Глава №7. Сказка про солнышко
2 июля 2023 г., 03:07
Попадая в кабинет врача, тем более, психотерапевта, ты ожидаешь увидеть что-то до жути банальное — светло-голубые стены, мягкий диван и кушетку в центре комнаты, несколько шкафов, заваленных книгами по психологии, широкое окно, плотно закрытое жалюзи и письменный стол, за которым сидит наигранно-вежливый врач и с еле натянутой на усталое лицо улыбкой ведет записи в своем планшете. Такой образ и в моем мозгу рисовался, пока я в эту клинику не попал. Еще когда смотрел на сайте информацию о специалистах, почему-то выбрал самого визуально странного из предложенных — на той фотке с его личной страницы он дебильно улыбался, выпучив маленькие блекло-серые глазки, которые странно контрастировали с его кислотно-желтым галстуком-бабочкой. Сам охуел, когда узнал, что это — лучший психотерапевт клиники. Перед первым визитом к нему долго про себя проговаривал, что внешность обманчива, и регалии и восторженные отзывы о врачебном таланте этого человека говорят гораздо больше, нежели странная улыбка на фотографии с сайта и любовь к идиотским галстукам. Но, переступив порог кабинета, я увидел, что первое впечатление меня почти не подвело.
Сейчас к этой обстановке я почти привык. Я уже принял это абсолютно идиотское сочетание аквамариново-синих стен и горчичного цвета мебели. Мой глаз не дергался, когда я смотрел на окно, вид из которого загораживала гигантских размеров монстера в керамическом полосатом горшке. И я вполне спокойно реагировал на стоящий в воздухе запах резковатого одеколона и парафина от перманентно горящей на низком кофейном столике свечи. Интересно, нахуя она тут? Неужели проверяющих из пожарной службы давно не было? Уж они бы тут не растерялись и давно бы уже счет выписали за открытый огонь в помещении.
Но оставались до сих пор в этом интерьере две вещи, которые меня пусть и не раздражали, но пару вопросов точно вызывали. Во-первых, аквариум напротив окна. Понятно, что аквариумы, наверное, есть в кабинете любого психотерапевта или психолога — созерцание живой природы, журчание воды и прочая подобная хрень, как считают многие, помогают успокоиться. Но мне казалось, что этот аквариум тут стоял скорее для устрашения, чем для успокоения. Большой, с кристально-прозрачной водой — настолько, что казалось, будто стеклянной стенки, отделяющей воду от соприкосновения с воздухом, не существует, и я наблюдаю ровно натянутую, как ножом обрезанную, водную гладь. Кроваво-красные искусственные кораллы торчали из грунта, как иглы, потопившие несколько кораблей и убившие пару сотен человек. Ну, а рыбы в этом аквариуме обитали совершенно жуткие — крупные, со стального цвета острой чешуей и огромными выпученными глазами. Не знаю, как выглядят пираньи, но в моих фантазиях они принимали именно такой облик. Второй устрашающей вещью была гигантских размеров картина над рабочим столом, которая тоже скорее носила функцию нагнетания жути. Очевидный мифический сюжет — истязание Прометея орлом, видимо, носил какой-то глубокий скрытый смысл для моего врача, раз венчал его рабочий кабинет своим присутствием. Но лично меня застывший в глазах мучимого титана страх и вид его раздираемой плоти ни разу не вдохновлял.
Именно эту картину я своим пустым взглядом и сверлил, пока рассказывал сидящему напротив герру Гофману свои жалобы. Конечно, «жалобами» этот мой монолог сложно назвать — от сеанса к сеансу они не менялись и больше напоминали заученный наизусть текст, который я лишь слегка перефразировал. Не знаю, что именно он еще ожидает от меня услышать, если в моей жизни и правда ничего не меняется. Уверен, что если оторвусь от этого мало приятного полотна напротив, то увижу, как в глазах моего психотерапевта плещется ехидная насмешка. Точно так же, как плещется боль в глазах разрываемого на части Прометея на картине передо мной и как плещется безразличие в моем собственном взгляде.
