Глава №5. Работать и общаться
16 июня 2023 г., 18:16
Моменты, когда все становится в тягость и резко теряет свой первоначальный смысл, так или иначе случаются в жизни каждого. Мысль, что у тебя может пропасть интерес к тому, чем ты раньше дорожил настолько, что был готов отказаться от всего, лишь бы направить все свои силы в одно конкретное дело, не просто пугала, а в ужас меня раньше могла повергнуть. Я и так много чем пожертвовал ради исполнения мечты, а сейчас был готов пожертвовать самой мечтой, только бы получить небольшую долю спокойствия. В анабиоз впасть хотелось, но в голове роились какие-то бессмысленные обрывки предположений, объединяющей которые выступала одна, особо прилипчивая фраза — «Рихард, тебе это все нахуй не надо». Может, и правда не надо, я уже и сам не понимаю.
Просыпаться с перманентным желанием снова заснуть надоело. По несколько минут формулировать предложение тоже подзаебало. Задумываться, по верной ли дороге я шел все это время — вообще пиздецки настоебало. Мне и до этого понятно было, что со мной что-то не так и я выпадаю из жизни на какой-то совершенно неопределенный срок, но сейчас, наверное, это было максимально наглядно проиллюстрировано. Сегодня последний день испытательного срока Даны, и я, как строгий, заинтересованный в компетентности своих сотрудников начальник, должен промониторить, чему она за это время научилась и выяснить, стоит ли ее брать в штат. Не знаю, есть ли от меня и моей проверки мало-мальский толк — я из банальных разговоров-то выпадал за считанные минуты, а сейчас мне нужно уровень овладения барной картой у человека проверить. При условии, что дегустировать я не могу — на таблетках же. Хорошо, что хоть друзья у меня понимающие, и большую часть этого рабочего экзамена вел Оливер, который всему этому ее и научил, к слову. Я участвовал мало — понимал, что нужно вставить свои пять копеек по повысившейся интонации голоса Олли, когда он задавал мне какой-то вопрос. В целом же, моя концентрация ускакала в какие-то лютые ебеня и даже писем не писала. И только догадываться остается, когда она примчит назад.
— …так ведь, Рихард? — после долгого разъяснения каких-то рабочих мелочей, обратился ко мне Олли.
— Угу, — я медленно кивнул, продолжая сверлить взглядом пространство.
Слышу со стороны Риделя шумный вздох, после чего он мягко проговаривает, отвернувшись:
— Дана, стаканы на «Белого русского» подготовь, будь добра, — сказав это, он отворачивается и наклоняется ко мне ближе, на ухо произнося: — Ты хоть иногда знаки подавай, что ты с нами. А то даже неудобно как-то.
— А пару анекдотов вам не рассказать? — отвечаю ему полутоном, подпирая голову ладонью, — Мы же понимаем, что я все равно ее возьму, а это все — формальность, — говорю это тихо, но Дана наверняка это слышит — никак иначе хитрую ухмылку на пухлых губах объяснить не могу, — Вообще, раз тебе так неудобно — ты мог Эрин попросить, от нее явно больше толку было бы. И я бы не заебался.
Стараясь подавить возмущение в голосе, бармен сдавленно кряхтит и нервно ведет плечами.
— Спасибо, обойдемся без нее, — выставив вперед ладонь, он деланно-вежливо качает головой, будто отказываясь от чьего-то навязчивого внимания, — Пусть свои советы при себе оставит. Я, конечно, человек терпеливый, но, согласись, надоедает, когда тебя барному делу пытается учить тот, кто себе «Маргариту» смешать не в состоянии, — бормочет возмущенно, одергивая ворот черной форменной футболки, — Ее лишний раз просить не надо, и так без мыла в жопу влезет, не сомневайся.
Выдыхаю, не зная, что на это отвечать. К конфликтам Эрин и Оливера я уже успел приспособиться. Они грубили друг другу с завидной частотой, а я игнорировал — все равно нет смысла как-то их мирить. Нет, я пытался спрашивать, почему они ведут себя, как обиженные пятиклашки, но внятного ответа никогда не получал. Чаще всего я слышал что-то типа «да пошел он» или «она просто чокнутая, вот и все». Пометавшись между ними, повыслушивав их гневные тирады друг про друга, я просто мысленно послал их обоих нахуй и выбросил это из головы. Очевидно, плюс-минус нормально сотрудничать у них получается только тогда, когда есть связующее звено в виде меня. Ну, а в целом — им же под венец не идти. Не сошлись характерами, с кем не бывает.
— И эти сегодня шумят больше обычного, — ворчит Олли мне на ухо, — Чего они там только делают с таким грохотом?
Невольно прислушиваюсь — почему-то, раньше я внимания на это не обращал, но сегодня они шумят действительно сильнее, чем обычно. За полторы недели, которые длится ремонт, я успел свыкнуться с ними и принять тот факт, что они и правда профессионалы. Немного странные и мало поддающиеся пониманию среднестатистического человека, но профессионалы. Я даже наблюдать за ними бросил — ждать подвоха надоело, а пытаться вникнуть во все их рабочие мелочи бесполезно, мой мозг все равно не под это заточен. Тем более, есть кому за ними посматривать.
Эрин неожиданно близко с ними сдружилась, в особенности с Паулем. Уж не знаю, это ее немая благодарность за его отзывчивость и рыцарские вступления перед Олли, или у него просто наконец получилось очаровать и ее, но общаться они и правда больше стали. Она мило смеялась от его шуток, которые он не переставал шутить в ее присутствии, а я смотрел со стороны и удивлялся — как так вообще вышло? Совсем недавно же Эрин на дух их не переносила, в особенности, Ландерса, а теперь так мило с ним щебечет, будто они знакомы лет сто минимум.
— Стены выравнивают, — безразлично бросаю, неотрывно наблюдая за занятой приготовлением «Белого русского» Даной.
Девушка ловит мой взгляд и еле заметно подмигивает подведенным угольно-черной стрелкой карим глазом. Не нахожу в себе сил даже улыбнуться в ответ. Прав был Тилль — она действительно в моем вкусе, и замечать это я начал совсем недавно. Но делать каких-то шагов навстречу к ней почему-то совершенно не хочется. Чисто теоретически я могу снова захотеть ее, но не более. Эта пассивность, абсолютно не характерная мне прежнему, пугала, и если бы не моя всеобъемлющая лень, я бы точно начал что-то с этим делать. Возможно. Да и что, блять, с этим сделаешь, если лучший врач города не может меня из апатии уже полгода как вытянуть?
