, все, что нужно для комфортной жизни, и все это мое. Со временем оставаться наедине с собой стало сложнее — тишина все больше наталкивала на мысли, не всегда позитивные, а в моем случае, все чаще и чаще негативные.
Тяжело признаваться, но мне не хватало кого-то. Абстрактный образ этого кого-то уже расхаживал по квартире и раскидывал вокруг свои вещи, как свидетельства своего присутствия, заставляя меня умиляться, а не привычно злиться из-за чужого бардака. Конкретного человека, которого я бы представлял в этой роли, не было, но такие мои мысли были настолько стойкими, что удивительно, почему я вообще об этом задумываюсь. В дни особой тоски я пытался брать себя в руки и предпринимал попытки решить эту проблему, но редкие любовники, которым посчастливилось попасть в мою квартиру, быстро мне надоедали и я скрывался в одной из комнат, ища все то же тягучее, но в тот момент спасительное, одиночество. Быть одному проще — не надо подстраиваться под чужой ритм жизни, терпеть другое мировоззрение и, что совсем ужасно, меняться ради кого-то. Так проще, но это не значит, что так лучше.
Утренняя рутина всегда тянется, облепляя тебя своими щупальцами и навалившись со всей тяжестью, что тебе даже ногами лень передвигать. Особенно, когда тебя никак не покидает неприятное, липкое ощущение надоедливого недосыпа. Повтыкав минут пятнадцать в потолок, я нехотя поднялся, вновь потупорылил немного, на этот раз, в стену. Спустя время дошел до ванной — все мои утренние процедуры сопровождало мое же недовольное сонное ебало, отражение которого я наблюдал в огромном зеркале напротив. И вот я уже спускаюсь по лестнице на кухню, переходящую в просторную гостиную. Осматриваю педантично убранное, и невероятно от этого скучное, пространство и следую к кухонному столу. Достаю турку, ставлю воду на огонь. Дорогущая кофемашина в моей квартире давно уже пылилась, своей привычке варить кофе самому изменить просто не могу. Наблюдая за закипающей водой, нервно командую колонке с голосовым помощником врубить музыку — лишь бы скрыться от собственных мыслей и перебить их чем-то громким.
Мой плейлист всегда преимущественно из мешанины состоял. Треки туда я всегда добавлял стихийно, подавшись за мимолетным «понравилось» или небольшим отрывком, вызвавшим подобие приятных эмоций. Потом это становилось поводом для частых удивлений — не каждый день встречаешь в своем плейлисте из ниоткуда, казалось бы, взявшуюся песню Иглесиаса. Бесцветно хмыкнув и пробормотав ироничное «что ты тут забыл, родной?», переключаю трек, который меня наконец устраивает. Но, нужно признаться, музыку я не слушал достаточно давно. Конечно, она помогает приводить мысли в порядок и настроиться на нужное настроение, но именно это и было для меня препятствием. Лишние самокопания мне мало требовались, я и без музыкального сопровождения отлично справлялся.
— Следующая песня! — рявкаю, вынуждая голосового помощника сменить очередной депрессивный трек.
«Ты только что наорал на смарт-колонку, Рихард, серьезно?» — мелькает в голосе насмешливая мысль. Да уж, домашний абьюзер бытовой техники и электроники.
Под начальные ноты одной из моих любимых песен наконец прикуриваю первую утреннюю сигарету, попутно переливая готовый кофе в чашку. Усаживаюсь за стол, рыская взглядом по поверхности в поисках подставки под кружку. Найдя беглянку, какого-то хуя скрывшуюся под пепельницей, пальцем двигаю ее к себе и ставлю на нее чашку. Хорошим способом спастись от собственный мыслей еще была работа. Поэтому открываю лежащий перед собой на столе ноутбук.
На вспыхнувшем экране вижу проект лаунж-зоны в моем баре, который Флаке прислал совсем недавно. Меня, на самом деле, все более, чем устраивало — много натурального дерева, приглушенные цвета, приятный свет, широкая колонна в центре. Все настолько хорошо, что так и ждешь подвоха, не может же все быть так охуительно. По крайней мере, только не с этой бандой ебнутых ремонтников. Я честно пытался мониторить всю ситуацию и держать под контролем, хотя выходило у меня из рук вон хуево. Из их разговоров я продолжал понимать только мат, а уж уследить за скоростью их перемещений и потоком их мыслей вообще задача тяжело осуществимая. Казалось, стоит мне отвернуться или выпустить их из виду — что-то незамедлительно произойдет. В особенности, с Паулем — за эти пару суток на него уже свалилась куча складированного до этого на втором этаже барахла, он чуть не заехал себе по носу доской старого напольного покрытия, пока вскрывал его. А уж сколько раз он чуть не попал под праведный гнев Эрин — представить страшно.
Не удивительно, но и тут Пауль оказался самым результативным работником из всех. Двое его товарищей работали много, но до рекордов этого ударника труда им как пешим ходом до Нарнии. Иногда он даже делал по два дела сразу, постоянно путаясь в том, что именно ему нужно на данный момент. Не знаю, на каких спидах Пауль смог в одиночку снять и перетаскать во двор весь старый ламинат, но сделал он это будто бы играючи, попутно обсуждая с Шнайдером какое-то новое безумное изобретение. А уж сколько раз Пауль шнырял туда-сюда из бара в мастерскую и обратно, постоянно что-то забывая — сосчитать сложно. В некоторые моменты у меня создавалось ощущение, что он и правда был везде — я мог слышать отголосок его смеха во дворе через открытое окно, а через минуту он уже оказывался в главном зале бара и шутил какие-то бессмысленные шутки с Оливером. Напоминать о себе он любил, пусть чаще всего не совсем по собственной воле. Странно, но Пауль никак не мог запомнить, видимо, слишком уж сложный маршрут до лестницы. Будто бы он вообще не помнил, куда именно ему надо и чем он вообще сейчас занимается. В поисках пункта своего назначения он уже успел по несколько раз вломиться на кухню, в подсобку, в мой кабинет и кабинет Эрин. Вел при этом он себя каждый раз одинаково — застывал на пороге на мгновение и, буркнув под нос виноватое «ой», удалялся, внезапно вспоминая, куда ему, все-таки, надо идти. К этому и правда только привыкать остается, прав был Шнайдер.