Монолог мой обрывается так же резко и бессмысленно, как и начался. Слышу краем уха, как мой врач вздыхает, а сам чувствую, как орел с картины забыл про Прометея и его печень и теперь кружит прямо надо мной, готовый выклевать мои мозги.
— Рихард, — начинает Гофман, и я невольно перевожу на него взгляд — на его лице расцветает противная снисходительная улыбка, — наши с вами сеансы все больше напоминают мне соревнования по велотреку — спортсмены наворачивают круги по арене ровно до тех пор, пока не истечет время, — забавная у него ассоциация, — Я уже успел изучить все то, что вы мне скажете в следующую минуту.
Голос у моего врача привычно ровный и спокойный, но между строк читается явная претензия. Хмыкаю, пожав плечами:
— Бесконечность — не предел.
Возможно, я бы и рассказал Гофману что-то новое, если бы это новое в моей жизни вообще происходило. Нет, были моменты, которые меня неимоверно волновали в данный момент, но я сюда пришел депрессию лечить, а не пиздострадать. Да и не обязательно моему врачу об этом всем знать.
— Я уже несколько раз вам повторял, что улучшений в вашем состоянии не будет до тех пор, пока вы сами не примете решение избавиться от своего заболевания, — психотерапевт многозначительно поправляет узел своего галстука, сегодня лососево-розового в мелкую сиреневую крапинку, и склоняет голову набок, — Вы несколько раз за время сеанса сказали, что не можете найти смысла в банальных и повседневных вещах. В своем выздоровлении вы тоже смысла не видите?
Прямолинейно. Наблюдаю, как мой врач складывает маленькие короткие ручки на коленях в замок, отчего еще больше становится похож на суриката, и задумываюсь. Хочу ответить ему так же прямолинейно и выпалить что-то вроде «я вижу смысл в том, чтобы от меня наконец отъебались», но проглатываю это желание. Заменить приходится чем-то более корректным:
— На данный момент я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Скажу вам честно, герр Гофман, — выпрямляю затекшую спину, не отрывая внимательного взгляда от лица психотерапевта, — я до сих пор мало понимаю, от чего именно лечусь. Да, мне стало сложнее делать простые повседневные вещи, но это не так страшно, как это утрируют все в моем окружении. Я успел пожалеть, что вообще кому-то об этом рассказал.
Меня и правда заебала жалость, которую я замечаю на лицах своих друзей, когда вскользь упоминаю, что у меня скоро сеанс или сегодня я еще не успел выпить таблетки. И если Оливер, например, хотя бы пытался это как-то скрывать, то Эрин и Тилль не особо стеснялись выражать свои истинные эмоции. Эрин, пусть раньше и старалась вести себя достаточно хладнокровно, все чаще и чаще стала говорить, что боится за меня. А Тилль, видимо, страдал от избытка отцовских чувств, и поэтому все чаще вел себя со мной, как батя, которого у меня и не было никогда. Поэтому при друзьях о своем диагнозе я старался не заговаривать, чтобы избежать эмоциональных охов и ахов. Единственный человек, который узнал о моей депрессии и его отношение ко мне от этого не поменялось, сейчас из моей жизни успешно самоликвидировался. Его отношение ко мне я сам поменял, своими собственными руками.
Уже неделю Пауль в баре не появлялся. Я мог бы испугаться, что с его состоянием что-то не так — мало ли, степень ожога оказалась слишком сильной и зрение не восстановилось, или произошедшее повергло его в сильное шоковое состояние, от которого он никак не может отойти, но нет. Я точно знал, что с ним все хорошо, зрение полностью вернулось через два дня, как я и говорил, а состояние шока он с себя и вовсе скинул, как осевшую на плечи строительную пыль. Ландерс именно не хотел появляться в моем баре. Частенько я слышал приглушенные отзвуки его голоса во дворе или замечал, как его имя проскальзывает в рабочих спорах Шнайдера и Флаке. Он продолжал работать — собирал комплектующие, чинил вышедшие из строя станки и инструменты, в общем, не отлынивал. Просто ни при каких обстоятельствах не хотел приходить и попадаться мне на глаза. Все это время я так хотел найти повод, чтобы увидеться с ним, но никак не находил его. Да и зачем это надо? В своем мнении — что мне в его мире не место — за это время я только укоренился, поэтому лишние поводы сблизиться нам точно ни к чему. Нам вообще сближаться незачем, в этом я уверен, как ни в чем.