Тем временем, Дана, восприняв мой долгий бездумный взгляд за заигрывание, подходит ближе и неотрывно смотрит в мои пустые глаза, даже губы зачем-то чуть приоткрывает, будто поцеловать меня планирует. Эта мысль, проскочившая в моей голове, заставляет меня нервно встрепенуться и наконец отмереть, сделав первое движение за последние минут пятнадцать.
— Рихард, я там документы на вычет подготовила, у тебя на столе оставила. Посмотришь, как освободишься? — слышу сбоку голос Эрин, который звучит слишком уж непривычно ласково. Откуда в ней вдруг столько доброты? Подойдя ближе, она по-матерински проводит ладонью по моей щеке и назидательно проговаривает: — Ох, господи, и когда ты брился последний раз?
Пожимаю плечами незаинтересованно и скребу тупыми ногтями и впрямь сильно заросший щетиной подбородок. Брился я и правда крайний раз давненько — я еле находил силы, чтобы умыться и зубы почистить, о каком бритье вообще речь идет? Я и рубашки давно нормально не гладил, и в продуктовый с обзорными экскурсиями все реже наведываться стал. Огромный перечень мало полезных и не стоящих затрачиваемого на них времени дел отмирал, времени стало больше, но вот тратить это время теперь не просто не на что — его и не хочется на что-то тратить.
— О, Эрин, только что о тебе говорили, — ехидно заметил Олли, опираясь локтями о барную стойку и наклоняясь ближе к девушке, — И не только о тебе — еще о твоих невероятных способностях быть в курсе всего.
Как изящно он завуалировал «без мыла в жопу влезет», прозвучавшее ранее. Хмыкаю, но ничего не говорю, продолжая пронзать пустым взглядом пустоту напротив. Плечи затекли — разминаю их парой движений и меняю руку, на которую опирался все это время, и перекладываю на нее свой подбородок.
— Оливер, это очень приятно. Тоже только что о тебе думала, — в тон ему отвечает администратор и шумно вздыхает, — и выяснила, что у тебя и у паука, который у меня в кабинете за шкафом живет, примерно одинаковый коэффициент полезного действия в этом баре, представляешь?
Веду бровями и со смешком тяну тихое «один-один». Надеялся, что никто не услышит, но Олли стреляет в меня убийственным взглядом, а Эрин цокает языком, разворачиваясь и идя на выход из зала. Оливер выпрямляется и громко, почти крича, бросает ей вслед:
— Что, даже не проследишь, правильно ли мы все делаем?
— Нет уж, спасибо, у меня и без тебя работы полно, — приглушенно говорит девушка на ходу.
Слышу, как распахивается дверь в коридор и Эрин почти выходит из помещения, как ее окликает знакомый и до сих пор мало привычный в стенах моего бара звонкий голос.
— Эрин-Эрин-Эрин, — тараторит Пауль, семеня своими короткими ногами по ступенькам, перепрыгивая через несколько, что даже удивительно, как он до сих пор не наебнулся, — У тебя помада есть?
Странная просьба. Разворачиваюсь к парню, удивленно изучая его. Я его, конечно, с утра не видел, но сейчас он выглядит странно даже для себя самого — в придачу к расписной гигантской футболке и джинсам с небрежными дырами на коленях, на нем надет какой-то совершенно идиотский женский фланелевый халат в аляпистый мелкий цветочек. От Ландерса можно ждать совершенно чего угодно, я не исключаю варианта, что он просто оделся так на полном серьезе и пришел в этом на работу. Он подбегает ближе к девушке и почти сгибается пополам, глубоко дыша. Явно опешившая от такого вопроса Эрин растерянно переспрашивает:
— Помада? Зачем?
— Сейчас увидишь, — отдышавшись, посмеивается Пауль и укладывает девушке руку на плечо, — Принеси, если не жалко.
Эрин кивает и спешно удаляется в кабинет, заинтригованная таким поручением. Ландерс же, одергивая странное фланелевое нечто, напяленное на него, озирается по сторонам в поисках чего-то.
— Не знал, что в выравнивании стен может понадобиться помада, — отзываюсь, складывая руки на груди.
Видимо, не ожидая услышать мой голос, Пауль вздрагивает и испуганно смотрит на меня. Надо же, не предполагал, что я могу находиться в своем же баре или что? Привычно ярко улыбнувшись, он отходит чуть в сторону и весело шелестит мне в ответ:
— Если бы она действительно была нужна — мы бы внесли ее в смету, а так… О, — в пару крупных шагов он подходит к огромному зеркалу у входной двери и наигранно-придирчиво осматривает свой сегодняшний лук, — Ты, кстати, не знаешь, что в этом здании было, пока вы здесь не открылись?
Непроизвольно хмурюсь, стараясь вспомнить все то, о чем мне говорил тот странный болтливый мужичок, который это помещение мне продавал когда-то давно. Выудив из его длинной и нудной речи ответ на вопрос, произношу:
— Театральная студия.
— Тогда ясно, — вновь загадочно откликается Пауль, приглаживая рукой взъерошенную красную челку перед зеркалом.
Только хочу спросить, в чем дело и что вообще происходит, как меня перебивает спускающийся со второго этажа следом за другом Шнайдер.
— Ну что? — его голос звучит увлеченно, с долей какого-то детского предвкушения, и я оборачиваюсь на парня, желая наконец понять, что же вселило в них такой сильный энтузиазм.
Прокомментировать бы как-то, только не могу слов подходящих подобрать. Они оба что ли на работу так пришли? Или Флаке тоже так одет? Это такой своеобразный бойкот или перформанс с каким-то глубоким подтекстом? Миновав все ступени деревянной лестницы, Шнайдер перекидывает через плечо один из концов длинного фиолетового боа и гордо вскидывает голову, демонстрируя потрепанный желто-блондинистый парик, такой же кучерявый, как и его собственная шевелюра.
— Эрин сейчас принесет, — Ландерс, не прекращая посмеиваться, отходит от зеркала, немым жестом приглашая друга встать на его место.
Облокотившийся на барную стойку сбоку от меня Оливер бормочет мне на ухо усталое «пиздец», и это выводит меня из состояния ахуя, как кодовое слово. Похлопав глазами еще пару мгновений, я спрашиваю:
— Что, блять, происходит?
Ответа мне не следует — в зал возвращается Эрин, на ходу оживленно щебеча:
— Еле нашла, думала… Ой, — она поднимает глаза на заговорщицки переглядывающихся Пауля и Шнайдера, — А у нас, ребята, сегодня Хэллоуин?