Медленно и методично листаю страницы проекта, еще раз убеждаясь, что мне все нравится. Все-таки, никакого подвоха найти не получится. Нервно выдыхаю, переключая вкладку, как замечаю всплывающее уведомление одной из социальных сетей. Кто-то решил подписаться на мои обновления. Проигнорировать бы, но какое-то глупое любопытство берет верх, и я щелкаю по уведомлению, переходя на страницу подписавшегося. Окинув беглым взглядом аккаунт, преимущественно состоящий из различной степени пафосности фото, ухмыляюсь — даже тут Дана проявила свою немного навязчивую инициативу. Ее ежедневного присутствия в баре не требовалось на время ремонта — она могла приходить лишь дважды в неделю, но, проигнорировав это условие, девушка радовала нас своим присутствием ежедневно и продолжала испепелять меня хищным взглядом. Поводов жалеть о том, что я взял ее на работу, у меня не было — у нее и правда имелись все необходимые нам навыки, новому обучалась она достаточно быстро. За ней я тоже невольно посматривал, а она и не была против. Думаю, двусмысленность ее взглядов и намеков понимал уже не только я. На ее флирт я почти не отвечал, но и не пресекал — ощущать эту секретность приятно. Была в этом какая-то легкая перчинка, которая позволяла мне совсем в свою апатию не провалиться.
Листаю фотографии на ее странице, безразлично открывая первую попавшуюся. Все настолько предсказуемо, даже стереотипно — почти каждый следующий снимок похож на предыдущий, менялись лишь шмотки и локации. Вот классическое селфи в купальнике, сделанное через большое зеркало какого-то курортного отеля. Замечаю у нее татуировку — неизвестная мне фраза на латыни внизу живота, почти на лобке. Странно, когда мы спали, я совершенно не обратил на это внимания. Перелистываю на следующее фото, и мне начинает казаться, что у меня двоится в глазах. С экрана на меня смотрят две девушки, одна из них Дана, а вторая — как две капли воды похожа на нее. Нет, одно отличие, конечно, было — это пепельного цвета волосы, но в остальном, благодаря макияжу и паре фильтров, она выглядела почти идентично. Ловлю себя на мысли, что заигрываюсь в детскую игру «найди 10 отличий» — слишком уж пристально фото разглядываю. Невольно присматриваюсь к руке Даны, призывно выставленной вперед — у нее длинные ногти квадратной формы с матовым кофейного цвета маникюром, который сливается со смуглой кожей девушки и, нужно признать, смотрится жутковато, будто ей пальцы кто-то обрубил. Вздрагиваю, закрывая вкладку с фото и листаю вверх, желая прочитать описание профиля. Кроме имени там была лишь цитата: «Истинному творцу не нужна муза». Ну нихуя себе, философия какая.
Машинально скольжу взглядом по рекомендованным аккаунтам, указанным сбоку. Первые несколько меня мало привлекают, а вот последний заставляет заинтересоваться. Тяжело не понять, чья это страница — вырвиглазная аватарка и вызывающе-комичный никнейм «грободробилка» объясняют все вполне доходчиво. Не думал, что Пауль ведет соцсети. Вряд ли он мог найти на них время в своем плотном графике — вдруг не успеет сотворить новую безумную ебалу. Но, видимо, между ремонтом в моем баре и проектированием очередной хуйни из газонокосилки, батареек и старого кошачьего лотка, он периодически находил время на это, пусть фото тут не так уж и много. Пробегаюсь по странице глазами и с удивлением замечаю, что заряжаюсь какой-то странной энергией, будто присутствую лично при создании каждого их этих снимков. Немногочисленные фото динамичны, и казалось, что Пауль замер лишь на мгновение и совсем скоро вновь начнет двигаться, громко смеясь. В череде фото из мастерской замечаю несколько снимков с гитарой и даже на сцене — видимо, раньше выступал с какой-то группой. На старых фотографиях вижу, что Пауль, оказывается, блондин. Белые пряди торчали, как иголки ежика, в разные стороны, чуть завиваясь на концах, а на затылке развевался длинный, небрежно перевязанный строительной бечевкой белокурый хвост. В какой момент он решил состричь все волосы, выбрить виски и покраситься в ядрено-красный? Покачиваю головой, ощущая легкую жалость, что не могу увидеть его в этом образе вживую. Сам не замечаю, как нажимаю кнопку «Подписаться» возле никнейма.
Долистываю до конца страницы, и самая первая фотография, опубликованная на аккаунте, сразу приковывает мое внимание. Открываю ее, желая рассмотреть поближе. Пауль, совсем юный, застыл на снимке, запечатленный в момент искреннего веселого смеха. Уже приглянувшиеся мне светлые волосы убраны в забавный пучок на макушке, на оголенном торсе и плечах — ни намека на привычную черноту его татуировок. От нынешнего Пауля тут лишь знакомые мне смеющиеся глаза и улыбка, яркая настолько, что казалось, что я слышу его лучезарный смех в этой комнате. Ищу взглядом дату публикации фото — почти шесть лет назад. Ниже замечаю подпись: «Доказательство того, что Маркус смешно шутит.»
От созерцания фото и размышлений, кто же этот загадочный Маркус, меня отвлекает настырный звонок в дверь. Очень хочу проигнорировать внезапного визитера, но трель дверного звонка повторяется еще пару раз, и я недовольно следую в прихожую, предварительно щелкнув пару раз по клавише «Назад» на клавиатуре ноутбука.
— Ну, наконец-то, блять. Ты чего так пугаешь? — ворчит Тилль на пороге, смиряя меня суровым взглядом и раздосадованно разводя руками, — Думал уже слесаря вызывать, чтоб дверь вскрывал.