— Вам было бы комфортнее, если бы вашего состояния не замечали? — участливо спрашивает врач, наклоняясь чуть ближе ко мне. Вроде бы, я именно это и сказал, но свое раздражение подавляю, терпеливо кивая, после чего Гофман продолжает: — Часто терапия при депрессии невозможна без привлечения третьей стороны. Вам важно слышать разные точки зрения, да и от общества отгораживаться вам опасно.
— Для того, чтобы слышать чью-то точку зрения по этому поводу, я к вам хожу, — умолчу о том, что изначально я хотел сказать, что я ему еще за это и деньги плачу, — А кого-то постороннего это вообще касаться не должно.
Отворачиваюсь к ненавистному аквариуму. Жуткие самопровозглашенные пираньи в нем продолжают роиться, будто им туда закинули кусок свежего мяса. Кроме одной, зависшей в водной глади и двигавшей одними плавниками. Как мне казалось, своими выпученными рыбьими глазами эта диверсантка смотрела ровно на меня, и в ее тупом взгляде читался немой вопрос «чего блять?» Морщусь невольно и трясу головой.
— Вы человек очень скрытный, Рихард. Вам тяжело разговаривать об этом даже со мной, вашим лечащим врачом, — Гофман откладывает ручку и планшет, поднимается с места, отчего его волосы, уложенные так, чтобы закрывать лысину, забавно колышутся, как крышка от мусорного ведра, — А вам нужно высказываться, как можно больше и как можно честнее. Даже скрытные люди кому-то свои тайны доверяют. Неужели в вашем окружении нет человека, которому вам хотелось бы открыться?
Слушаю это, и от каждого слова, произнесенного гнусавым голосом моего врача, в сознании расцветает образ Ландерса. Он один меня слушал и, казалось, понимал. Не осуждал и не жалел, чем вызвал мало знакомое мне до этого чувство невероятного доверия. Пауль не пытался давать советов или подобрать верных слов, чтобы не нанести моему «невероятно шаткому моральному состоянию» лишних травм, он действовал. Без лишних слов и обоснований, просто брал и делал, не ища для этого повода. Я правда чувствовал, что он меня слышит, и мне хотелось ему открываться. Но хотеться мне может много чего, однако общего с жестокой реальностью это иметь отнюдь не будет. Портить его жизнь своим присутствием в ней я никакого права не имею.
— Есть, — бормочу чуть быстрее, чем успеваю обдумать это и понять, что говорить на подобную тему вовсе не следовало, — но не думаю, что ему нужно это знать, — Гофману совершенно похер, что я не горю желанием поддерживать этот разговор, и он, ухватившись за соломинку, уже открывает рот, чтобы спросить, почему я так думаю. Перебиваю его: — Потому что этот человек слишком хороший, чтобы вариться в моем отчаянии.
Паулю и правда было не похуй, как мне казалось, но отравлять его своей унылостью я просто не желаю, как бы не хотел вернуть наше общение. Видимо, на моем лице это задумчивая грусть вполне внятно отражается — Гофман, присаживаясь на кресло рядом со мной, снова чуть подается корпусом вперед и произносит:
— Любой взрослый человек сам в состоянии понять, где ему, как вы говорите, «вариться», а где нет, — тон его в нескольких миллиметрах от снисходительного, и я еле сдерживаюсь, чтобы не поморщится. Сам не знаю, от чего — от интонации голоса моего врача или от жгучей правильности его слов, — Неужели этот человек недостоин знать ваши мысли?
Эти слова жалят и задевают, и мое раздражение от ситуации переходит в злость. Успокаиваю себя, что нервничаю из-за бестактности человека напротив, но на самом деле понимаю, что меня просто пугает его проницательность.
— Это я не достоин ему их рассказывать, — оборачиваю сказанную Гофманом фразу в более комфортную для себя форму.
— А кто принимает подобные решения? — почти едко шуршит голос психотерапевта сбоку, — Если этому человеку и правда не интересны ваши мысли — он скажет об этом прямо. А вы остановились после одной попытки, опираясь на собственные комплексы. Я ведь прав?