— Не-а, драг-квин-шоу, — наигранно-тонким голосом отзывается Шнайдер и протягивает руку к девушке, — Давай сюда.
Эрин осторожно передает ему миниатюрный флакончик помады и смешливо наблюдает, как тот деловито открывает его и отходит к зеркалу.
— Рихард сказал, до вас тут раньше театральная студия была, — начинает Пауль объяснять, — Видимо, от них еще осталось. Там куча этого тряпья валялась, — он тыкает пальцем в потолок, — Мы выкидывать не стали, думали, пригодятся — руки вытереть там, убраться где-то. А сейчас полезли — и вот.
Понятно. Все-таки, зря я свою слежку прекратил, наблюдать за ними надо поусиленней — в особенности, в те моменты, когда они затихают. Все больше и больше у них схожих черт с маленькими детьми — если притихли, то не к добру это.
Ярко улыбаясь, администраторша осматривает тряпку, напяленную на Пауля, и жестом просит его повернуться. Тот, расставив руки в сторону, послушно крутится на месте, давая девушке возможность разглядеть его со всех ракурсов. Эрин убирает с его одежды редкие пылинки, а я снова удивляюсь — как так вышло, что они так быстро нашли общий язык? Совсем недавно она на него смотреть не могла, а он ее шугался, как привидения в ночи. А сейчас, вот, то и дело переговариваются, воркуют, будто знакомы лет триста, спросите у любого тракториста. Да, я понимаю, что Пауль — общительный и открытый, такой, как он, кого угодно расположить к себе может, даже такую привередливую особу, как Эрин. Но не слишком ли быстро?
— Ну, тебе идет, — шутливо резюмировала девушка, легким жестом сжимая худое плечо Ландерса в миниатюрной ладошке.
Слышу, как сбоку недовольно отзывается Ридель, гнусавя приглушенное «ага, хоть сейчас на саммит большой 8-ки». Да уж, посмотрел бы я, как эти двое там навосьмерят в своих париках и тряпках.
— А мне? — восклицает Крис, рывком отстраняясь от зеркала и поворачиваясь лицом к Эрин.
Неаккуратный слой кирпично-красной помады на губах делал его больше похожим на что-то смежное между Джокером, Пеннивайзом и ночным кошмаром пьяного визажиста. Стараясь подавить накатывающий смех, Пауль отзывается:
— А из тебя неплохая бы женщина вышла, — он принимается снимать цветастый халат и отдает его Шнайдеру, требовательно выставившему руку вперед, — Не красавица, конечно, но норм. С пивком потянет.
Стараясь придать своим движениям больше грации, Крис надевает на себя разноцветный кусок ткани и, намеренно делая голос выше, отвечает:
— Я охуительная женщина. Тебе такая и в следующей жизни не светит.
— Ну, допустим, «как же жаль», — с умилением наблюдая за еле сдерживающей смех Эрин, произносит Пауль, — Как хорошо, что меня не интересуют женщины с маленькими секретиками.
Какое-то удивительно нервное и беспочвенно раздраженное пыхтение Олли мне на ухо начинает надоедать, поэтому я чуть отсаживаюсь от него, попутно поворачиваясь и окидывая его коротким изучающим взглядом. Обычно спокойное и флегматичное лицо непривычно раскраснелось. Полутоном спрашиваю:
— Что с тобой?
— А с тобой? — бросает шепотом мне в ответ, застигая меня этим врасплох.
Хочу переспросить, что именно он имел в виду, но настигаю взглядом свое отражение в стеклянной витрине напротив. Весь напрягся, взгляд колючий, а брови хмуро съехали к переносице. А правда, что со мной?
— Отъебись, нихуя мои секретики не маленькие, а вполне себе нормальные, — отмахивается Шнайдер, все еще вертясь перед зеркалом, — В каждой даме должна быть загадка.
Ландерс, не прекращая улыбаться, продолжает подтрунивать над другом и задумчиво тянет:
— Ну да, не осуждайте женщину за член, — после этой реплики Эрин разражается громким искренним смехом, хватая красноволосого рукой за предплечье и утыкаясь лбом в его плечо. Наверное, под этот аккомпанемент напряженные мы с Олли смотримся особенно комично. Понаблюдав еще мгновение за смеющейся девушкой, Пауль проговаривает: — Ладно, пошли, фрау Шнайдер, работать надо.
Почему-то хочется сказать что-то едкое, уколоть, задеть чем-то обидным, но я вовремя себя останавливаю. Меня наполняют сейчас непонятные, сильные и непривычные эмоции, что я от этого теряюсь — настолько давно не испытывал ничего подобного, даже страшно немного. И я не знаю, что пугает больше — неизведанность этой эмоции или ее невероятная сила.
Из этих непонятных, но все сильнее поглощающих ощущений, меня выдергивает громкий звук. Шнайдер, почти уже поднявшийся на второй этаж, останавливается на предпоследней ступеньке и громогласно, почти оглушающе чихает. Не напугаться, на самом деле, сложно — его чих больше похож на лай бешеной, всю жизнь прожившей в максимально неблагополучном районе собаки. Вздрагиваю от этого не только я, но и все еще тихонько посмеивающаяся Эрин. Один Пауль остается спокоен, лишь шутливо комментирует:
— У Шнайдера ебало порвалось только что. Придется зашивать, — он с улыбкой поворачивается к вновь рассмеявшейся девушке, — Кстати, Эрин, — поднявшись вверх на пару ступеней, Ландерс останавливается, переваливается через перила и обращается к администраторше, — Там этого барахла еще много. Пойдем, посмотришь?
— Давай, — радостно подпрыгнув на месте, как ребенок, девушка срывается с места и семенит следом за Паулем.
Не прекращая чувствовать в груди что-то инородное, жгучее и неприятное, я провожаю их взглядом, пока они окончательно не скрываются на втором этаже. Вновь слышу сбоку раздраженное:
— Значит, вот насколько у нее «работы дохуя», — разворачиваюсь и вижу, как неизвестно почему вскипевший Оливер выходит из-за стойки и шагает на выход из зала, по пути бубня: — Занятая вся такая, обосраться.
Хлопок закрывшейся за барменом двери отдается в ушах эхом, и я продолжаю смотреть на выход в коридор, где только что скрылся Олли, и пытаюсь понять — что только что произошло? Эта сцена не то, чтобы обыденна и привычна, но с нашими новыми соседями — вполне ожидаема и более чем логична. В этом нет ничего странного или из ряда вон выходящего. Тогда почему мне так хочется кому-нибудь въебать?