Он заходит в квартиру и по-хозяйски швыряет свою куртку на кресло в прихожей, не переставая грозно сверлить меня глазами.
— Нахуя слесаря-то? — спрашиваю, отмечая, что не зря я, все-таки, открыть решил.
— Да мало ли, чего тебе там твои голоса в голове нашептали. Я тебе не особо доверяю в последнее время, — строго заглядывая в мои глаза, отзывается друг и проходит вглубь квартиры. Бубню усталое «нет у меня голосов в голове» и подхватываю его куртку с кресла, аккуратно вешая на вешалку, — Нихуя ты богема, — раздается с кухни насмешливый голос Линдеманна.
Спешу в комнату за ним и наконец обращаю внимание на включенную мной ранее музыку. Я перестал ее замечать ровно в тот момент, как открыл ноутбук. А песни, тем временем, сменяли одна другую, уходя в какие-то совершенно неведомые дебри моего плейлиста. Медленные и апатичные отзвуки «Лакримозы» Моцарта, видимо, и вызвали у Тилля ассоциацию с «богемой».
— Следующая песня, — командую, наблюдая безразлично, как друг усаживается на мое место и отпивает остывшего кофе из моей кружки, — В честь чего ты решил наградить меня своим присутствием?
Шмыгнув носом, Тилль беспечно бросил:
— Анна решила Неле к матери отвести, заодно в гости зайти. А я как-то не горю желанием с бывшей тещей видеться, — он ухмыляется, делая новый глоток кофе, — К тебе все равно по пути было. Так что, вот он — я.
Киваю, подходя к плите и выливая из турки остатки ранее сваренного кофе в новую кружку. Стараясь не перелить изрядную долю гущи со дна, делаю это аккуратно и медленно, но меня заставляет вздрогнуть эмоциональный присвист Тилля за спиной.
— Ого, дама какая, — произносит он с восхищением. Я, нервно выдохнув, одним движением переливаю весь кофе, вместе с гущей, в чашку и подхожу ближе к другу, — Ну, да, в твоем вкусе, конечно. Катишь к ней?
Хмурюсь удивленно, не понимая, что Тилль вообще несет, но, присмотревшись, замечаю профиль Даны в соцсети и то самое фото в купальнике на экране ноутбука. Хочу ударить себя по лбу за то, что просто не закрыл его, но сдерживаюсь.
— Это барменша новая, вместо Тома, — бормочу бесцветно, протягивая руку к ноутбуку и захлопывая его, — Подписалась на меня, я решил посмотреть.
— И начал с полуголых фоток сразу, да? Конечно, зачем кота за яйца тянуть, — с сарказмом отозвался Линдеманн, наблюдая, как я обхожу стол сбоку и усаживаюсь напротив него, — Как зовут твою новую звездочку хоть?
Закатываю глаза, проговаривая:
— Дана, — настырно переставляю чашку Тилля обратно на подставку, которую тот будто не замечал, — И она не моя, я ее всего лишь на работу взял.
— Да блять, я тебя слишком хорошо знаю, не выебывайся, — мой друг насмешливо приподнимает бровь, — Было уже?
Не могу сдержаться и нервно цокаю языком, после чего отвечаю:
— Было, но до того, как я ее нанял. Я вообще не предполагал, что она потенциально может у меня работать, — сделав очередной глоток кофе, Линдеманн снова ставит чашку прямо на стол, игнорируя подставку, и я ворчу, вновь переставляя посудину на ее законное место: — Блять, Тилль, ты заебал уже. Мне надоело после каждого твоего визита мебель менять.
— Нахуя тебе такой стол, на который ничего нельзя поставить? — мой друг возмущается, искренне не понимая моего недовольства, — Ты прям как Анна моя — тут не стой, это не бери, хуе-мое. Чего у вас все сложно так? — он складывает руки на груди и хмурит брови. Вдруг, что-то вспомнив, его глаза загораются, и он восклицает: — И где, блять, мой джин?
Встаю с места и флегматично достаю из бара увесистую коренастую стеклянную бутылку и молча ставлю ее перед другом на стол. Тот оживляется, бормоча что-то типа «о, вот это тема» и подхватывает ее в руки. Я же, в очередной раз вернув кофейную чашку на подставку, выдыхаю и снова следую к своему месту. Не хочу в очередной раз разъяснять Тиллю, насколько хорошо деревянные столешницы впитывают вообще любую грязь — все равно не вслушается даже. Вместо этого я цепляюсь за это собственническое «моя», прозвучавшее ранее, и отстраненно спрашиваю:
— И как только Анне не удалось тебя воспитать за это время?
— Она пытается до сих пор, — посмеивается ехидно, будто гордясь своей непробиваемостью, — Но ее способы, к слову, со временем тоже мало изменились. Как обычно: она нашла меня в лесу — я молился колесу. И разговаривать со мной невозможно, и куда только ее глаза смотрели, — он осушает чашку кофе до конца, но на этот раз возвращает ее ровно на подставку, — Недавно, вот, взбрело ей вывеску в салоне заменить.
— Зачем? — удивляюсь, гоняя по своей кружке остатки кофейной гущи.
— У нее спроси, — Тилль хмыкает, — Все уже решила, выбрала, заказала даже. Воевали с ней всю прошлую неделю, разве что не пиздились, — продолжая любовно осматривать бутылку джина, он спрашивает, будто между делом: — Ты, кстати, когда на работу?
Смотрю время на экране своего телефона, после чего говорю:
— Да через час где-то. А что?
— Отлично. Меня в салон закинешь? — Линдеманн откидывается на спинку стула и смотрит мне в глаза, — Анна машину забрала, а тебе все равно по пути.
Согласно киваю, прикуривая вторую сигарету.
