Глава №6. Не самая лучшая идея
24 июня 2023 г., 19:37
Многие, наверное, за подобные размышления меня идиотом посчитают, но я действительно в это верил, как бы глупо это не звучало. С возрастом я начал замечать, что у всего, даже у мест и времени суток есть свое собственное, индивидуальное звучание. Скажу даже больше — конкретное время суток может звучать по-разному в зависимости от места, где ты это время проживаешь. Например, утро в доме, где я вырос, звучало, как ругань, смесь галдящих детских голосов и оглушающий свист закипающего на плите старого чайника. С тех пор ненавижу те самые чайники со свистком — от одного только этого противного писка вздрагиваю, как от выстрела. Когда я переехал в этот город, поступил в универ и заехал в общагу, то утро приобрело новое звуковое сопровождение — это разномастные трели будильников моих соседей, грохот алюминиевого ведра местной уборщицы и «Танец рыцарей» Прокофьева на рингтоне коменданта. В квартире, в которой я живу последние несколько лет, утро тоже звучит особенно. В этой симфонии преобладают гудение клаксонов и металлические звуки моторов машин, проезжающих мимо по вечно оживленному проспекту за окном, а сочности этой мелодии придают аккорды из монотонных голосов новостных дикторов, тараторящих из то и дело включающихся в квартирах телевизоров, и лай соседского корги, с которым каждое утро выходил гулять неопрятного вида парень-подросток. И сейчас, опираясь на все эти мои наблюдения, странно и немного даже жутко осознавать, что утро в моем баре звучит ничем. Точно так же, как пустота бы звучала.
Я пиздецки хотел спать, но вырубиться получилось всего часа на три от силы. И это не потому, что всю ночь я усиленно работал, как и планировал изначально. Я медленно и педантично убрался за стойкой, намывая все с такой тщательностью, с которой, наверное, этого никогда не делал даже такой перфекционист, как Олли. Затем перебрался к себе в кабинет — открыл там окно настежь, потом закурил, первую, вторую, третью. Навернул несколько кругов по помещению, скрипя паркетной доской и шаркая подошвами ботинок. Принял-таки решение поработать и уселся за письменный стол, но ничего дельного из моих потуг не вышло — я лишь попялился на документы перед собой, пару раз попытался вникнуть в суть циферок, на этих документах напечатанных, но совершенно безуспешно. И в итоге, когда мой мозг уже пульсировал, намекая, что еще немного, и он отключится без моего ведома, вырубая меня в долгий и мало качественный сон, мне пришлось транспортироваться на диван и попытаться заснуть. При всем моем огромном желании наконец поспать, получалось хуево — я то проваливался в какое-то тягучее и нервное состояние дремы, то вновь из него выныривал, озираясь по сторонам и по нескольку минут пытаясь понять, где я вообще нахожусь. Покачавшись на этих странных сонных качелях еще немного, я принимаю решение прервать свои жалкие попытки — все равно толку никакого.
Поднимаюсь, принимая сидячее положение, и недовольно морщусь — шея затекла из-за неудобной позы и плечи ломило так, будто я спал на каменном полу, накрывшись бетонным блоком. Разминаю шею рукой, но мышцы это ни капли не расслабляет. В поисках телефона верчу головой из стороны в сторону — тот, кое-как замеченный мной в утренних сумерках, валяется на полу возле дивана. Поднимаю его, попутно снимая с блокировки, и смотрю на время. Без пары десятков минут шесть утра. Ну, что ж, с добрым утром.
Нехотя топаю в уборную. Умываю лицо ледяной водой и бегло полощу рот. В попытках привести себя в плюс-минус божеский вид, приглаживаю растрепанные от неудачного сна волосы влажной рукой, но выходит скверно — я все еще похож на внебрачного сына Самары из «Звонка» и живущей в самом хуевом провинциальном зоопарке панды. Из зеркала над раковиной на меня смотрит кто-то чужой, незнакомый, чем-то отдаленно напоминающий меня. И без того острые скулы впали еще больше и, казалось, могли человека пополам разрезать при желании. Синяки под глазами делались с каждым днем все отчетливее и болезненнее, будто меня пиздят каждый вечер для профилактики. Небритость превращалась во внушительную такую бородку, а сильно отросшая челка уже глаза закрывала небрежно падающими на лицо прядями. Красавец, ничего не скажешь. Хмыкнув, невесело улыбаюсь своему образу в отражении и выхожу из комнаты, так же неторопливо следуя в зал.
На полпути к стойке замираю на месте, нервно осматриваясь, будто за то время, пока меня тут не было, что-то могло поменяться в этой обстановке. Все без изменений — все те же чашки-ложки, но ощущение внутри разгорается какое-то инородное. Пытаясь понять, что же в моем восприятии так перевернулось, кидаю быстрый взгляд на стойку, и почему-то кажется, что чего-то не хватает. Будто спиздили что-то важное, без чего восприятие моего бара меняется до неузнаваемости. Отодвинув низкую дверцу, прохожу за барную стойку и осматриваю столешницу внимательно. Никем не тронутое, все лежит на своих местах — ровно так же, как я и оставил прежде, чем уйти. Но чего-то все равно не достает. И я всеми силами игнорирую мысль, что не хватает тут улыбающегося Ландерса, поматывающего ногами в воздухе и притягивающего мое внимание одним своим существованием.
Случившееся вчера я усиленно пытался игнорировать весь остаток ночи, но и тут мое сознание меня успешно наебывало, стоически отказываясь выкидывать произошедшую сцену из головы. Я помнил все до сих пор слишком уж отчетливо — каждое произнесенное слово и каждое проскочившее ощущение. Мысленно я оставался тут, за этой стойкой, еще долго после того, как Пауль сбежал. Я смотрел в эти синие растерянные глаза и считал его нервные короткие вдохи. Отрываться от этого не хотелось, как и возвращаться в холодную реальность. А эта самая реальность накатывала на меня своими обжигающими потоками лишь сейчас, когда все одолевавшие меня вчера эмоции отступили.
У каждого человека есть тот типаж партнера, которого он хочет видеть рядом с собой. И даже если в голове нет конкретного образа, то точно есть пара мелочей — особенности внешности или поведения — которые не оставляют равнодушными. Например, мне всегда неосознанно нравились люди, чем-то отдаленно напоминающие меня самого. Звучит странно и эгоистично, но не заметить эту тенденцию было тяжело. Сейчас, перебирая в голове всех тех, с кем у меня когда-то были отношения, можно заметить, что все они и впрямь на меня чем-то похожи. Может быть, поэтому мои отношения с ними долго и не длились — вытерпеть еще одного такого, как я, мне было просто не под силу. Но, даже несмотря на это, спустя время я снова наступал на те же грабли, будто стрелка моего навигатора не поворачивалась в другую сторону. Самое яркое этому подтверждение — Дана. Да, она в моем вкусе, и именно потому, что пиздец как сильно на меня похожа.