Мягкое, но неожиданное прикосновение к предплечью пугает, и я оторопело наблюдаю за тонкими пальчиками с винного цвета маникюром, скользящими по гладкой ткани моей черной рубашки. А я и забыл уже, что она тут.
— Надеюсь, вы остались довольны моей работой, — елейный голос Даны слышится над самым ухом, ее горячее дыхание обжигает мою чувствительную кожу, но я не чувствую ничего, кроме смеси раздражения и робкого непонимания, — Так ведь, герр Круспе?
Слежу за ее рукой, бесстыдно лапающей плечи своего начальника, и пытаюсь уловить внутри что-то похожее на возбуждение. Нет, оно есть, но какое-то злое, агрессивное и вызванное далеко не действиями Даны. Она же вызывала у меня не более, чем мысль «какого хуя она ходит на работу с таким маникюром?»
— Угу, — безразлично бормочу, поднимаясь с места и намереваясь пойти в свой кабинет, — Завтра приходи, оформляться будем. И ногти спили.
Скрываюсь в узком коридоре, все еще недоумевая с самого себя.
***
Сам не понимаю, как именно себя сейчас чувствую. Вроде бы, и усталость навалилась дикая, будто я не спал с крайнего Крестового похода, а вроде бы, и взорвать вокруг себя все охота, попутно по кирпичикам каждое здание разнося. В последнее время я многое испытываю как будто впервые. Эмоции с такой силой давно не накатывали, желание сделать что-то противозаконное меня вообще редко посещало. Не говоря уже о том, что я первый раз за свои слегка за тридцать собственные чувства считать достоверно не могу. Остаток рабочего дня я провел в своем же мерном кипении, как кастрюля с водой, давно забытая на огне. Разница была лишь в одном — вода по мере нагревания из посуды испарялась, а вот мое раздражение никуда съебывать не планировало. Как-то резко и неожиданно бесить начало абсолютно все — и тиканье слишком уж громких настенных часов над дверью, и пение мелких, радующихся разгорающемуся на улице маю, птичек, и не такой уж и громкий, но сильно действующий на нервы шум работающих на втором этаже ремонтников. Больше они не затихали — продолжали стабильно греметь и стучать, изредка переговариваясь и отпуская различного ранга похабности шуточки. Иногда они спускались покурить — пару раз я даже слышал совсем рядом со своей дверью смиренно-спокойное «Пауль, не туда», брошенное кем-то из его коллег в предостережение, чтобы тот вновь ко мне в кабинет не завалился. И почти каждый раз к их перекуру присоединялась Эрин. И как только такая недотрога, как она, смогла сдружиться с ними? У нее подруг-то всегда мало было — слишком уж правильная и прямолинейная. Эрин всегда любила тишину, скучноватый снобистский юмор и спокойные разговоры. И что произошло? Какие воздушные потоки, блять, подули на эту сучью розу ветров, что она вдруг свое мнение поменяла? Только недавно мне на ухо присела со своими «да кто они такие?», «ты серьезно им доверяешь?» и «они хоть знают, чем долото от дилдо отличается?» Я терпел и ждал, надеясь, что она свыкнется. Но Эрин и тут все решила сделать по-своему, и заделалась к этим самоделкиным четвертой. Вовлеченность и дружелюбность Пауля тоже внезапно бесить начали. И схуяли только он ко всем незнакомым людям сразу же расположен и открыт? Даже какими-то психическими отклонениями попахивает. Причем, как я успел заметить, его дружелюбие какое-то отстраненное — парой коротких фраз и добрых шуток он располагает к себе человека и отходит в сторону, ожидая ответной реакции. Ну, а люди, доверившись, естественно идут к нему в поисках дружеского плеча — конечно же, ведь Ландерс такой весь из себя добряшка. Тоже мне, великий дипломат. А можно ли ему в этой его приветливости доверять? Мало ли что там у него на уме и о чем этот хитрый малый в данный момент думает. Совсем недавно, когда я наблюдал его цепкий взгляд в зеркале заднего вида своей машины, я и предположить не мог, какие мысли за этими светлыми глазами скрываются. И вот так, пока я пытаюсь разгадывать и узнавать его, он, ухватившись за меня своей крепкой хваткой, уже препарировал меня, как лягушку, и беспечно выкинул, как только выведал необходимое. Только кажется, что он простой, как пивная крышка, а на самом деле с ним нужно быть пиздецки осторожным. Короче, их тандем меня дико нервировал. Их милое и доброе общение было слишком уж беспочвенным и нехарактерным для обоих. Два полярно разных человека внезапно сошлись и бесили меня той легкостью, с которой вели свои бессмысленные диалоги. И что это, блять, такое? Не может же меня искренне и неиронично раздражать то, что кто-то хорошо общается между собой? Это уж как-то совсем по-детски и не присуще даже мне. Собственничество? Да к кому? Эрин — моя подруга с универа, и она точно не бросит ни меня, ни этот бар, в который сил дохуя вложила. Да и не привык я друзей ревновать. Пауль? Смешно — да кто он такой, чтобы я его ревновал? Даже звучит смешно. Так я полдня в кабинете и просидел, гоняя эти глупые мысли и бурля от своего раздражения, не имеющего под собой никакого основания. Смотрел в окно, наблюдая, как на город медленно опускаются сумерки, пытался создавать иллюзию усиленной работы, и даже курить не выходил, лишь бы не пересечься во дворе с кем-то. Сейчас, когда из бара все разъехались, даже ремонтники на втором этаже шуметь перестали, думаю, я имею полное право спокойно сходить покурить. Поздновато уже и пора бы домой, но за своим детским негодованием я почти нихуя не успел сделать, а уносить работу с собой я не люблю. В любом случае, мне не впервой на диване в своем кабинете вырубаться, так что я тут еще явно надолго. Тихий опустевший дворик встретил приятной вечерней прохладой. Редко здесь такое бывает — по ночам это место привыкло гудеть вечной жизнью и движением, заражая своей энергией всех, кому посчастливилось пройти мимо. Сейчас здание моего бара окутал нехарактерный ему молчаливый уют, и я, проникаясь этой атмосферой, чувствую, как начинаю расслабляться. Странно, что вся моя беспочвенная злоба, мучившая меня весь день, отступает так просто, стоит лишь мне покурить и ощутить приятную обволакивающую тишину. Одиночество, все-таки, спасительная и часто необходимая для душевного равновесия вещь — ничто так мысли в порядок не приводит, как