***
Давно заметил, что счет времени будто стал в несколько раз медленнее. Оно не просто тянулось, а похуистично-демонстративно делало мелкие короткие шаги, все замедляясь и замедляясь. Хотелось гнать его ссаными вениками, лишь бы почувствовать, что утро сменяет день, а вечер переходит в ночь. Но все сливалось в одну монотонную кашу, заставляя удивляться, насколько все однообразно и скучно. Не думал, что час в компании лучшего друга будет ощущаться так тягостно. Тилль, будучи явно в приподнятом настроении, много шутил, пытался добиться от меня хоть грамма эмоций. И я бы хотел проявить их, улыбнуться самыми уголками губ, хотя бы в благодарность за неравнодушие, но на это не было никаких, даже минимальных, сил. Мои наигранные кривоватые улыбки друг научился вычислять уже давно, подобным приемом его не обманешь. Поэтому этот час я просто перетерпел, снова и снова прикуривая, нервируя Линдеманна и уже желая дать самому себе подзатыльник за это безразличие. Но Тилль терпел, лишь изредка подтрунивая над моим кислым ебалом, и стоически пытался меня растормошить. Странно, как до сих пор нахуй эту затею не послал, да и меня вместе с ней. — Кстати, — продолжал беспечно трещать мой друг, нажимая на кнопку домофона и распахивая железную дверь подъезда изнутри, — Я к вам в бар на днях заглянуть хотел. Напоите по старой дружбе или барьер в виде ремонта совсем непреодолим? Вдыхаю полной грудью теплый весенний воздух и следую к своей машине, по пути снимая ту с сигнализации. Тиллю, идущему по левую руку от меня, отвечаю на выдохе: — Не переживай, уж для тебя Олли пару Виски сауэров сообразит даже в таких условиях. — Заебись, — довольно отзывается тот, на радостях подкидывая вверх предварительно захваченную с собой бутылку джина и на лету ее подхватывая, — Заодно на новую мадам твою посмотрю. — Она такая же моя, как и твоя, — хмуро произношу. Посмеиваясь, Линдеманн ехидничает: — Ну, я-то с ней не трахался. — Окей, вот приедешь — и исправишь эту оплошность. Открываю дверцу машины, слыша за спиной ворчливое «да нахуй она мне сдалась», и уже планирую занять водительское сидение, как меня останавливает чья-то ругань поодаль. Заинтересованно оборачиваюсь на подъезд одного из соседних домов и наблюдаю там двух ругающихся парней. Один стоял ко мне спиной и был одет в черное балахонистое худи с накинутым на голову капюшоном, поэтому рассмотреть его толком не могу. Он размахивал руками, что-то злобно цедя молодому мужчине напротив, который, казалось, совершенно в разговоре участвовать не хотел. На своего собеседника он смотрел безучастно, красноречиво сложив руки на груди, и создавалось впечатление, что я являюсь наблюдателем экспрессивной ссоры родителя с его ребенком-подростком. Нервный некто в черном балахоне, хоть и старался говорить тише, своих эмоций не сдерживал, а второй конфликтующий мало того, что и не ругался почти, но и выслушать не особо старался. Так еще и выглядел намного старше своего оппонента. Вряд ли он был реально старше, более вероятно, что он лишь хотел так выглядеть — странная клетчатая рубашка, заправленная в широченные бежевые брюки, тупоносые ботинки, крупные нелепые часы на руке. Для полноты образа ему только поясной сумки не хватало. — И часто у тебя здесь такое? — бормочет Линдеманн сбоку, очевидно, наблюдая за этой картиной вместе со мной. Отрицательно мотаю головой, после чего Тилль задумчиво проговаривает: — Ну, все бывает впервые. У меня, например, во дворе солевые часто примерно так же отжигают. Даже повеселее иногда. Ну, не думаю, что они из-за очередной дозы спорят. Конфликт казался со стороны каким-то слишком уж больным, особенно для парня в толстовке. Тем временем, что-то коротко буркнув, мужчина в рубашке махнул рукой на эмоционирующего оппонента и уверенным шагом направился к выходу с территории жилищного комплекса. — Серьезно? Да пошел ты нахуй! — выкрикнул брошенный вслед удаляющемуся собеседнику. После этого он остервенело отвернулся и начал нервно шарить по карманам гигантского размера толстовки. Выудив оттуда пачку сигарет, он трясущимися руками прикурил и обнял себя руками за плечи. — Стой, это Ландерс что ли? — шершавым голосом отзывается Тилль, присматриваясь. Вопросительно хмурюсь и уже чувствую, как спрашиваю удивленно «какой нахуй Ландерс?», но вспоминаю, что за всю свою жизнь успел узнать всего одного Ландерса — того, с которым контракт об оказании ремонтных работ подписывал. Хочу остановить Линдеманна, уверенно нацеленного окликнуть парня, и говорю: — Слушай, не думаю, что… Но мой друг не слушает, выкрикивая радостное: — Паульхен! Услышав такую мягкую и ласковую форму своего имени, он резко, даже испуганно, поворачивается на нас. Впервые вижу его лицо таким блеклым — светлые глаза не горели тем веселым огнем, к которому я так привык, а губы не трогала та самая искренняя улыбка, которая, казалось, с них никогда и не сходила. Не говоря уже о том, что он даже одет был нехарактерно — ранее я видел его в одежде всех возможных цветов, но только не в черной. Пауль смотрел на нас потерянно, а губы нервно дрожали — он отходил от недавнего эмоционального всплеска. И с кем он только ругался? В голове непрошенно всплывает имя «Маркус», которое я увидел ранее на его странице в соцсети. Интересно, это он? Пауль, поежившись, выкинул недокуренную сигарету в ближайшую урну, подхватил с земли свой скейт и направился к нам, по пути натягивая несмелую улыбку. — Своевременные вы, — говорит тихо и хрипло, подходя ближе и скидывая с головы капюшон. — Да кто бы говорил, — весело отзывается Тилль и пожимает красноволосому руку. Кивая в ту сторону, куда