Смотреть в глаза Гофману почему-то не хочу — замираю, пока мой взгляд снова находит искаженное болью лицо Прометея на картине напротив. Он прав, тут и отвечать на этот вопрос бессмысленно. Я боялся поменять свою жизнь, пусть и к лучшему. А еще я боялся, что яркая и добрая улыбка Пауля в моем присутствии померкнет. Как и произошло, но уже после того, как я сказал ему свое резкое «нет». Он и правда стал менее эмоциональным и я надеялся, что такой он только при мне. Но нет — судя по разговорам его коллег и скупым ремаркам Эрин, часто заглядывающей к нему на огонек, Пауль и правда стал мрачнее. Не знаю, насколько сильно к этому его настроению приложил руку я, но думать о том, что именно из-за меня погас тот веселый смех, было невыносимо.
Тоже невыносимо, но не настолько, мне было понимать, что сеанс будет длиться еще примерно час.
***
— Прости, что долго, управляющая чем-то занята была, — опускаясь на пассажирское сидение, немного устало проговаривает Эрин, — Сама бесилась, пока ее ждала. Вздрагиваю от ее бодрого голоса. Полностью погруженный в свои мысли, забываю, где вообще нахожусь и что делаю. Хорошо, что до банка доехал без потенциальных аварий — настолько задумался, что совершенно не заметил, как сюда доехал. Да и того времени, пока ждал Эрин, тоже не считал. — Ничего страшного, — отвечаю сдержанно, умалчивая, что я и не успел побеситься толком — я вообще забыл, что кого-то должен ждать, — На этот раз зачем приезжала? — Скоро некоторые материалы должны доставить для мебели, — начала девушка, после чего прикрыла рот рукой и протяжно зевнула, — Прошу прощения. Так вот — оплату проводили через этот банк и нужно было операцию еще раз подтвердить. Сумма крупная, все-таки. Заражаюсь зевотой Эрин, но в отличие от нее, ладонью не прикрываюсь — нелицеприятно и, вероятно, очень забавно зеваю, смотря девушке прямо в глаза. Та ухмыляется. — Понятно, — говорю, заводя машину, — Тебя в бар везти? — Ну да. А ты разве не на работу сейчас? — К Тиллю заехать хотел, — выдыхаю, озираясь по сторонам и аккуратно выезжая с парковки банка. Девушка ничего не отвечает, лишь понятливо кивает. Дополнительных вопросов не задает, и я радуюсь этому — она прекрасно знает, откуда я приехал. Пусть врач и втолковывал мне усиленно, что я должен выговариваться, желания это делать у меня так и не возникло. Сегодня июнь наконец вспомнил, что он, все-таки, летний месяц, и после затяжного ленивого дождя из-за темных туч выглянуло солнце. Залитые грозовой влагой улицы сверкали, озаряясь его мягким светом. Дома, деревья, фонарные столбы, тротуары — все не могло насытиться этими скудными крохами тепла, поглощая в себя эти уютные солнечные лучи и расцветая, приобретая новые краски. Будто солнце вносило в их существование иной, незнакомый им доселе смысл, заставляя светиться изнутри и дополнять эту серую реальность своим глянцевым сиянием. Хотелось бы, чтобы мир мог меняться вот так, по щелчку пальцев, стоит произойти чему-то, казалось, обыденному и простому, но такому ценному и дарящему смысл. Вновь задумываюсь о чем-то постороннем, но краем глаза замечаю, как Эрин нервно мнет пальцами подол своего черного платья в цветочек. Чуть позже достает телефон и спешно что-то там набирает. Движения ее выглядят отрывистыми и напряженными. Пальчиками по клавиатуре перебирает торопливо, и я надеюсь, что мне кажется, как она пару раз боязливо косится на меня, скрываясь. Хмурю брови, спрашивая: — Кому пишешь? Эрин отвечает, прокашлявшись: — Флаке, — голос ее немного подрагивает, но я не обращаю на это внимания, услышав, с кем именно девушка общается. Увидев мое удивление, она добавляет: — Оливер в баре сейчас один с ремонтниками. Просто проверяю, что у них все хорошо. — Интересно, кому из них ты доверяешь меньше всего: Олли или ремонтникам? — качаю головой, — И