беседа с самим собой в комфортной обстановке. Будем считать, что это правда так, а не вовсе я себя так успокаиваю. Окидываю взглядом здание мастерской. Свет в маленьких окошках не горит, привычно настежь открытая дверь сейчас заперта, а скейт Ландерса, по обыкновению небрежно брошенный на ступеньках, отсутствует. Разъехались по домам, к своим семьям, даже этот неугомонный куда-то свинтил. Интересно, куда он поехал? Невольно представляю Пауля в тесной квартирке с потрепанными выцветшими обоями. Его встречает комфортный семейный гвалт. Родители радуются приходу сына, из комнаты выбегает и стремится поскорее обнять брата маленькая сестренка. Со стороны кухни выходит невысокая миловидная девушка и ласково целует его в щеку, а он бережно укладывает руки ей на талию и прижимает хрупкое тело к себе. Мне его вечера представляются такими — теплыми и уютными настолько, что зубы сводит от приторности. Обыденно и даже скучно, но в груди немного болезненно тянет от этой картины. Почему? Кто бы знал. Докурив, запускаю окурок в полет до ближайшей урны и возвращаюсь в кабинет. Опустевшее здание бара и полутемный узкий коридор почему-то ощущаются некомфортно, как в детстве, когда тебе начинает казаться, что под твоей кроватью живет какое-то невероятно злое чудище. Сейчас-то я дядька взрослый, и если что, этому чудищу и пиздов отвесить могу, но понимание этого с накатившей внезапно жутью справиться не помогает. Я нередко задерживался на работе допоздна, даже ночевал тут пару раз, но такое со мной точно впервые случается. Замираю на пороге коридора и осматриваюсь — тихо и пусто, лишь из щели под дверью моего кабинета тонкой полоской бьет слабый свет, но липкое ощущение чьего-то присутствия не покидает. Повертев головой из стороны в сторону еще разок, я шагаю к двери в кабинет и резко ее распахиваю. — Ебанный по голове! Ты чего так пугаешь? — восклицает Пауль, нервно вскакивая с кресла возле моего рабочего стола и рывком бросая на столешницу какую-то бумагу, которую держал в руках до этого. — Я пугаю? — бормочу опешивши, уставившись на неожиданно сильно перепугавшегося парня, — Это ты какого хуя в моем кабинете забыл? Он переводит на меня охуевший взгляд и застывает в недоумении. Хочет что-то сказать, но передумывает. Буквально вижу по его сосредоточенному лицу, как он усиленно формулирует ответ, но безуспешно. Отдышавшись, Ландерс проговаривает виновато: — Блин, прости, — он подходит ко мне ближе, — Я опять дверь перепутал, зашел. Понял, что в твой кабинет попал, решил тебя подождать. Тебя не было, и я… — наклоном головы парень указывает на мой стол, — не важно, короче. А ты, оказывается, так тихо ходишь, что я вообще нихуя не услышал. — М-м, — произношу, глядя ему в глаза, и отхожу к своему столу, намереваясь посмотреть, что же он так увлеченно изучал, раз даже моих шагов не услышал, — А ждал меня зачем? Окинув взглядом поверхность столешницы, я замечаю, что не на своем месте лежит только синяя папка с гербом моей клиники. Ну, неприятно конечно, но это все равно лучше, чем если бы он данные со счетов и выписок спиздил. А во врачебном предписании нет ничего такого уж секретного. На первой странице написано лишь мое имя, дата рождения, а также удивительно выделяющимся, сразу бросающимся в глаза шрифтом, выведен мой диагноз. — Да так, ни за чем, — угасающим, тихим голосом тянет Ландерс со стороны двери, — Попрощаться хотел. Поднимаю голову и смотрю на Пауля, нервно сжимающего уже побелевшие от частых терзаний тонкие пальцы. В его светлом взгляде, помимо озорных огней, теперь горит что-то еще, более спокойное и внимательное. Блять, нет, только не надо меня жалеть. — Окей, прощайся и иди, мне работать надо, — бросаю ему в ответ резковато и опускаюсь в свое кресло, красноречиво намекая, что не собираюсь тратить на него свое время. — Ага, до завтра, — отзывается сдавленно, и я уже слышу скрип открывающейся деревянной двери, как Пауль, что-то недовольно буркнув себе под нос, разворачивается и резко спрашивает: — У тебя депрессия? Непрошенный ехидный смешок сам срывается с губ. — Ты же прочитал, — взглядом указываю на синюю папку в углу стола, и Ландерс кивает, — Ну, и чего тогда спрашиваешь? — Просто теперь понятно, почему ты такой немногословный и мрачный, — проговаривает задумчиво, делая пару шагов навстречу, — Блин, правда, прости, что прочитал. Я просто увидел бумажку со знакомым гербом, и руки как-то сами потянулись, — поднимаю на Пауля озадаченный взгляд и хмурюсь вопросительно. Знакомый герб? Встрепенувшись, парень спешно поясняет сбивчивым голосом: — У Флаке была депрессия несколько лет назад — он там же лечился, только в стационаре. Если честно, Флаке и впрямь похож на человека, подверженного такого рода болячкам. Даже, вон, в стационаре лежал. Видимо, в его случае ситуация была максимально запущена. — Сочувствую, — выдыхаю устало, — Надеюсь, он успешно справился, и эта хуйня его больше не беспокоит. Пауль как-то по-доброму ухмыляется и проговаривает, махнув рукой: — Не, не беспокоит, — он, сделав еще пару несмелых шагов к моему столу, опускается в то же широкое кресло напротив, в котором сидел до моего прихода, — А у тебя это как, давно? Удивленно смотрю Ландерсу в глаза, откидываясь на спинку своего кресла. Что еще за допрос начался? Выглядит странновато, будто бы он делает это из чисто научного интереса — понаблюдав, как подобная херня протекала у его близкого друга, он решил сравнить эти данные с теми, которые получит от нового подопытного, то есть меня. Не знаю, верно ли мое предположение, но искренне заинтересованный и вовлеченный вид Ландерса буквально заставляет меня еле слышно произнести в ответ: — Лечусь год, — Пауль присвистывает, и я добавляю: — У этого врача — полгода. — Долговато. Такими темпами тоже до стационара недалеко, — бубнит, потирая взъерошенный затылок пальцами, а я мотаю головой, отнекиваясь от абсурдных предположений о моем скорейшем попадании в дурку. — Нет, я сеансы не пропускаю, таблетки пью, так что, — выставляю вперед ладонь в уверяющем жесте, — нормально со мной все. Парень с сомнением поджимает губы: — Таблеток и сеансов недостаточно. Такое состояние просто