удалился бывший собеседник Пауля, спрашивает: — Чего не поделили? — История долгая и неинтересная, так что не скажу, — стараясь сделать голос беззаботнее, парень поджимает губы и протягивает руку мне. Сжимаю его мозолистые пальцы и пытаюсь заглянуть Паулю в глаза. Тот зрительного контакта настырно избегает, видимо, стыдится произошедшей сцены. Настолько подавленным я его еще не видел, и в груди почему-то болезненно екает — такое его настроение кажется нереалистичным. Ну не может попросту Ландерс быть таким грустным и потерянным. — Как непривычно тебя вне моего салона наблюдать, пиздец, — размышляет тем временем Тилль, хлопая Пауля по плечу увесистой ладонью, — Как новая, кстати? Не стирается? Пауль достает из кармана левую руку и протягивает ее моему другу. Он хватает ее за запястье и рассматривает, особо внимательно разглядывая указательный палец. Чуть щурюсь, замечая на нем странную, но такую предсказуемую и характерную для Ландерса тату — шкала линейки, деления которой начинались с 2 сантиметров. — Серьезно? — не сдерживаюсь, выпаливая удивленно. Хотя, было бы чему удивляться, это же Пауль. Услышав мою ошарашенную реплику, он стреляет в меня чуть повеселевшим взглядом и робко улыбается, произнося: — Третий раз уже переделывал. Штангенциркулем не всегда удобно мерить, а это под рукой всегда, — он наконец смотрит мне прямо в глаза, и я наблюдаю, как загораются в них те озорные огни, — Точнее, на руке. — Ага, заебал меня уже, — выпуская из рук запястье Пауля, ворчит шутливо Линдеманн, — У него кожа, как у крокодила. Особенно на руках — дай бог с десятого раза рисунок перевести на эти мозоли получится. А стирается пиздецки быстро — вон, уже чутка затерлась. — Ну, приеду — перебью. Тебе же лучше, еще бабла подзаработаешь, — выдыхает Пауль, начинающий приобретать назад свои привычные эмоции. Он опускает на землю свой скейт и, придерживая его ногой, произносит: — Ладно, поеду. Если опоздаю — начальник пиздов даст, — он снова смешливо смотрит мне в глаза, очевидно, под «начальником» имея в виду меня. — Думаю, я с ним договорюсь, — коротко улыбаюсь Паулю в ответ, вызывая у него мягкий смешок. Вот, к такому Ландерсу я привык — веселому, беззаботному, открытому. Но внутри все равно застыла едкая мысль, которая смазывала приятное ощущение от общения с ним своей темнотой. Видимо, за его беззаботностью скрывалось много неизведанного, а Пауль лишь научился это прятать как можно глубже. Разгадать бы, о чем думают эти смеющиеся глаза. — Бля, точно, вы ж теперь сотрудничаете, — Тилль встрепенулся, переводя воодушевленный взгляд с меня на красноволосого и обратно, — Ну, и как работается вместе? Теряюсь, не зная, что говорить. Если признаться честно, то мне до сих пор некомфортно от факта, что именно они делают мне ремонт. Но, с другой стороны, никакого повода не доверять им у меня не было, и, тем более, Тилль же сам мне их советовал. Пока формулирую ответ, меня опережает Пауль, освобождая от ответа: — Да мы два дня там работаем, пока рано говорить, — отмахивается простодушно, ведя плечами и разминаясь, — Правда, ехать пора. Ты, Рихард, меня, может, и не тронешь, но Флаке точно взъебет. — Стой, — касаюсь его предплечья, заставляя вздрогнуть. Парень смотрит на меня испуганным взглядом, и я, отпрянув, говорю: — Прости. Ты же на работу сейчас? — Пауль положительно качает головой, — Отлично, вместе поедем. Этого только в салон закинем. — Чего «этого»-то? — недовольно отзывается Линдеманн из-за моего плеча. Пауль снова посмеивается и безразлично пожимает плечами, соглашаясь. Я кивком указываю на свою машину, наконец занимая водительское сиденье. Спустя пару мгновений рядом плюхается Линдеманн, а задние сиденья занимает Ландерс, предварительно аккуратно положив скейтборд на пол. Завожу машину, продолжая невольно наблюдать за ним через зеркало заднего вида. Он осматривается и принимается ерзать, устраиваясь поудобнее, как хомяк, подминающий солому под себя. Бросаю быстрые взгляды на него, выезжая с парковки, но меня отвлекают громкие раскаты начальных аккордов песни Slipknot. Поворачиваюсь к Тиллю, копающемуся в своем телефоне и, видимо, уже подключившемуся к моей машине по блютузу. — Я музыку включать буду, — говорит, заметив мой вопросительный взгляд. — Схуяли это? — С того хуя, что я этого твоего уныния уже наслушался, пока в квартире у тебя был, — мой друг отмахивается, морщась, и принимается отстукивать ритм песни по коленям, но, встрепенувшись, добавляет: — И не смей громкость убавлять. Такую музыку тихо не слушают. Смиренно киваю — спорить с ним все равно бесполезно — и отворачиваюсь, кидая новый взгляд в зеркало, на Пауля. Вижу его смеющиеся глаза и на душе почему-то теплеет. Он отвернулся к окну и еле заметно качал головой в такт музыке. Сейчас опять наблюдаю его другим — расслабленным и спокойным, как тихая водная гладь обычно бушующего штормового океана. Проезжая то место, где я его сбил несколько недель назад, вновь не сдерживаюсь и смотрю на него. К своему удивлению, встречаю ответный взгляд, отражающийся в зеркале. Синие глаза смотрели так же весело, но как-то колюче, будто ему хотелось поймать меня, подловить на чем-то. И у него, похоже, получилось — пересекаясь со мной взглядами, он посмеивается и снова отворачивается к окну, хотя прежнего веселья не теряет. Хмурюсь, наконец упирая свой усталый взор в дорогу. — Кстати, ты когда спину добивать придешь? — вдруг возникает Тилль, садясь к Паулю вполоборота. — Как время будет, — выдыхает спокойно, разминая плечи, — Ты же сам говорил, что там работы далеко не на один сеанс. — Ну да, там дохуя, — Тилль соглашается, — Просто