От этого мой странный и слишком уж сильный интерес к Ландерсу выглядит еще более непонятным. Этот парень — совершенно другой, ни капли не похожий ни то, что на меня, но и на всех тех, кто мне когда-то нравился. Забавно понимать это, но он ничем, даже отдаленно, в принципе не похож хотя бы на одного любого ранее знакомого мне человека. Пауль иначе выглядел, думал, разговаривал — все делал так, как умеет только он один, вплоть до походки и его повадок. Многих его поступков я не понимал, и не знаю, пойму ли их хоть когда-то. От этой банальной формулировки уже тошнит даже меня, но мы из абсолютно разных миров. Я — из своего монотонного, выверенного и четкого, а он — из абстрактного, динамичного и явно по-дебильному антропоморфно-мультяшного. Никогда не верил в эти идиотские «противоположности притягиваются» и прочую хуету, но почему я так залип на него? На Пауля было сложно не обратить внимание, конечно, слишком уж старательно он его привлекал своей внешностью и своим поведением. Но обратить внимание — это не значит «прицепиться взглядом, стоит ему войти в помещение, и не отставать, размышляя, о чем же он сейчас думает и что он собирается сделать в следующую минуту». Такой интерес — больной и совершенно мне не характерный.
Крепко жмурюсь, отрывая наконец свое внимание от стойки, и иду к лестнице на второй этаж. Проверить, что же они там уже успели наделать, надо, но в течение дня я вряд ли силы на это найду. Да и зачем, если их работу и так достаточно пристально мониторит Эрин. Ухмыляюсь, пересчитывая ступени ногами — уж она-то точно проследит, внимательнее некуда. Миновав последние ступеньки, попадаю в темное пыльное помещение будущей лаунж-зоны. Сквозь грязные оконные стекла в комнату проникали первые лучи рассветного солнца и освещали освобожденные от штукатурки кирпичные стены и голый пол, покрытие с которого ремонтники сняли чуть ли не в первый же день. Остатки бывшей перегородки, которые еще не успели отсюда вынести, валялись поодаль. В углу у окна кучей свалены какие-то старые тряпки — видимо, те самые, которые забыла здесь театральная студия. Венчала эту кучу безразмерная цветастая фланелька, в которой вчера щеголял Ландерс.
То, что произошло вчера за стойкой, тяжело назвать чем-то неожиданным и не поддающимся объяснению. Я правда хотел его поцеловать — притянуть рывком ближе и ощутить на себе эти улыбающиеся губы. В моем состоянии реагировать таким образом на любую мимолетную тягу вполне ожидаемо — к этому и долгое одиночество подталкивает, и неутоленная жажда человеческого тепла. Предрассудками я никогда не был обременен — зачем усложнять самому себе жизнь? Да и такая элементарная вещь, как секс, в усложнениях и не нуждалась. Испытать мимолетное желание можно совершенно к любому человеку, даже к Паулю. Да, он неординарный и яркий, именно поэтому я и люблю за ним наблюдать — слишком уж высок процент, что он сделает что-то неожиданное. Но не признать одного простого факта, ставящего все на свои места одним отрывистым движением, не могу — мы друг другу абсолютно не подходим. Ни как друзья, ни как любовники, ни как пара. В своем мире я его совершенно представить не мог, да и не хотел, если честно. Он все разрушит и перевернет с ног на голову, перекопает, взорвет, превратит в труху — в этом я уверен, как ни в чем.
Голова начинает кружиться — то ли от неебического количества пыли в воздухе, то ли от недостатка никотина в крови. Второй вариант более реален, на самом деле — лет с тринадцати живу на табаке, как на топливе. Кивнув своим мыслям, я разворачиваюсь на месте и направляюсь к выходу. Свежий воздух и пара сигарет мое сознание в порядок привести смогут. В любом случае, это точно взбодрит меня, и я смогу начать этот день с чистой, пустой от глупых размышлений головой. Сигарету губами зажимаю на ходу, пока спешно иду по узкому коридору, стремясь скорее оказаться во дворике и прикурить, вдыхая спасительный сизый дым. И, стоит мне распахнуть дверь на улицу, отработанным движением чиркаю зажигалкой и прикуриваю, прикрывая от удовольствия глаза.
Я просто все слишком усложняю. И зачем только я придаю этому такое значение? Мы с ним даже не поцеловались, а ничего, невиннее поцелуя, я и не хотел. Эта тяга — мимолетная и бессмысленная — появившись яркой вспышкой, так же быстро и погасла. Пауль все равно не мог заинтересовать меня больше, чем это произошло вчера — слишком уж не мой типаж. А чтобы и этого интереса больше не было, мне просто нужно переключить свое внимание на что-то другое. Отвлечься, меньше с Ландерсом пересекаться, не проявлять в нему ничего, кроме рабочей вовлеченности. А еще надо больше отдыхать и проверить по календарю, когда там следующий сеанс у моего психотерапевта.
— Ой, Рихард, ты уже здесь? — раздается чуть поодаль приветливый голос Эрин, — Рановато ты сегодня.
Медленно поворачиваюсь в сторону направляющейся к бару девушки. Идет, как обычно, от ближайшей станции метро. Сдать на права она так и не решилась, а доверять свою жизнь таксистам Эрин не любит — вообще кому-то новому доверяет с трудом. Нехарактерно для такого раннего времени бодрая и слишком уж довольная вопреки своей недавней поездке на общественном транспорте, администратор торопливо семенит с мою сторону, шаркая подошвами ботинок по сухому пыльному асфальту и на ходу кутаясь в песочного цвета вязаный кардиган.
— Я бы сказал, что я, наоборот, задержался, — бубню ей в ответ, делая новую ленивую затяжку, — Это ты зачем-то слишком рано пришла.
Подойдя ближе, девушка обнимает меня за плечи, от чего мои брови неконтролируемо ползут вверх — крайний раз она так делала, когда мы еще в универе учились. Отпрянув, Эрин смотрит на меня осуждающе, отмахиваясь:
— Я почти каждый день так прихожу, — трясет головой, портя вид аккуратно уложенных рыжих прядей волос, — Ты ночевал тут, что ли? — после моего положительного кивка, она шумно выдыхает и сжимает мое плечо по-детски маленькой ручкой, — Ну почему ты такой, а?
— Какой?
— Упрямый, — присаживается на лавочку рядом со мной, наверняка пачкая в остатках строительной пыли свой любимый комбинезон, — Как ребенок, честное слово. Ты болеешь, причем, серьезно. А сам мало того, что подтвержденному врачом диагнозу не веришь, так и лечиться даже не пытаешься, — Эрин говорит устало и даже немного обиженно, и я надеюсь, что она не заметила, как я только что раздраженно закатил глаза, — Еще и куришь, вон, без остановки.