пипюльками не собьешь, тут все сложнее, — говорит задумчиво, уводя немного грустный взгляд в сторону, а я вновь удивленно свожу брови к переносице — слишком уж он осведомленно об этом размышляет. Заметив вопрос, застывший в моих глазах, он проговаривает: — Я же с Флаке был, когда он болел. Считай, с первых рядов это все наблюдал. — Я в твоей опытности ни капли не сомневаюсь, — прошелестел я на выдохе, — но, все же, врачам я как-то больше доверяю. Эта моя реплика была призвана завершить разговор, но, вопреки ожиданиям, Ландерс интереса к этой теме не потерял. Помолчав немного, он порывисто спрашивает: — А что врач рекомендовал? Удивляясь его настойчивости, я нехотя принимаюсь вспоминать, что гнусавил мне тот старичок, который, волею судеб, теперь является моим лечащим врачом. — Ну, — тяну, принимаясь перечислять: — выходить из зоны комфорта. Находиться в обществе и чаще менять обстановку. Не перетруждаться. Заниматься тем, что доставляло мне радость раньше. — Понятно, — звонкий голос Ландерса звучит слишком уж воодушевленно на фоне обсуждаемой нами темы, — И чего тебе раньше радость доставляло? Блять, зачем он всем этим интересуется? Так участливо и понимающе, он действительно обсуждает со мной мою болезнь, не упрекая и не читая нотации, как же неправильно я все делаю и какой же я дурак, что до сих пор не вылечился. Пауль, казалось, действительно понимает меня — искренне и неприкрыто. И, что самое странное, в его глазах и голосе я не замечаю и капли жалости, с которой так часто сталкиваюсь, когда вынужденно говорю о своей проблеме, и к которой никак не могу привыкнуть. Пораскинув мозгами мгновение, я уверенно отвечаю: — Работа, — Пауль понятливо улыбается, — и общение. Будто что-то для себя решив, парень вскакивает с места и быстрыми шагами идет к двери, по пути кидая мне через плечо: — Пошли. — Куда? — спрашиваю растерянно. Обхватив пальцами ручку двери, Пауль становится ко мне вполоборота, терпеливо ожидая, когда я пойду за ним, и с улыбкой произносит: — Работать и общаться. Еще раз призывно кивнув мне, указывая на дверь, Ландерс выходит из кабинета, но никуда не удаляется — останавливается напротив дверного проема и продолжает ждать меня. Хохотнув нервно, я поднимаюсь со своего места и следую за пацаном, чуть ли не вприпрыжку топающим в сторону главного зала. — Пауль, — окликаю паренька, уже с явным усилием тянущего на себя тяжелую дверь в зал, — Я все еще плохо понимаю, что именно ты собираешься делать. — А я ничего делать и не буду, — не без моей помощи, он отворяет дверь и, пропустив меня вперед, хитро улыбается в ответ, — Ты будешь. Ландерс вновь резво обгоняет меня, быстрыми шагами коротких ног приближаясь к барной стойке. Я же, всеми силами перебарывая дикое желание остановиться в дверях, охуевше наблюдаю за его уверенными движениями. Чего я должен делать? Какого хуя я вообще с ним пошел? Как у Пауля так получается — парой фраз привязать к себе и увести, как щеночка на поводке. Выпроводить бы его, на худой конец — нахуй послать, да вот только вся решительность и прямолинейность куда-то испаряются. Я продолжаю тупо наблюдать, как он пытается отпереть низкую дверцу барной стойки, попутно матерясь и забавно кряхтя. — Чего ты там застыл? — кинув на меня беглый взгляд, он вновь принимается терзать многострадальную дверцу, — Ебаный-бобаный, да как тебя открыть-то, кусок ты сучьей деревяшки? Вновь забавно уперев руки в боки, Пауль выпрямляется и сверлит стойку испытующим взглядом, будто надеется, что та испугается и откроется сама. Подхожу к нему и в два движения открываю дверцу, отодвигая щеколду с внутренней стороны. — А, ну ясно тогда, — выдыхает тот понятливо и снова кивком пропускает меня вперед, за стойку, — Давай-ка, пару коктейлей мне заебашь. И тебе терапия, и я прибухну, — мои брови снова непроизвольно ползут вверх, и Пауль, заметив это, закатывает глаза, выпаливая: — Да что ты молчишь-то весь вечер? Давай, я о тебе слышал, как о лучшем бармене города, а за стойкой за это время и не видел ни разу, — за время нашего знакомства ты много чего не видел, друг мой, — Да и Эрин пару раз обмолвилась, что ты сейчас мало этим занимаешься. Ах, вон оно что. Эрин и ему на уши присесть успела. Прохожу за стойку, на ходу закатывая рукава, и хрипло произношу, не скрывая резкости в голосе: — Что еще она обо мне рассказывала? Вновь чувствую, как начинаю закипать. Пока несмело и медленно, но вполне ощутимо, чтобы даже развеселый Ландерс чуть опешил. Повторив мои движения и зачем-то тоже закатав рукава, он отвечает: — Мы не так часто общаемся, чтобы она много что мне рассказывала, — он прикрывает дверцу и подходит ближе ко мне, — Тем более, о тебе. Ты же Бэтмен, забыл? — лучезарно улыбнувшись, парень заглядывает мне в глаза, — Так же интереснее — остается какое-то пространство для фантазии. Сам все твои загадки разгадаю, без посторонней помощи. Невольно ухмыляюсь его словам. Да, как я мог забыть — я же Бэтмен. Стараясь игнорировать разливающееся в груди приятное тепло, я спрашиваю: — Ну, и что тебе готовить? Ополаскиваю руки в мойке, наблюдая краем глаза, как Пауль одним движением забирается на стойку и устраивается на кафельной поверхности поудобнее, поматывая ножками в воздухе. Не хочу даже говорить что-то против этого, будто так и должно быть. — Чего хочешь, — пацан окидывает светлым лучистым взглядом стеллаж, заставленный разносортным алкоголем, — Можешь просто несколько своих любимых коктейлей сделать. Ты в любом случае меня удивишь — я из подобного только «Ерша» и «Отвертку» пробовал. Классический студенческий ассортимент. Вздыхаю, вспоминаю перечень напитков, которые нравились мне самому когда-то. Прикинув несколько миксов, которые хотел бы сделать, произношу тихое «окей» и тянусь за предварительно оставленным у мойки шейкером. Удивительно — почему-то сейчас максимально отчетливо чувствую, как давно этим не занимался. Именно вот так — с отдачей и желанием увидеть результат своей работы, а не чисто механически, чтобы руки помнили. Раньше как-то желания не возникало, да и нужды особо не было — Олли с штатом других барменов со всем справлялись, я же за стойку вставал в минуты