как только за три года совместной работы вы не смогли общего языка найти? — А я, наоборот, удивляюсь, как вы с ним умудряетесь нормально общаться, — она отбрасывает телефон на свои покатые колени и раздосадованно складывает руки на груди, — К его профессионализму я, конечно, никаких претензий не имею, но человек он так себе. Вздыхаю — и как только могут так по-разному складываться впечатления об одном и том же человеке? Я знал Оливера, как одного из самых терпеливых и дипломатичных людей. Его даже особенно невнимательные и мало обучаемые стажеры из себя не выводили. Нет, в нечастые моменты его гнева не было лучше средства, чем просто бежать, но подобное случалось так катастрофически редко, что велик шанс в принципе о такой стороне его личности за время знакомства и не узнать. Я Оливера вообще реально злым за все время видел раза два, не больше. Странно было наблюдать, как лояльность моего бородатого друга испарялась в присутствии Эрин. — Ну, будем честны — ты тоже не как феечка себя с ним ведешь, — ухмыляюсь, слыша, как администраторша сердито шикает и наверняка привычно закатывает глаза. — Я и не обязана перед ним в реверансах падать, — отзывается раздосадованно, упирая хмурый взгляд в окно и гневно сверля взглядом проплывающий мимо вид, — По факту — он просто бармен, почему я его вообще слушать должна? Распаляется не на шутку, даже странно, что именно ее так злит. Бросаю на нее быстрый взгляд — сидит насупившись, как обиженный ребенок. Пожимаю плечами, говоря: — Не забывай, что он совладелец. — Ага, только делами это показывать он не собирается, — едко цедит Эрин, — Последнее время все, что он делал — это крутился вокруг этой Даны, тоже мне, джентльмен, — она ударяет себя ладонью по колену, и, судя по звуку — достаточно сильно, — Знаешь, они бы были идеальной парой — в своем же яде друг друга утопят, стоит в одном помещении оказаться, — поджимаю губы, жалея, что вообще об этом разговор завел, — Недолго ждать осталось — сегодня из мастерской видела, как они в бар вместе пришли. Все, что было озвучено возмущенной до глубины души Эрин до этого из моей головы улетучивается моментально, как только в ее монологе звучит кодовое слово «мастерская». К горлу снова подкатывает ледяной ком, а пальцы сжимают руль чуть сильнее. Эрин сегодня была в мастерской и, что очевидно, виделась с Паулем. — Зачем в мастерскую ходила? — стараясь выровнять голос, спрашиваю. — Пауль начал делать столешницы, позвал посмотреть, как получается, — более спокойно отзывается девушка, — Еще спрашивал, когда следующая доставка — он колонну бы начал делать. — Почему он сам не приходит? — задаю новый вопрос с деланным безразличием в голосе. Замечаю, как Эрин пожимает плечами прежде, чем озвучить: — Говорит, что они решили обязанности перераспределить, чтобы быстрее работы закончить, — закусываю щеку изнутри и чувствую металлический привкус крови на языке, — Он комплектующими занимается, Флаке и Шнайдер — отделкой. Сказал, что так проще. «Проще». Это слово в моей голове голосом Ландерса звучит. Раньше мне тоже казалось, что избегать намного проще — выкинуть из головы, игнорировать его присутствие и наличие. Но именно сейчас на меня накатило осознание — Пауля последний раз я видел неделю назад, и то, в условиях его временной слепоты, и простота этого способа почему-то казалась не просто сомнительной, а абсолютно ложной. За время его отсутствия в моей жизни мои эмоции обнажились максимально, и я могу с огромной уверенностью заявить — избегать не проще. Глупо отрицать — я по нему пиздецки тоскую. По звонкому голосу, по доброй улыбке, по глупым шуткам, по вырвиглазному образу. Просто по его присутствию. Его наличие в моей жизни за эти пару месяцев стало таким нужным, что даже странно — как я жил до того, пока Пауль не появился на горизонте моего