Я бы закатил глаза еще раз, но на этот раз тушуюсь под прямым строгим взглядом девушки, направленным на меня. Вместо этого демонстративно делаю новую затяжку и отвечаю:
— Эрин, с того раза, как мы крайний раз с тобой об этом разговаривали, мало чего изменилось. Мое состояние более, чем стабильно, — правильнее будет сказать «стабильно хуевое», но решаю умолчать об этом, — И по поводу сигарет ты мой ответ тоже знаешь — я…
— Да-да, курить бросишь только тогда, когда закроется последний табачный завод в мире, я помню, — махнув ладошкой, Эрин договаривает за меня, — Просто я же вижу, что тебе сложно. Ты первым никогда помощи не попросишь, а я… — впервые за разговор смотрю администраторше в глаза — никогда раньше не видел ее настолько обеспокоенной, — я боюсь за тебя.
Странно было наблюдать, как обычно хладнокровная и расчетливая Эрин переживала. И не за бар и его благополучие и процветание, а за меня. Наша подкрепленная годами дружба не могла похвастаться особой теплотой, чувственностью и заботой. Не знаю, могут ли отношения быть такими небрежными и мало видимыми, но мы в лишнем подтверждении нашей дружбы и не нуждались — просто знали, что можем друг на друга положиться, безмолвно и без лишней показухи. И сейчас, когда моя подруга, казалось бы, искренне волновалась, я растерялся — даже и не знаю, что ей такого сказать, чтобы успокоить как-то.
— Не надо за меня бояться, — стараюсь выдавить подобие улыбки, но выходит какое-то подобие ядовитого оскала, — У меня не рак, не бешенство и не ВИЧ, справлюсь как-нибудь, — раньше мне казалось, что чем легче ты говоришь о проблеме, тем проще ее решить в реальности. Но, видимо, этот лайфхак не работает, судя по недоверчивому взгляду девушки напротив. Предпринимаю последнюю попытку: — В любом случае, я точно знаю, что мой бар без меня не пропадет — с таким-то администратором.
— Дурак, — бормочет недовольно Эрин и отворачивается, морща курносый нос.
Что ж, видимо, особой чуткостью я похвастать не могу, как и умением подбирать правильные слова. Уже хочу произнести до смешного банальное «да ладно тебе» и погладить девушку по опустившемуся плечу, как слышу скрип железной двери мастерской. Взгляд скользит туда автоматически и натыкается на ответный растерянный взгляд синих глаз Пауля.
Еще одна ранняя пташка. Можно было бы предположить, что он тоже ночевал на работе, но вряд ли — выглядит Ландерс достаточно бодрым, да и одет не так, как вчера. Сегодня его шмотки нехарактерно лаконичны — темно-серый длиннющий свитер и черные джинсы. Сжимая в руке пачку сигарет, он замирает на крыльце истуканом и выглядит слишком уж удивленным. Даже кажется, что он не то, что вообще не ожидал увидеть тут кого-то, а не ждал именно нас. Смотрит ровно мне в глаза и взгляда не отводит, будто ждет моей реакции. Я же лениво осматриваю его затаившуюся фигуру и стараюсь не выдать затягивающегося узлом в груди напряжения. Подождав еще пару секунд, Пауль выходит из тени придверного козырька и медленно идет к нам. Чем ближе он подходит, тем отчетливее вижу, насколько сильно покраснели его щеки.
— Пауль? Ты тоже сегодня решил пораньше приехать? — произносит вдруг повеселевшая Эрин, поднимаясь с места и делая шаг навстречу парню.
Тот нехотя кивает, поджимая губы в робкой улыбке. На меня больше старается не смотреть, глаза опускает. А я же опять отлипнуть от него не могу, особенно когда Эрин, сократив расстояние между ними парой крупных шагов, мягко обнимает его в приветствие. Ландерс укладывает обе ладони ей на спину и наконец подает голос:
— Я живу тут… недалеко. И вот, решил кое-какие дела доделать, — звучит хрипло и уставше, что идет резко вразрез с его вполне свежим и отдохнувшим видом.
— Не бережете вы себя оба, — на этот раз Эрин упрекает не только меня, но и его. Наконец отлипнув от Пауля, отходит назад, — И когда вы только заботиться о себе нормально начнете?
Говорит о нас обоих. Уже привычно стыдит и взывает к совести, что я пропустил бы это мимо ушей, если бы Эрин не объединила нас с Паулем, будто мы переживаем что-то похожее и совершенно этого не понимаем. Собираюсь уже озвучить хоть какой-то вопрос по этому поводу, как Пауль меня перебивает, проговаривая тихо:
— Все когда-то устают, Эрин. В этом нет ничего такого.
Выдохнув нервно, парень протягивает мне руку для рукопожатия. Его ладонь в моей руке ощущается приятно, и я мягко сжимаю ее и снова пытаюсь заглянуть в его глаза. Но Пауль на меня не смотрит, продолжая сверлить потерянным взглядом мыски своих кроссовок.
***
Вопрос созрел. Скорее, риторический или наталкивающий на долгие и нудные размышления, но вполне острый и важный для меня на данный момент. Нужно ли отвечать за свои поступки? Конечно, я прекрасно понимаю, что любая херня, которую ты сотворил за свою жизнь, должна быть обоснована рядом поводов к действию. Наверное, только животные о причинах своих поступков не задумываются — если бы было иначе, то любой домашний пес мог разъяснить своему хозяину, нахуя он разодрал всю обивку дорогущего дивана, опрокинул все горшки с растениями и выебал несуразный ком из пледа, видимо, слишком сексуально валявшийся на полу. С человеком иначе, на то мы существа и разумные. Раньше я об этом не размышлял, ведь за любое свое действие я мог ответить трезво, знал же, на что иду и зачем это совершаю. Но это раньше. Сейчас же я, как бы и не пытался придумать адекватное обоснование всему тому, что творю — не получалось. Я просто делал и все, абсолютно тупо и на автомате. Минут пятнадцать назад в мой кабинет зашла Дана. Поздоровалась тихо, кокетливо откинула длинные прямые волосы за спину и, улыбаясь одними глазами, прошла вглубь кабинета, ближе к моему рабочему столу. Я очертил взглядом ее стройную фигуру, задумываясь — это платье странное такое или она штаны надеть забыла? В этом же даже банально холодно. Не мне, конечно, ее осуждать, видимо, ей нравится так одеваться. Помню, она, вроде бы, спросила, заметив мой долгий изучающий взгляд, нравится ли мне ее платье. Я кивнул, бормоча сухое «красивое», а она ответила, что старалась специально для меня. Ухмыляюсь — как можно вообще привлечь чье-то внимание тряпочкой? Тем более, такой маленькой. Как и почему девушка оказалась на моем столе со спущенным верхом того самого платья, а главное — как и почему я очутился рядом и жадно целовал ее пухлые, щедро накрашенные яркой помадой губы, для меня, наверное, навсегда загадкой останется. Эта информация была стерта из моей головы, как мало ценная. Расстояние сократилось как-то стремительно