особой скуки, творческих метаний или банальной запары. Иногда просто хотелось придумать что-то новое, узнать, как могли бы сочетаться некоторые вещи, но со временем и это чувство пропало. Осталось лишь скупое слово «работа» и умение делать напитки по меню, не более. Ни тебе творчества, ни желания исследовать. Засыпаю в сауэр немного льда и ставлю его на стойку перед собой, слыша сбоку непривычно тихий и спокойный голос Ландерса: — Почему ты решил именно барным делом заниматься? Я, уже приготовившийся выслушивать новую порцию советов и нравоучений, ибо «депрессия сама себя не вылечит», вновь удивляюсь — сегодня Пауль не перестает вызывать во мне именно эту эмоцию. Такие осторожные и отвлеченные вопросы расслабляют, и я улыбаюсь одними уголками губ, произнося в ответ: — Я ничего другого и не пробовал, если честно, — в шейкер со льдом отправляются сухой джин и куантро, — Подработка нужна была, пока в универе учился, устроился в первый попавшийся бар — по иронии, почти напротив моего универа, — слышу краем уха, как Ландерс посмеивается, — Загорелся и не захотел искать ничего другого. По образованию все равно работать не планировал ни дня. — А на кого ты учился? — вновь интересуется, наблюдая, как я зажимаю прессом для цитрусовых половину апельсина. — Ни за что не угадаешь, — улыбаюсь хитро. В синих глазах Ландерса загорается азарт. — Нет, я правда не поверю, что ты какой-нибудь инженер, типа меня, — он задумчиво возводит глаза в потолок, задумываясь, а отмирает только тогда, когда слышит шум перемешиваемого мной в шейкере льда с алкоголем, — Не знаю, ты, наверное… Лингвист? Или рекламщик? Отрицательно качаю головой, готовясь сказать ответ на загадку: — Предвосхищая все твои насмешки, сразу скажу: я поступал, лишь бы от меня отъебались. Я даже диплом из деканата до сих пор не забрал, — несмотря на все то, что я только что сказал, Пауль уже в предвкушении широко улыбается, и я, смиренно вздохнув, отвечаю: — Я учитель. Биологии и географии. Выкидываю из бокала лед и переливаю туда готовый коктейль через стрейнер, слушая тихий добрый смех красноволосого слева и чувствуя, как мои губы все сильнее и сильнее растягиваются в ответной улыбке. — Получается, ты училка? — спрашивает весело, принимая из моей руки сауэр, — Прикольно. Столица Вьетнама? — Ханой. Блять, — мотаю головой из стороны в сторону, а Пауль вновь смеется, радуясь произведенному эффекту и осторожно отпивает мелкий глоток из бокала. Поясняю: — «Белая леди» называется. Коктейль классический, во многих барах есть. — Вкусно, — оценивает, делая новый, более смелый глоток. Благодарно киваю, промывая шейкер и решая, что буду делать следующим. И вновь мне нужен сухой джин — как хорошо, что я его не убрал. Ландерс же, сделав еще пару глотков коктейля, шелестит задумчиво: — Говорят, от хорошей жизни в пед и в мед не идут… — Верно говорят, — ко льду и джину в шейкере присоединяется шартрез, — Я бы и поступать, наверное, никуда не стал, если бы не родители. Всегда их одобрения добиться пытался, хотя, чего бы я не делал — мало было. — Почему? — Как бы тебе объяснить, — отставляю шейкер в сторону и поворачиваюсь к пареньку — тот смотрит внимательно и заинтересованно, — «Игру престолов» смотрел? — тот несколько раз кивает, забавно хлопая глазами, — Ну вот, у меня с Джоном Сноу много общего. Например, я тоже бастард, — Пауль непонятливо хмурится, — Мать меня нагуляла, когда у нее уже были муж и двое детей. Моя семья вообще особой верностью не отличалась — отчим тоже матери частенько изменял, — проговариваю обыденно и сухо, будто протокол какой-то зачитываю, — Так и прошло все детство: отчим не любил меня за то, что я не родной, а мать — за то, что я «поссорил ее с мужем». Почти слышу, как с губ Пауля срывается тихое «охуеть», но он сдерживается. Пожимаю плечами, поворачиваясь и принимаясь искать на полке мараскино. Робко Ландерс проговаривает: — А родной отец? Ты его не искал? — А есть смысл? Я же нежеланный, — говорю об этом легко и слишком уж весело, чем, видимо, немного пугаю Пауля. — Блять, куда-то не туда разговор пошел, хватит, — встрепенувшись, парень трет ладонями лицо. Почему-то умиляюсь такой его эмпатичности. Немного придя в себя, он кивает на бутылку ликера в моей руке и говорит: — Ладно, рассказывай лучше мне, что ты сейчас делаешь. Смотрю на заполненный шейкер и проговариваю привычным для себя тоном, будто обучаю очередного бармена: — Я уже подготовил джин и шартрез, сейчас добавляю мараскино и… — Кого добавляешь? Поворачиваюсь к Паулю и заглядываю в его чистые искренне нихуя не понимающие глаза. — Мараскино. — Это те, кто на Евровидении год назад победили? Замираю в ступоре, усиленно переваривая только что прозвучавший из его уст вопрос. Первые пару мгновений действительно пытаюсь уловить в нем какой-то скрытый смысл, но как только до меня доходит его суть, не могу сдержать тихого смеха: — Нет, это ягодный ликер. Не знаю, сколько времени проходит — за ним и следить-то не особо хотелось — но накрывший меня своим теплым крылышком комфорт поглощает все сильнее. Я уверен, что не заметил бы даже смены времен года, если бы этот вечер длился бесконечно. Уютный разговор шел ненапряжно и перетекал с темы на тему с такой легкостью, что казалось, будто до этого я и не разговаривал ни с кем. С Паулем и правда очень приятно общаться — он умел слушать и понимать, не позволял себе лишнего и говорил отстраненно, от чего казалось, что разговаривали мы ни о чем и обо всем одновременно. Он увлеченно следил за тем, как я орудую за барной стойкой, попутно спрашивая меня о разном. О семье только больше не заговаривал. Сам не замечаю, как начинаю подхватывать его нелепые шутки и отвечать ему тем же — где-то внутри каждый раз приятно тянуло, когда он искренне смеялся, стоило мне в очередной раз нелепо пошутить. Пауль не говорил о депрессии, о том, что мне нужно делать, чтобы вылечится и «о боже, Рихард, делай что-то с этим, умоляю». Было странно, будто его это интересовало вообще в последнюю очередь, но я старался не думать об этом. Я занимался любимым делом, впервые за долгое время с удовольствием, и отвлеченно общался с интересным человеком — это все, что должно меня сейчас волновать. Но со временем я начал замечать что-то странное. Пил Пауль, а развозило, почему-то, меня. Незаметно для себя самого, я начал на него засматриваться. Сначала бегло и неосознанно, а позже — практически залипал, подмечая разные мелочи и чувствуя, как в висках пульсирует что-то странное, стоило сделать пареньку какое–то, казалось бы, безобидное действие. Странно, как я еще не начал вести счет тому, сколько раз Пауль прикусил нижнюю губу, медленно проводя по ней зубами вверх, или потирал тонкими пальцами худые бледные колени, выглядывающие из небрежных дыр на штанинах. Хотелось приблизиться и рассмотреть его, подметить еще что-то, да только занят я совершенно другим, да и выглядело бы это, скорее всего, странно. Я и так к этому пацану какими-то странными чувствами проникся, надо бы это признать. Как расценивать только эти чувства все еще не знаю. Нервно трясу головой каждый раз, как залипаю и подавляю настырное желание дотронуться, но едкая мысль «этот чертенок меня соблазняет» прожигала мозг, стоило Паулю снова прикусить нижнюю губу. Блять, у меня просто давно не было никого. И пока Пауль допивал уже пятый коктейль, все еще не проявляя признаков хотя бы минимального опьянения, я стоически отгонял от себя эти настойчивые мысли и вновь промывал шейкер, готовясь делать новый напиток. Появилось желание приготовить вариацию «Негрони» на кислой вишне — наверное, самый любимый мой коктейль. Достаю из холодильника контейнер замороженной вишни и рыскаю взглядом по стеллажу, ища кампари. — Кстати, а как ты вообще решаешь, кого на работу принимать? — спрашивает Ландерс с какой-то детской непосредственностью в голосе, что я немного теряюсь. — Э-эм, не знаю, — подхватывая с верхней полки нужную мне бутылку, отвечаю и пытаюсь понять суть поставленного вопроса, — Почему ты спрашиваешь? Он пожимает плечами и тянет в рот замороженную ягоду вишни, которую «незаметно» стянул из контейнера. — Ну, вот например, Дана эта, — бормочет парень задумчиво, — Ты же ее примешь, скорее всего, да? — положительно киваю, заливая к шейкер нужные мне компоненты, — Тебе не кажется, что мало она на бармена похожа? Да она даже на человека не особо смахивает — будто свою внешность, как костюм, натягивает. Ненастоящая какая-то, — он еле заметно морщится, отводя взгляд. — Я не внешность на работу беру, а опытного человека, — немного лукавлю, конечно, но не знаю просто, как ответить иначе, — Она нам подходит — это все, что я могу сказать. Пауль кивает, соглашаясь, и продолжает сверлить нечитаемым взглядом мои руки, умело протирающие рокс для будущего «Негрони». От чего-то встрепенувшись, он отворачивается и снова сдавливает пальцами голую коленку, заставляя от этого встрепенуться уже меня. И почему только такие простые жесты на меня так действуют? Подготовив стакан, я тянусь к контейнеру с вишней и обнаруживаю, что он почти пуст. — Бля, я что, сожрал все? — виновато отзывается Ландерс, — Прости, я не хотел. Оно само как-то получилось. Ухмыляюсь, отмахиваясь: — Ничего, на один коктейль хватит. Перекладываю остатки вишни в шейкер и перемешиваю барной ложкой. Снова ощущаю на себе внимательный взгляд синих глаз, но в ответ не смотрю — сам уже не понимаю, чего от себя ждать. Пытаюсь полностью сосредоточиться на работе, но выходит только внешне — мыслями я уже витаю где-то далеко. Что со мной происходит? Когда живешь в перманентном состоянии серости и обыденности, такой резкий и яркий всплеск эмоций настораживает. Меня неожиданно сильно цепляют такие простые и обыденные действия со стороны малознакомого, но уже запавшего в душу пацана. Не знаю, чем он заслужил такого моего интереса, но его и правда хотелось узнавать, изучать, как что-то загадочное. Это не неожиданно — интерес к парням у меня и до этого проявлялся, но редко и не так сильно. Так чем же он отличается от других? Готовый «Негрони» отправляется в стакан, а я снова крепко жмурюсь, отгоняя непрошенные мысли. Пересиливаю себя и отхожу к мойке, избегая смотреть на Ландерса, делающего первый глоток напитка. — Ого, — восклицает эмоционально, — Этот самый пиздатый. Как называется? Все еще стоя спиной к пацану, отвечаю: — «Негрони», вариация на кислой вишне, — вытираю руки бумажным полотенцем медленно, лишь бы растянуть время, — В нашей карте его больше нет, в других барах я его тоже, если честно, не видел. — То есть, это только для меня? — спрашивает шутливо, хотя его голос звучит совершенно иначе, приглушенно и даже немного робко. Набираю воздух полной грудью, стараясь успокоится, и поворачиваюсь, попутно наигранно-беззаботно отвечая: — Да, для тебя. Не в силах пошевелиться, каменею. Мойка находилась прямо напротив того места, где сидел Пауль, и впервые я вдруг замечаю так явственно, насколько тут тесно. Все это время он был так близко. Цепляюсь взглядом за его лицо и невольно делаю шаг вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние. Впервые вижу его вблизи. Теперь могу рассмотреть бледные веснушки на щеках, длинные светлые ресницы и синие глаза, которыми он смотрит на меня со всей возможной для него сосредоточенностью. Замечаю пару небольших шрамов от пирсинга — на переносице и под нижней губой, которую Пауль все никак не переставал нервно покусывать. Пахнет от него алкоголем, не крепкими сигаретами и мылом, а худые, покрытые легким загаром руки продолжают сжимать пальцами острые колени, будто в попытке согреться. Пялюсь на него слишком уж беззастенчиво, а парень рассматривает меня в ответ, затаив и без того замедлившееся дыхание. Хочется дотронуться до него — ощутить, настолько ли его кожа мягкая и теплая, какой я ее уже успел представить в своих мыслях. Нервно выдохнув, Пауль еле слышно проговаривает: — Думаю, мне пора. Ответить ничего не успеваю — он ловко спрыгивает со стойки и убегает настолько быстро, что мой уставший, все еще настырно направленный вперед взгляд не в силах на его движениях сфокусироваться. Честно говоря, я и не пытался этого делать — короткий вопрос звучал, казалось, не в моей голове, а был произнесен кем-то посторонним наяву, слишком уж отчетливо я его слышал. Что со мной сегодня происходит?