заранее напиши, как прийти надумаешь, я Неле привезу. А то она уже достала спрашивать, когда ты придешь — говорит, ты обещал ее научить делать «колдунство». Невольно улыбаюсь, не удивленный многообразием речевых оборотов, воспроизводимых Паулем, и представляю его в компании дочери Тилля. Наверное, именно такие люди, как он, хорошо ладят с детьми. — Она просила, чтобы я показал, как хлопушку из бумаги делать. Я же ей почти каждый раз их складываю, как прихожу. Вот, захотела научиться. — Блять, тогда не приходи, — ворчливо отзывается Линдеманн, — Она нас потом заебывает этими хлопушками весь день. Ландерс смеется и проговаривает: — Как у нее дела-то? Анна как? Тилль принимается увлеченно рассказывать ему ровно то же, что рассказывал мне час назад. В разговор не вникаю и даже не слушаю, понимая, что он вряд ли поведает что-то новое. Пауль же участливо переспрашивает, шутит, когда это уместно — в общем, искренне вникает в разговор. И вот, уже Линдеманн сам делает музыку тише, чтобы лучше слышать собеседника. Вспоминаю, как сам разговаривал с Тиллем на эти же темы совсем недавно, становится стыдно еще сильнее. Казалось бы, он — мой лучший друг, но поддержать с ним разговор так же, как сейчас это делает Пауль, уже давно не могу. Все, на что я способен — изредка кивать и немногословно отвечать на какие-то вопросы, показывая, что я не сдох и все еще слушаю. Находить силы на общение вообще достаточно тяжело — нужно же подстраиваться, вникать в каждое слово, помнить, что говорил тебе собеседник до этого. А мое безразличие, даже к близким людям, уже близилось к знаку бесконечности. Дожил, блять — я даже на банальные разговоры не способен. Краем уха слышу, как Линдеманн начинает рассказывать про его войну с Анной по поводу смены вывески и бросаю новый взгляд в зеркало заднего вида, желая посмотреть на доброе лицо Пауля еще раз. По телу пробегает легкая волна дрожи, когда натыкаюсь там на прямой, исследующий взгляд Ландерса, наблюдающий за мной, видимо, достаточно давно. Встречаясь со мной, он ехидно жмурится, но глаз не уводит, продолжая изучать. Сам отворачиваться не хочу — лишь изредка кидаю беглый взгляд на дорогу, чтобы сократить дистанцию с машиной впереди. Странно, но мне хотелось просто смотреть на него, чувствовать этот взгляд и гадать, о чем же он в данный момент думает. И казалось, что Пауль хочет этого же, но он продолжает вовлеченно общаться с ни о чем не подозревающим Линдеманном, демонстрируя этим, что он лишь развлекается. В его взгляде нет того интереса, который был в моем. Делаю над собой усилие и отворачиваюсь, силясь не взглянуть в зеркало снова. Поворачиваю во двор, приближаясь к дверям тату-салона Тилля, и замечаю там какое-то копошение. Присмотревшись, замечаю одного из мастеров салона на стремянке и суетящуюся рядом Анну. Видимо, опасения Линдеманна сбылись — вывеска, все-таки, была поменяна, и его мнения никто особо не спрашивал. Мой друг, очевидно, замечает это, проговаривая ошарашенно: — Горгулья, блять… — с осуждением смотря на действия своей бывшей жены, он почти выпрыгивает из машины на ходу, но двери заблокированы. Стоит мне припарковаться, как Тилль вылетает на улицу, как напичканный транквилизаторами бешеный шмель, даже не прощаясь, и несется на своих запредельных скоростях к Анне, что-то попутно восклицая. Женщина, увидевшая его издалека, откинула копну темных волос назад и что-то с подобным же остервенением ответила, всплескивая руками. — Антиреклама брака, конечно, — задумчиво произносит Пауль почти мне на ухо, и я невольно вздрагиваю, — Не хочется как-то жениться после подобного. Поворачиваюсь — Ландерс, облокотившись руками на спинки передних сидений, расположился между ними и с интересом наблюдал за разворачивающейся напротив семейной драмой. — А до этого хотелось? — спрашиваю ехидно, рассматривая его профиль, — Не похож ты на семьянина, если честно. — Правда? — с долей какой-то искренней досады спрашивает Ландерс, и я киваю в ответ, — Ну, ладно. Я же не знаю, как жизнь дальше сложится. Возможно, ты прав, и мне суждено быть одному, — он снова несмело улыбается и кивает в сторону ругающихся Тилля и Анны, — Все равно отношений не особо и хочется, после такого-то. Задумываюсь — в отношениях тяжело Пауля могу представить. Кажется, что он вряд ли может кем-то искренне заинтересоваться — слишком уж его жизнь наполненная и яркая. Людям, существующим в таком ритме и на такой скорости, не нужен кто-то рядом, им хватает их самих. Он сам себе и друг, и соратник. Разве что не любовник, но в наши дни эта проблема легко разрешима. У него много друзей, которые восполняют дефицит общения, у него есть любимая работа, которой заняты все мысли, и он без проблем может найти себе спутника на ночь, чтобы получить свою дозу людского тепла рядом. Самодостаточный — самый подходящий Паулю эпитет. — Пересядешь? — спрашиваю, указывая на пассажирское сиденье и намекая этим, что пора ехать. Он отрывается от созерцания конфликта на улице, кидает на меня мягкий улыбающийся взгляд и кивает. Я жду, что сейчас он выйдет на улицу, обойдет машину и усядется рядом, захлопывая автомобильную дверь, но он резко подается вперед и перелезает на место через весь салон. Делает это ловко, легко и непринужденно, будто занимается этим ежедневно. Неожиданно аккуратно и осторожно, Пауль наконец устраивается в кресле и поворачивается ко мне: — Что? — искренне удивляется, замечая мое оторопевшее лицо. Ну да, странно, что я удивляюсь самому ожидаемому поступку, который мог вообще совершить Ландерс в этой ситуации. Не могу не улыбнуться, чуть покачивая головой, и отвечаю: — Ничего. Выезжаю со двора, отмечая, что зря я Паулю пересесть предложил — теперь за ним наблюдать сложнее. Он тоже о себе почти не напоминал первое время, сидел удивительно статично, но со временем и это неизвестно откуда взявшееся стеснение спало — он принялся барабанить пальцами по коленям, отбивая какой-то известный только ему ритм. Периферическим зрением замечаю, что он даже головой в такт покачивает еле заметно. Будто шебутной ребенок, он не может усидеть спокойно дольше пары минут. Разговоров не заводит, хотя, вроде бы, пытается — несколько раз поворачивается ко мне и приоткрывает рот, желая что-то сказать, но молчит. Возможно, это мне только кажется и я выдаю желаемое за действительное — не хочет он ничего мне сказать. Вскоре он, встрепенувшись, начинает шарить по карманам своего огромного худи и, спустя мгновение, достает из бездонного кармана свой телефон. — Ого, — бубнит еле слышно, неотрывно глядя в экран телефона, — А кто это тут на меня подписался? Растягиваю уголки губ в ответ этой веселой интонации. Заметил мою подписку и, очевидно, теперь изучает мой профиль. Не удержавшись, проговариваю: — Я подписывался на «грободробилку», а оказалось, это ты, — Пауль смеется, стреляя в меня ярким взглядом, — Почему такой ник, кстати? Он нажимает на кнопку, блокируя телефон, и чуть поворачивается ко мне, рассказывая: — Мы с Шнайдером тогда в столярной мастерской работали на дядьку одного. Злобный такой был, за любую мелочь выговор делал, даже опоздать на минуту нельзя было. А мы учились еще тогда, поэтому выговоры были почти ежедневными. Пиздец, короче, — тараторит увлеченно, активно жестикулируя и цепко наблюдая за моей реакцией — буквально кожей его взгляд чувствую, — Один раз он сделал мне выговор за то, что я щепки от опила выкинул — они все равно никуда бы не пошли, мелкие слишком для нормального изделия, а для опилок уже крупноваты. Ну, я и отомстил. Ему тогда доски пиздатые привезли, сосновые, крепкие. Он еще тогда шуткануть решил, сказал, типа, что выпилит из них гробы и нас с Крисом в них похоронит, если еще раз проебемся. Я взял, и пропустил эти доски через измельчитель. Почти все, — смотрит на меня победно, ожидая моей реакции. Я чувствую, как невольно начинаю посмеиваться, представляя того самого Пауля с фото — хрупкого, белокурого, улыбчивого — деловито пихающего доски в станок для измельчения, — Как ты понимаешь, тогда нас и уволили. Не знаю, чего он так возмущался — да, доски пиздатые были, но опилки тоже ничего такие вышли. — А Шнайдера-то за что? Ты же доски в одиночку портил, — бегло смотрю в его горящие весельем глаза и вновь возвращаюсь к созерцанию такой скучной дороги. — А за компанию, чтоб не повадно было, — смеется Ландерс, — И еще он их рубить помогал, они же целиком в измельчитель бы не влезли. Со коротким смехом тяну понятливое «м-м». Надо бы держать в голове эту информацию. Мало ли, вдруг скажу что-то не то, так они не только половину моего бара — меня через измельчитель пропустят. Забавно от этой мысли — понятно же, что они этого не сделают, но становится очевидно, что диапазон их «творчества» достаточно обширен. Пауль в одиночку на многое способен, а их же трое. — Получается, вы с Шнайдером давно знакомы? — решаю поинтересоваться. — Со школы, как и с Флаке, — отзывается Ландерс, снова ерзая на месте, будто не в силах устроиться еще удобнее, — С Флаке в одном классе учились, а Шнайдер с параллели был. Сам не помню уже, как общаться начали, но, как видишь, надолго это затянулось. — В универ тоже вместе поступали? — Ну да, — он потягивается, разминая затекшие без постоянного движения мышцы, — Флаке, конечно, в крутой универ поступил, а мы с Крисом — туда, куда взяли таких распиздяев, как мы. Останавливаю машину на светофоре и поворачиваю голову к Паулю. Тот, как и ожидалось, смотрит на меня неотрывно — взгляд открытый и заинтересованный, что даже теряешься от такой откровенности. — И на кого вас, распиздяев, взяли? — На инженеров цифровых технологий проектирования и управления технологическим оборудованием. Присвистываю: — Серьезно, — на светофоре загорается зеленый, и я снова отвожу взгляд и упираю его в дорогу, — Не знал, что у вас такое образование. — Думал, мы ПТУшники? — спрашивает без негатива в голосе. — Ну, как минимум, — признаюсь искренне. — Ты не так далек от правды, — выдыхает, — Шнайдер с горем пополам доучился, а меня отчислили. Так что из образования у меня два курса универа и шестнадцать сезонов «Разрушителей мифов». — Из-за чего отчислили? Тоже кому-то доски через измельчитель пропустил? — говорю насмешливо. Вопреки ожиданиям, Пауль откликается неожиданно серьезно и немногословно: — Нет, но повод был. Дополнительных вопросов тактично не задаю, понятно же, что это не самая комфортная для него тема. Хотя странно, что так — кажется, что он многие проблемы отпускает легко. Недавний конфликт с неизвестным мужиком в моем ЖК он, видимо, уже забыл, не оставив и следа от тех негативных эмоций, которые испытывал тогда. Ландерс создавал ощущение легкомысленного и простодушного человека, без труда выкидывающего из головы подобные события. Но, видимо, это не совсем так. В салоне воцаряется молчание. Я неотрывно слежу за дорогой, а Пауль так же неотрывно следит за мной. Ощущаю это так явственно и четко, что даже неуютно как-то. Давно себя так не чувствовал. Я привык, что на меня смотрят, и это ощущение я люблю — хотя бы потому, что это вполне доходчивое подтверждение того, что силы и деньги, вбуханные в мою внешность, окупаются. Но сейчас мне действительно некомфортно, кажется, что Ландерс проницательно меня читает и