и резко, все границы стерлись, и вот уже Дана сладко стонет и трогает меня так же беззастенчиво, как и я ее. Прохладный майский воздух из приоткрытого окна, соприкасаясь с моей горячей кожей, посылал по телу приятную дрожь. Все еще витавший в воздухе сигаретный дым успокаивал, хотя лишнее спокойствие мне и не требовалось. Девушка отвечала на поцелуй со всей страстью, на которую способна, извиваясь под моими прикосновениями. Пытаюсь вспомнить, как наша короткая бессмысленная беседа перешла именно в это русло, но все еще безуспешно. Дана будто была готова к такому повороту событий и ломалась недолго. Точнее, вообще не ломалась. Ее руки спускались все ниже, я же уже давно лапал ее довольно беззастенчиво — то забираясь руками под юбку, то сжимая скрытую пуш-апом грудь. И именно в этот, самый неподходящий для рефлексии момент, мои мысли витали где угодно, но точно не тут, в этой комнате. Я думал, как обновить барную карту к открытию, решал, в какой день мне заехать к Тиллю в салон. На худой конец, я прислушивался к звукам, доносящимся с улицы из приоткрытой форточки, но пересилить себя и посмотреть на происходящее прямо я не мог. Именно за этот свой поступок я ответить не в силах, потому что совершенно не понимаю своих же мотивов. Нет, один мотив вполне понятен — желание трахаться, тут и ясновидящим быть не надо. Казалось бы, выбор кандидатуры тоже очевиден — Дана красивая, податливая, раскрепощенная. Наверное, о такой, как она, многие мечтают. Девушка не прекращала постанывать от каждого моего движения, но эти соблазнительные звуки не задевали внутри меня ни одной струны. Ничто, даже самая малюсенькая часть моего естества откликнуться на это была просто не в состоянии. Все, что я делал с ней сейчас — обычная скупая механика, не более. Колюче и совсем не вовремя в голове мелькает мысль, что во сто крат больше эмоций и чувств по мне вызывал простой взгляд растерянных синих глаз. От понимания этого злюсь, ощутимо прикусывая Дану за губу, но ей, очевидно, нравится — она несдержанно стонет и закидывает голову, оголяя тонкую шею. Дважды мне намекать не надо, и я припадаю к ней губами. Интересно, а как бы на мои прикосновения реагировал Пауль? Проверить этого я так и не успел, даже вчера, когда представилась такая замечательная возможность. Но фантазировать же мне никто не в силах запретить. Образ в голове вспыхивает вполне отчетливый — замерший на столешнице барной стойки Ландерс нервно сжимает тонкими пальцами худые коленки, выглядывающие из разодранных джинс, во взгляде плещется робкий испуг, а нижняя губа уже покраснела от непрерывных покусываний. Уверен, стоило мне тогда до него только дотронуться, он бы задрожал, сжался бы еще сильнее, но от прикосновения бы не ушел. Затаился бы, выжидая, что же будет дальше. Чувствую, что увлекаюсь и оставляю на коже Даны пару ярких отметин, но не останавливаюсь, продолжая фантазировать о своем. Поцеловать меня первым Пауль тоже вряд ли бы решился, иначе бы ему ничего не помешало сделать это вчера. Сократив все ничтожное расстояние между нами, я бы коснулся его губ первым — мягко и нетребовательно, давая ему возможность привыкнуть. В подобных делах особое терпение мне не характерно, но Пауля принуждать и не хочется. Странное и незнакомое мне ранее чувство пробивалось изнутри — почему-то казалось, что с ним надо быть максимально чутким. Хочется, чтобы он первым этого захотел. Представляю, как парнишка неуверенно отвечает на мое касание, размыкая губы, и не могу сдержать победного стона. И именно этот звук меня в себя и приводит. Я понимаю, насколько далеко зашел и начал позволять себе слишком уж много. Эти мысли и фантазии настолько неуместны, что стыдно становится от своей же несдержанности. Повторяю про себя как мантру отрезвляющее «он мне не подходит» и резко сжимаю пальцы, до этого покоившиеся на бедре Даны. Та шипит от боли, но сама не отстраняется — это делаю я. Все вдруг становится противным, неприятным, мерзким. Отпустив девушку, я отхожу на шаг назад и избегаю ее непонятливого взгляда. — Что-то случилось? — спрашивает та удивленно. Качаю головой отрицательно, проговаривая лишь сухое: — Не сегодня, милая, — кидая беглый безразличный взгляд на девушку напротив, отворачиваюсь к окну и шарю по карманам в поисках пачки сигарет. Ощущаю под пальцами свою же обнаженную кожу. Смотрю вниз — я и не заметил, когда Дана успела расстегнуть мою рубашку целиком. Принимаюсь застегивать мелкие пуговки, а девушка, рывком спрыгнув со стола, резким тоном спрашивает: — В недотрогу играешь? Не надоело еще? — не трудясь поправить платье и застегнуть его, скрывая оголенную грудь, она раздраженно, но грациозно идет в сторону выхода, произнося: — Ничего, я терпеливая. Ухмыляюсь этим ее словам, продолжая медленно застегивать рубашку и наблюдая за удаляющейся девушкой. Дана, подойдя к двери, одним движением ее распахивает, почти сшибая с ног проходящего мимо человека. Тот удивленно бубнит что-то и выходит из тьмы пустого коридора, замирая в дверном проеме моего кабинета. На знаю, как это объяснить — возможно, сама моя судьба надо мной насмехается, но этим кем-то оказывается Ландерс. Он, продолжая смотреть вслед Дане, только что чуть не заехавшей ему дверью по носу, шумно вздыхает и спрашивает наивно: — А далеко она в таком виде-то собралась? — хмурится и наконец поворачивается ко мне, делая шаг вперед и заходя в мой кабинет. Дальше порога пройти не решается, мнется в дверях, второй раз за день глядя мне прямо в глаза. Замечаю в его взгляде какую-то непонятную мне решительность — будто его оставили долго мучавшие и не дававшие покоя сомнения. Пауль немного нервно поежился и улыбнулся одними уголками губ, делая еще пару несмелых шагов мне навстречу. Хочется улыбнуться ему в ответ, спросить о чем-то отвлеченном, пошутить как-то, вызывая у него мягкий приглушенный смех. Но все, что я мог себе позволить — это лишь безразличный ответный взгляд и тихое согласие с его присутствием рядом. Моя реакция на этого парня и так слишком обострена, чтобы я разрешал самому себе что-то большее. Я слишком далеко зашел — вчера, когда согласился остаться с ним наедине, и сегодня, когда вдруг начал думать о нем не совсем в адекватном ключе. Тихий и обжигающий своим холодом заговор повторился в моей голове, вновь приводя меня в чувства своей прямолинейностью. «Он мне не подходит». Ландерс же наконец отводит взгляд, прикрывая глаза на мгновение. Чувствую себя намного спокойнее без ощущения его внимания на себе. Он делает новый шаг мне навстречу и распахивает глаза, натыкаясь взглядом на мои руки, что продолжают неторопливо застегивать мелкие непослушные пуговицы рубашки. Мотнув головой, Пауль хмурится и зачем-то смотрит себе за спину, вглубь темного коридора, в сторону главного зала. — Ты дверью ошибся опять? — решаюсь спросить, и отчего-то мой голос звучит обжигающе-холодно. Вновь повернувшись ко мне, он проговаривает негромко: — Нет, я к тебе, — пролепетав это, он опять мотает головой, будто жалеет, что сказал это, и поджимает губы. Отшатнувшись, он разворачивается и, выходя из кабинета, говорит монотонно: — Флаке просил тебя зайти, образцы паркетной доски посмотреть. Из помещения вылетает так же стремительно, как и появился. Вопреки ожиданиям, дверью не хлопает, но отрешенная интонация его обычно звонкого веселого голоса ударяет больнее. Смотрю ему вслед еще некоторое время, подавляя желание догнать и узнать, зачем же он приходил на самом деле.***
Первые дни долгожданного лета теплом отнюдь не радуют. Солнце решило лишнего удовольствия своим присутствием не доставлять, намекая, что на наступивший календарный июнь и жаждущих тепла людишек ему более, чем похуй. Все чаще нас посещали по-осеннему частый дождь и по-зимнему ледяной ветер. И пока все находились в шоке от того, насколько филигранно природа нас наебывала, я вполне уверенно и без сомнений подумывал достать из шкафа теплое пальто и съездить переобуть машину обратно на зимнюю резину. Но, нужно признать, холод я всегда любил больше, нежели жару. От излишней прохлады всегда есть возможность спрятаться, уйти, обмануть ее как-то, залезая под теплый плед и бахнув пару бокалов коньяка для верности. А вот от жары ни один коктейль до конца не спасал, да и в любом случае, эта сучка тебя все равно настигнет и ебанет по темечку солнечным ударом. В холоде существовать комфортнее — и ум более трезвый, и действия не такие скованные, ведь чем резче и увереннее ты передвигаешься, тем быстрее согреваешься. Да и действительно рабочих и приятных способов согреться намного больше, чем реально действенных схем, помогающих избежать надоедливой духоты. Сегодня я мерз особенно сильно, но распахнутое окно упрямо не закрывал — слишком уж привык к свежему уличному воздуху, пропитанному дождевой влагой, и размеренному шуму непрекращающегося, казалось, уже целую неделю ливня. Плотная рубашка, напяленная поверх футболки, от холода не спасала, как и мои нервные перебежки с места на место. Оделся я для этой погоды слишком уж легко, а всякие пледы-хуеды у себя в кабинете никогда не держал, поэтому способ спастись от прохлады назревал лишь один — кофе. Мой организм, привыкший к горечи крепкого эспрессо, ну или, на крайний случай, менее терпкому, но более подходящему для длинных одиноких вечеров американо, сейчас требовал латте. Мягкого и уютного, с молоком и сахаром. Можно даже сходить на кухню и отыскать там какую-нибудь старую, полузасохшую, давно отжившую свой крайний понедельник булку. Охуенный план, я считаю. Вылезаю из своей конуры и топаю в опустевший главный зал. У Эрин какие-то дела в банке, Олли добровольно-принудительно согласился ее подвезти — надеюсь, когда они вернутся, побоев ни на одном из них я не замечу. Дана, к счастью, сегодня не работала. Ее поползновения к моей ширинке не стали реже, но и не участились. Она и правда терпеливая, не напиздела. Мне бы радоваться, но выходит хуево — сдерживаться и продолжать держать ее на адекватном расстоянии становится все сложнее. Тут и долгое одиночество сказывается, и постоянно мельтешащий рядом, но ведущий себя абсолютно нейтрально Ландерс. Он всеми силами старался не попадаться мне на глаза и не разговаривать со мной больше нужного. Лишь сухо и по делу, ни тебе лишнего взгляда, ни очередной добродушной улыбки. Обиделся на что-то, причем, так сильно, что думалось, он не умеет так упорно отталкиваться и, превозмогая все свое естество, настырно молчать. С одной стороны, я благодарен ему за это — избегая меня, он буквально делает работу за нас двоих, и мне не приходится прикладывать лишних усилий, чтобы выкинуть его из своей больной головы. Но я был бы не я, если бы все продуманные планы и стратегии не шли в пизду, спотыкаясь о мой нездоровый разум. Почти полное отсутствие Пауля в моей жизни легче не делало, и те крупицы его общества, которые я получал, отдавались в груди чем-то пульсирующе-теплым и не покидали меня еще долго, выкидывая любые другие мысли и заставляя думать лишь об этом и ни о чем более. Фраза «он мне не подходит» за эти несколько недель стала для меня своеобразным девизом, сопровождавшим везде. Она повторялась в моей голове эхом, резонируя от висков, и пуская дрожь по всему телу, как какая-то идиотская медитация. Я прекрасно понимал, что так оно и есть — мы с ним разные, совершенно и абсолютно несовместимые, как Лонг-Айленд и стамеска. Но какую-то неимоверно сильную и настолько же глупую тягу я к нему испытывать настырно продолжал, как бы эти мантры и заговоры часто в моей голове не всплывали. И в этом всем отрицании те редкие моменты, когда я с Паулем все-таки пересекался, казались нереальными и какими-то сказочными, как только что прервавшийся, но очень интересный сон. Да и сам Ландерс сейчас для меня больше мифической фигурой был — являющейся мне настолько редко, что я уже начинал верить, что его и не существовало никогда. Иногда я его визита реально ждал, как самые отбитые уфологи ждут очередного явления НЛО. Вот так тупо и неиронично. И пока центр моего внимания сместился на активно меня игнорирующего красноволосого самоделкина, жизнь казалась не такой уж и бессмысленной. Хотя сам себе я продолжал напоминать старую жирную жабу, живущую на городском пруду. Сижу на еле выдерживающей мой вес кувшинке, не подаю признаков жизни, лишь изредка ловлю пролетающих мимо мух-неудачниц и противно квакаю в возмущении, если ненароком проплывающий мимо карась задевает хвостом мое скромное убежище. В общем, все по-старому, за исключением одной мелочи с яркой вихрастой шевелюрой и с молотком в худощавой руке. С этими мыслями я нетерпеливо хлопаю низкой дверцей барной стойки и подхожу к кофемашине. Ощущать себя за стойкой стало некомфортно после недавних событий, но я честно и добросовестно старался периодически поддерживать свой навык. Во-первых, к открытию нужно обновить барную карту и спихивать это целиком на Оливера мне не хотелось, а во-вторых, такая монотонная и во многом творческая деятельность хорошо освобождала мозги и помогала направить свою