уже знает каждую мою мысль наизусть. — Про себя ничего не расскажешь? — вдруг напоминает о себе парень, говоря тихо и вкрадчиво. — А что тебя интересует? — в тон ему спрашиваю и чувствую, как загораюсь каким-то странным ощущением откровенности. Будто этот разговор важен и я не имею права сказать чего-то неправильного. — Если честно, все, — шуршит его голос справа, заставляя меня удивленно нахмуриться, — Ты какое-то странное ощущение вызываешь. Я тебя не знаю нихуя, но, почему-то, это не кажется препятствием. Весь такой скрытный, малоэмоциональный, но интересный. Как Бэтмен — ходишь тут такой важный и пиздатый, а потом в свою бэт-пещеру спускаешься и спасаешь город от преступности. Интересная ассоциация. Но больше всего меня поражает не она, а та честность, с которой он это говорит. Не скрываясь и не юля, Пауль высказывает то впечатление, которое успело у него сложиться обо мне и это, почему-то, отдается приятным теплом в груди. — А если я не Бэтмен, — подшучиваю ехидно, подъезжая к зданию моего бара, — а, не знаю… рептилоид какой-нибудь? Пауль рассматривает меня, пытаясь найти следы чешуи или увидеть в моих глазах узкие змеиные зрачки. Пробежавшись по мне глазами придирчиво, отвечает: — Нет, не похож ты на злобную ящерицу, — Пауль склоняет голову вбок, — Да и на Бэтмена, если честно, не особо. — На кого же тогда я похож? Задумавшись на мгновение и вспоминая всех ярких персонажей их поп-культуры, которых он когда-либо видел, он проговаривает: — На Гриндевальда из «Фантастических тварей», — я поднимаю брови, не понимая, кого он имеет в виду, — Ты не смотрел? — Пауль удивляется, когда я отрицательно мотаю головой, — Зря, посмотри. Мне понравилось, особенно вторая часть. Ее критики засрали почему-то, а мне зашло, — он нагибается, рассматривая двери мастерской, появившиеся на горизонте — мы заехали в наш двор, — Только мне скажи, как глядеть соберешься — я с тобой пересмотрю. С ухмылкой киваю, не представляя, о чем вообще идет речь. Но, нужно отметить, желание посмотреть этот фильм неожиданно появляется — интересно же узнать, что может понравится Паулю. Возможно, что-то безумное, дико динамичное и яркое, прямо как он сам. Не успеваю припарковаться на своем привычном месте, как Ландерс уже тянется назад и пытается достать свой скейт. Выглядит, честно сказать, мало грациозно, но забавно и даже мило. — Пауль, просто выйди и возьми, — останавливаю машину и говорю, не скрывая улыбки. Он замирает, бубнит растерянное «а-а» и вылезает из машины, прислушиваясь к моему совету. Выхожу за ним следом, окидывая взглядом суетящегося Пауля. К дверям бара идем молча — точнее, я иду, а Ландерс, не в силах преодолеть такое «катастрофическое» расстояние обычным способом, едет на своем скейте. Хотя, не ясно, зачем — едет медленно, стараясь держаться рядом со мной. Доехав до нужной нам точки, он ногой небрежно отправляет свое транспортное средство катиться дальше, к крыльцу мастерской, а сам в два широких шага подходит к двери бара и резким движением ее распахивает, заходя во внутрь. Иду следом за ним, и с порога замечаю, как тот уверенно идет к двери кухни, видимо, вновь забыв, куда именно идти. — Не туда, — кидаю ему в спину предостерегающе. Остановившись на месте, Пауль ойкает и разворачивается к входу в главный зал, но у самой двери останавливается, прислушиваясь. — Опять ругань что ли? — бормочет, оборачиваясь на меня. Замечаю, что в зале и правда ругаются. Даже не удивляюсь, ведь думать, кто именно пиздится, не приходится. — Ничего нового, — выдыхаю, заходя в помещение и сразу же упираясь взглядом в привычно выясняющих отношения Эрин и Оливера. — …так делать, если даже я это знаю! — эмоционально размахивает руками Эрин, от чего ее рыжие волосы растрепываются, а одежда сбивается в ком, но она особого внимания на это не обращает. Заметив меня, она восклицает по-детски: — Рихард, скажи ему! — Что сказать? — Что она ебнулась, — деланно-спокойным голосом отзывается Олли, — Я учил Дану делать нашу вариацию Гимлета, а эта с чего-то решила, что мы делаем все неправильно. Бегло смотрю на барную стойку, за которой стоит расфуфыренная Дана и смотрит на меня, по обыкновению, плотоядно и жадно. — Да потому что ты и правда все не так делаешь, — раздраженно откликается Эрин, — Вот, Рихард, на каком алкоголе делается наш Гимлет? — Сухой джин и шартрез, — отвечаю, не задумываясь. Эрин замирает, удивленно глядя на меня. Помолчав одно мгновение, она тихо спрашивает: — Не абсент? Отрицательно мотаю головой, вызывая у Оливера победный смешок. Администраторша растерянно смотрит на него, и мне даже становится ее жаль. Видимо, как и Паулю, все это время стоявшему за моим плечом и слушавшим этот пустяковый конфликт. Обойдя меня сбоку, он медленно идет к лестнице, на ходу спрашивая у Эрин: — Мои там? — он тыкает пальцем в потолок. Девушка коротко кивает, отводя глаза, — Хорошо. А ты, Олли, — он поворачивается к бармену и шутливо-запугивающе грозит ему пальцем, — еще раз сделаешь коктейль не на абсенте — господь свидетель. Посмеиваясь, он начинает пересчитывать ногами ступеньки, пока совсем не скрывается на территории второго этажа. Оливер улыбается этой шутливой угрозе, даже на лице Эрин расцветает скромная благодарная улыбка, хотя до этого она к Паулю относилась достаточно скептически. Одна лишь Дана продолжала сверлить меня хищным взглядом. Полуулыбка не сходит с моего лица, когда я возвращаюсь в свой кабинет. Меня ждет много работы, но в голове засела лишь одна настырная мысль, в размышлении над которой я, очевидно, проведу остаток дня — как так человек может менять все одним своим присутствием?