рефлексию в более-менее мирное русло. Эрин радовалась, Олли удивлялся, Дана не упускала такой прекрасной возможности от новых точек соприкосновения и флиртовала вдвое больше, а Пауль… А что Пауль? Я вижу его не настолько часто, чтобы узнать его реакцию на такие метаморфозы, да и какого хуя меня вообще должно волновать его мнение? Выбираю наиболее мягкое из всего ассортимента зерно, засыпаю в кофемолку, отсоединяю рожок, протираю насухо. Все действия такие монотонные и отработанные, что даже проговаривать про себя не надо — руки сами знают, что и за чем идет. Шум кофемолки погружает меня в подобие какого-то бессмысленного транса, а когда тот прекращается, до меня доносится шум приближающихся шагов и нарастающий по громкости ленивый спор. — …работать. Вас же, двух долбоебов, со сложными машинами наедине оставлять нельзя, — ожидаемо недовольно гнусавит Флаке, медленно перебирая ногами по скрипучим ступенькам деревянной лестницы. — Да бля, рабочий он, сто процентов. Стартер же зажигается, — отзывается Ландерс, и его голос звучит так участливо, что я невольно вздрагиваю от теплоты этих интонаций, — Он новый, схуяли ему ломаться-то? Оборачиваюсь на них из-за плеча и наблюдаю за рабочей перепалкой. За эти пару месяцев я ни разу не видел Флаке не возмущенным, так что его ворчливость меня не удивляет, лишь заставляет понятливо кивнуть собственным мыслям и наблюдениям. Он перебирает ногами по лестнице, спрятав руки в карманы болтающихся на одном добром слове штанов, и ворчит что-то себе под нос, даже не глядя в сторону своего собеседника. А Пауль семенит по ступеням нехарактерно для своего роста быстро, то и дело поглядывая на своего друга и на ходу разворачивая цветной фантик какой-то конфеты. Спустившись с последней ступеньки, он замечает меня за стойкой и на мгновение замирает. Ловлю его опешивший взгляд на себе, но после секундного замешательства Пауль отворачивается, снова даря все свое внимание Флаке. — Ага, новый. Тебе напомнить, что мы этот станок уже с рук брали? — бубнит тот и поднимает костлявую руку в приветствие, как только видит меня. Киваю ему в ответ и снова возвращаюсь к приготовлению кофе, — Да и, повторюсь, вам с Крисом доверять опасно. Вы вдвоем можете вечный двигатель изобрести и остановить его. — Хуйню какую-то несешь, Флаке, — тихо проговаривает Пауль, заметно помрачнев, — Ладно, сейчас я аккум принесу. Заведется он, вот увидишь. За моей спиной раздаются торопливые шаги, удаляющиеся к двери в коридор. — Да тащи уже, блять, ты и мертвого уговоришь, — кидает вслед красноволосому Флаке, — Только оранжевый не бери. — Почему? — Его Шнайдер неправильно заряжал, там газ кое-где выходит. Рвануть может, — голос Лоренца слышится гораздо ближе, видимо, к стойке подошел. Бросив безразличное «ладно», Пауль хлопает дверью и уносится на всех парах в мастерскую, — Лишь бы не забыл. Ухмыляюсь — Флаке говорит это неожиданно заботливо, беспокоясь за друга. Решаюсь спросить: — А он может? — Если честно, я не всегда понимаю — он правда забывает или просто делает назло, — мою ухмылку подхватывает, потирая пальцами уставшую шею сзади, — Особенно сейчас. — Кофе будешь? — поворачиваюсь к собеседнику с лишней и пока еще пустой чашкой в руке. Дождавшись его положительного кивка, возвращаюсь к кофемашине, — А что сейчас не так? — Да нервный он какой-то последние пару недель, — откликается задумчиво, — Молчит, постоянно в мыслях своих где-то витает. Подозрительно это, в его-то случае. Видимо, не меня одного жесткая рефлексия последние недели одолевала. Это удивляло, ведь казалось, что Ландерс и впрямь обдумывать не умеет — он просто знает алгоритмы всех своих действий и следует им, не тратя времени на тупые размышления. Что же ты там надумал, м? — Это разве плохо? — проговариваю, разбавляя готовый эспрессо взбитым молоком, — Мне казалось, ты его спокойствию только радоваться должен. — Нет уж, спасибо, — неожиданно не соглашается Флаке, — С его заскоками я хотя бы справляться научился. Пачку кислых мармеладок купил ему — и заебись, — тянет он, поднимая со столешницы чашку кофе, которую я только что перед ним поставил, — А таким он меня пугает. Согласен, таким он пугает даже меня. Пауль не может быть безразличным, и я так привык к этому, что воспринимал его веселье как константу, неизменную и постоянную. И сейчас, находясь в его личном черном списке, мне лишь хотелось понять, почему его эмоции сейчас так отталкивающе ледяные и так редко мне теперь являются. — Может, у него просто настроение не очень, — предполагаю пространно, делая глоток из своей чашки кофе. Ожидаемого тепла это не дарит, и я недовольно хмурюсь, — В этом же нет ничего странного. Флаке вздыхает: — Да в том-то и дело, что в случае Пауля плохое настроение — это уже звоночек. Как-то странно он размышляет, будто говорит о человеке, которого знает от силы пару месяцев, как я, за которые видел его лишь в приподнятом расположении духа. Ну, или я о Ландерсе абсолютно нихуя не знаю. И в обоих из этих случаев размышления Флаке кажутся немного циничными, особенно если держать в голове тот факт, что он когда-то давно пережил депрессию. — Звоночек к чему? — говорю несдержанно, заглядывая собеседнику в глаза, — Боже, Флаке, у тебя же самого был депрессивный период. Будто ты не знаешь, как это на самом деле проявляется. Лоренц замирает и смотрит на меня непонятливо, будто я сморозил какую-то невероятную хуйню. Сморщив лицо, от чего очки на его носу забавно дергаются, он спрашивает удивленно: — Что? С чего ты… Договорить не успевает — откуда-то с улицы слышится громкий хлопок. Мы почти синхронно поворачиваем головы в сторону двери в коридор — звук точно доносился оттуда. Не в силах предположить, что это такое, бормочу озадаченно: — Что это было? Флаке пожимает тощими плечами и резво спрыгивает с барного стула, на ходу проговаривая: — Не дай бог это из мастерской. Вспомнив про Пауля, не так давно удалившегося туда за аккумулятором, я вздрагиваю. Зная его, там могло произойти абсолютно что угодно, я даже в догадках и возможных вариантах теряюсь. Ставлю чашку с недопитым латте на стойку и торопливо следую за Лоренцом, уже выходящим в коридор. Удивительно, но сама мысль о том, что с Ландерсом сейчас могло случиться что-то не самое хорошее, меня неприятно будоражила и нервировала. Не знаю, есть ли смысл отрицать или это и впрямь уже доходчиво понятно, но я за него искренне переживал. Как за маленького ребенка, упавшего с велосипеда на грубый асфальт и разодравшего кожу на хрупкой коленке. Будто я несу за него какую-то невербальную ответственность. Перед кем только — не понятно. Не знаю, на каких скоростях мы передвигаемся, но железной двери мастерской достигаем достаточно быстро. И вот уже Флаке шарит по карманам в поисках ключей. Хочу поинтересоваться «нахуя?», но вовремя замечаю на двери подобие самопального домофона. И зачем он им тут только? Приложив к нему магнитный ключ, Флаке рывком тянет дверь на себя и спешно проходит внутрь, не забыв придержать дверь и для меня. Проскальзываю следом за ним и невольно осматриваюсь. В их мастерскую попадаю впервые, поэтому интереса сдержать не могу. Первое помещение, большое и светлое, заставлено разномастными станками и машинами, назначения и половины из которых я даже предположить боюсь. В дальнем углу даже кузнечный очаг и наковальню замечаю. Чуть поодаль — старенькая винтовая лестница наверх, почему-то до сих пор украшенная новогодней мишурой. Осмотреться чуть дольше у меня времени все равно нет — лавируя в узком пространстве между станками, Лоренц уверенно двигается к двери напротив. Видимо, надеется, что Пауль там. И он не ошибается. Как только попадаю во второе помещение, то ничего вокруг уже не замечаю, кроме Ландерса. Он стоит спиной к двери, закрыв лицо ладонями и низко склонившись над заваленным разнообразным хламом верстаком. Стонов боли не слышу, кровавых подтеков тоже не замечаю, и это уже радует. — Пауль, хорошо все? — окликает его коллега на ходу, но ответа не получает — красноволосый продолжает неподвижно стоять и растирать руками свое лицо. В пару крупных шагов подойдя к нему, Флаке кладет руку ему на плечо и повторяет: — Пауль? Парень вздрагивает, резко выпрямляясь и убирая руки от лица. Замечаю на его голове желтые наушники для шумоподавления. Рывком сняв их с головы, он неуклюже поворачивается к нам и восклицает: — Блять, Флаке, я и сам не понял нихуя, — забавно хлопает выпученными и смотрящими в никуда глазами, — Я его только подключил, и вдруг — вспышка! — Кого подключил? — опешивши бормочет Лоренц, озираясь и осматривая цепким взглядом захламленный верстак. Видимо, найдя ответ на свой вопрос, он отходит от своего друга, обессиленно выпаливая: — Я говорил его не брать. — Я проверить хотел, — продолжая то и дело моргать без конца слезящимися глазами, он трясет головой и вытягивает вперед руку, спрашивая: — Ты где? Сведя брови к переносице, Флаке оборачивается на меня и испуганно разводит руками. Я и сам пугаюсь не на шутку — совершенно очевидно, что Пауль задает этот странный вопрос неспроста. — Ты ничего не видишь? — подойдя ближе, произношу обеспокоенно. Пауль вертит головой и водит слепым взглядом по пространству, пытаясь меня найти, но безуспешно. — Рихард? — бубнит растерянно, пытаясь нащупать меня рукой. Ухватываю его за запястье и укладываю его ладонь на свое предплечье, чтобы он чувствовал себя плюс-минус безопасно. Повторяю свой вопрос: — Пауль, ты ничего не видишь? — Нет, — отвечает коротко, неуверенно сжимая пальцами мою руку. — Почему ты шумоподавители надел, а очки — нет? — раздосадованно тянет Флаке, вырубая все еще подключенный аккум. — Не нашел я их. Как я и предполагал — произойти может абсолютно все, что угодно. Например, сейчас Ландерс решил зачем-то проверить заведомо плохо работающий аккумулятор и получил дозу горячего газа от электролита себе в еблет. Брови и ресницы чуть опалил, но это не беда, особенно на фоне того, что он нихуя не видит. Возможно, даже не временно, а вполне себе навсегда. — У тебя перед глазами темнота? — выдыхаю, стараясь говорить как можно спокойнее. Пауль снова пытается меня найти, рыская слепым взглядом по пространству. — Нет, все белое, — говорит, поворачивая голову предположительно в мою сторону. Встрепенувшись обрадованно, принимаюсь стягивать с себя рубашку — как хорошо, что сегодня решил надеть ее поверх футболки. И как хорошо, что выбрал самую темную из всего своего гардероба. — Глаза закрой, — требовательно проговариваю опешившему от потери опоры в виде моего предплечья пареньку, — Я сказал, закрой глаза, Пауль! Он повинуется и прикрывает глаза, для пущей убедительности вновь поднося руки к лицу. Я же, сложив из своей рубашки подобие повязки, осторожно оборачиваю ее вокруг его лица и говорю тихо, почти ему на ухо: — Держи. И не смей убирать. Возникший по правую руку от меня Флаке спрашивает взволнованно: — Что делать-то? — В скорую звонить надо, — более-менее успокаиваясь, выдыхаю, — Это временная слепота, если вовремя к врачу обратиться — через два-три дня пройдет. — Сколько? — хрипит Пауль приглушенно из-за плотной ткани моей рубашки, закрывающей сейчас его лицо. — Два-три дня, — терпеливо повторяю, — От степени травмы зависит, конечно. Почти хором парни бубнят тихое «пиздец». Флаке — недовольно и немного рассерженно, а Пауль — по-детски расстроенно, будто ему обломали какую-то невероятно интересную игру. Достав из кармана телефон, Лоренц смотрит на его экран и цокает языком, ворча: — Опять связи нет нихуя, — он поднимает руку с телефоном над головой, предпринимая провальную попытку поймать сигнал, — Даже экстренные запрещены. На улицу идти надо. — Иди, — отзываюсь, — Машину все равно встречать бы пришлось — они сюда сами не заедут. — Побудешь с ним тогда? — машет рукой в сторону притихшего Ландерса. Киваю, неотрывно следя пострадавшим, будто тот сейчас дернется, и не успею я глазом моргнуть — унесется куда-то вдаль и продолжит творить потенциально опасную для своей жизни дичь. Но он не двигается, лишь продолжает прижимать к лицу складки темной плотной ткани и дышит как-то слишком глубоко и редко. Возможно, Пауль просто испугался, хотя изначально признаков этого не подавал. Запоздалое осознание, или как это называется? Тишину между тяжелыми редкими вдохами Пауля разрезает хлопок двери, закрывшейся за вышедшим на улицу Флаке. Неожиданный резкий звук заставляет паренька вздрогнуть, и он зовет робко: — Рихард? Его голос звучит так мягко и испуганно, что где-то глубоко внутри моей груди что-то протяжно и заунывно ноет. — Я тут, — не без дрожи откликаюсь и делаю шаг ему навстречу, придерживая пальцами его худощавое плечо, — Не бойся, — почувствовав, как парень сжимается, ощутив мое прикосновение, я убираю руку, успокаивающе произнося: — Ладно, я не трогаю. — Да я не… — пытается отнекиваться Ландерс, но на половине предложения осекается. Ну, что ты не? Жду, когда он продолжит, но тот делать этого не планирует, ребячески-расстроенно спрашивая: — Я точно не навсегда ослеп? Вообще это зависит от степени ожога и квалификации врачей, к которым он попадет, но это Паулю сейчас слышать необязательно. Поэтому проговариваю обнадеживающе: — Точно. Через пару дней все полностью пройдет. Он еле заметно кивает, услышав это, и размеренно выдыхает. Успокоился. Хотел бы я сказать еще что-то, поддержать его, но совершенно не могу найти подходящих слов. Молчание между нами повисает какое-то напряженное, хочется разбавить его, но нечем. Не знаю, от чего это зависит — от моего общего эмоционального состояния или от того, что я имею дело именно с Паулем. И вспоминая ту легкость в общении, что была между нами раньше, внезапно выстроившаяся сейчас между нами стена пугает и настораживает. Наблюдаю, как Пауль вновь вытягивает руку вперед и слепо водит ей по воздуху в нескольких сантиметрах от меня. Боюсь дотрагиваться до него — мало ли, как отреагирует, поэтому просто смотрю на его тщетные попытки нащупать что-то в пространстве. Слышу, как он нервно произносит пару ругательств, приглушенных от ткани прижимаемой к лицу рубашки. Сделав еще пару неудачных движений, он бубнит: — Где ты? Поднимаю запястье, направляя его ровно в руку Пауля, все еще рыскающую по пространству в поиске опоры. Ощутив ее наконец, он сжимает пальцами мою руку и пытается повернуться в мою сторону. — Я могу кое-что спросить? — говорит он еле слышно. — Спрашивай, — стараюсь придать голосу немного уверенности, хотя звучит все равно достаточно подавлено. Вариантов того, что он может спросить, не так уж и много, и все из них — достаточно некомфортные. Но вопрос, которые он озвучивает, обезоруживает своей нелепостью: — Я же не дебил, да? — давлюсь воздухом, когда слышу это, и совершенно не знаю, что же сказать в ответ. Поняв мое замешательство, Ландерс продолжает неуверенно: — В смысле… Не мне же одному показалось, что мы… Ну… Тогда, за стойкой. Да? Попросить бы его собрать из этой каши нормальное предложение, но, как ни странно, общий контекст его вопроса до меня доходит. Для верности все равно переспрашиваю: — Что «да»? Помолчав мгновение, Пауль на грани слышимости лепечет: — Я поцеловать тебя хотел, — воздух из моей груди выбивает, словно одним сильным ударом, и я замираю, слушая обескураживающе честного Пауля, — Мне же не показалось, что ты тоже этого хотел? — Не показалось, — повторяю ему в тон. Отнекиваться все равно смысла нет. Слышу новый вздох облегчения со стороны Ландерса. — Блять, так тупо, — бормочет он задумчиво. Эта реплика точно адресована не мне, а каким-то его личным мыслям, будто он отвечает сам себе на давно мучивший его вопрос, — Я не умею этого делать. Если бы я знал — то подготовился бы как-то, и уж точно не говорил об этом, когда я слепой, — стискивая мое запястье еще сильнее, тараторит нервно, — В общем, может, сходим куда-то вместе? Ну, если мне правда не показалось, и ты согласен, может, стоит попробовать? Так забавно мнется, тушуется, подбирает слова. Первым порывом хочу это предложение принять, кивнув положительно пару раз, а потом, вспомнив, что он не видит нихера, сказать что-то глупое и обозначить свое согласие вслух. Но все быстро на свои места встает, и я вспоминаю, как дела обстоят в реальности. Уже собираюсь повторить про себя уже порядком надоевшую, но хорошо отрезвляющую мантру, но запинаюсь, чувствуя, как она сама по себе формулируется иначе. Какой же я идиот, что не догадался об этом раньше. Это не он мне не подходит. Это я ему не подхожу. Я со всеми своими заебами, пустой и полностью бессмысленной жизнью, своими серыми бликами окрашивающей любое помещение, стоит мне в него зайти, совершенно не имею права присутствовать рядом с ним. Мне не место рядом с Паулем — таким ярким, как палитра, заполняющая своими красками безжизненное пространство. И я должен радоваться этим коротким мгновениям, которые провожу рядом с этим человеком, ощущая, как мое существование приобретает какой-то иной цвет, помимо разнообразных мрачных оттенков. Но это — все, на что я могу рассчитывать. Свою жизнь я уже испоганил, и испортить еще чью-то, тем более, жизнь Пауля, я не могу себе позволить. — Не думаю, что это хорошая идея, — сам удивляюсь, насколько ровно и спокойно звучит мой же голос. — Ладно, — так же непринужденно отозвался Пауль, — Я тебя услышал. Не пытается переубедить, не протестует, даже не озвучивает какой-то едкой колкости в несогласии. Сухо и мало эмоционально, будто вовсе не он совсем недавно силился подобрать верные слова, лишь бы донести до меня свои мысли. От этой интонации внутри и так все ледяными тисками сдавливает, а когда Пауль выпускает из руки мое запястье и отстраняется — меня всего и вовсе чем-то ядовитым простреливает. Понимаю, что если бы Ландерс сейчас видел хоть что-то, то он бы развернулся и ушел, не желая больше находиться в моем неловком обществе, но сделать он этого не может. Поэтому продолжает стоять неподвижно, обеими ладонями прижимая к лицу мою рубашку, и снова редко и глубоко дышит. Молчит. Возможно, я должен что-то сказать, но не нахожу никаких подходящих слов. Надеюсь, Пауль прекрасно понимает, зачем я это сделал, не глупый же. — Приехали, — мои размышления перебивает взволнованный Флаке, забегающий в помещение мастерской с улицы и быстрым шагом приближающийся к нам, — Пауль, пошли. Подойдя, он сжимает рукой локоть красноволосого, и тот осторожно делает шаг вперед, ведомый своим другом. Мне бы помочь ему, но не решаюсь — не знаю, как он отреагирует на мое прикосновение сейчас, после произошедшего разговора. Поэтому молча плетусь за ними, стараясь выкинуть из своей головы внезапно накрывшее меня неуместное сожаление. У дверей мастерской и впрямь уже паркуется машина скорой помощи. Чуть ли не на ходу из нее выпрыгивает один из парамедиков и следует к Паулю и Флаке. Не без труда спустив пострадавшего со ступенек, его медленно ведут к машине. Я же замираю на крыльце и молча смотрю им вслед, складывая руки на груди и нервно кусая губы. Задумавшись, не замечаю, как Флаке подходит ко мне и касается ледяными пальцами моего плеча. — Рихард, я с ним поеду, хорошо? — спрашивает тихо, и я положительно киваю, — Держи, Пауль тебе вернуть просил. Опускаю взгляд вниз и вижу, как Лоренц протягивает мне мою же рубашку. Молча принимаю ее, подавляя внезапно вспыхнувшее желание отказаться, бросить наигранно-небрежное «пусть оставит себе». Вместо этого смотрю издалека за отъезжающей каретой скорой и думаю, верно ли поступил. Голова резко болеть начинает от резонирующей басами на полной громкости мысли. Я ему не подхожу.