сознания? Заезжаю на территорию тихого дворика за баром, и взгляд невольно цепляется за закрытую железную дверь мастерской. Не знаю, чего я ожидал увидеть. Как Ландерс весело машет мне рукой, снова склонившись над каким-то безумным изобретением? Качаю головой — нет, так не пойдет. Игнорировать факт наличия во вселенной такого человека, как Пауль, у меня чертовски не получается. Я не вижу его, но настырно продолжаю ощущать присутствие этого самоделкина рядом и с горечью осознавать, что это лишь фантазия. Мне нужно поговорить с ним, или хотя бы просто увидеться, чтобы получить свой резкий отворот-поворот и наконец-то успокоиться. Я согласен на любой исход, если это сделает проще. — От врача есть новости? — вдруг несмело спрашивает Эрин, не спешащая выйти из остановившейся машины. Заглядываю девушке в глаза устало, не зная, как еще выразить свое нежелание общаться на эту тему, и она, потупив взгляд, проговаривает: — Ладно-ладно, я поняла — не заебываем Рихарда, а заебываемся в неведении сами, — поворачивается корпусом ко мне, не прекращая заламывать пальцы, — Просто… — Просто ты боишься за меня, я помню, — договариваю за Эрин, успокаивающе укладывая руку ей на плечо. Она кивает, порывисто приближаясь и обнимая меня за плечи. Теряюсь, на автомате укладывая ладони ей на спину и мягко поглаживая. Не привык я к таким ее проявлениям эмоций, поэтому чувствую себя сейчас более, чем неловко. — Ну, что ты? — бубню растерянно, — Мы же с тобой много об этом говорили. Эрин, если что-то будет совсем плохо — ты узнаешь об этом первой, обещаю тебе. Я же знаю, — заранее ухмыляюсь тем словам, которые планирую произнести, — ты все мои беды стопкой бумаг разогнать можешь. Прямо как подростков, которые у входа в бар обычно по выходным тусуются. Посмеиваясь, она медленно отстраняется и шершаво отзывается: — Да уж, — Эрин заглядывает в зеркало заднего вида и поправляет растрепанные рыжие волосы, — Ладно, что-то я и правда слишком расчувствовалась. Пойду лучше, пока Оливер там каких-нибудь дел не натворил. Мы оба прекрасно знаем, что Олли ничего плохого натворить не может, но я не отказываюсь — киваю согласно, не желая повторения монолога Эрин о ее недоверии к бармену. Улыбнувшись на прощание, девушка покидает салон моей машины и следует к бару. Кидаю беглый взгляд на козырек над дверьми и вижу под ним Дану, замершую на крыльце с айкосом в руке и сверлящую мою тачку каким-то нечитаемым взглядом. Не знаю, видит ли она меня за лобовым или нет, но кажется, что эти хитрые глазки, привычно подведенные угольно-черной стрелкой, смотрят именно на меня. Прямо как та рыба из аквариума в кабинете Гофмана. Отворачиваюсь от нее и снова смотрю на мастерскую. Сомнения все еще не оставляют меня — должен ли я поговорить с Паулем, честно и напрямую? Подумаю об этом позже. Сначала я заеду к Тиллю — уж он-то точно мне смелости придаст.***
К тому моменту, как я подъехал к салону, солнце успело согреть город своим теплом досыта и, с чувством выполненного долга, уходило на покой, сгущая уютные сумерки и окрашивая небо в различные оттенки оранжевого. Здание тату-салона встретило непривычной тишиной. Отметив про себя, что Тиллю все-таки пришлось пойти на компромисс с супругой и повесить новую вывеску, тяну на себя тяжелую дверь и захожу в здание салона. Крутые ступени узкой лестницы скрипят, отсчитывая мои шаги наверх. По стенам разливается приятный неоновый свет, разбавляющий полумрак своими фиолетовыми отблесками. Запоздалое осознание меня наконец настигает, и я начинаю жалеть, что приехал. У Линдеманна наверняка клиент, и я со своим нытьем ему точно сейчас не к месту буду. Я, конечно, и не планировал ему вываливать все свои мысли, как они есть, но поделиться хотя бы малой частью мне хотелось. Только этим порывом я и руководствовался, когда мчался сюда на всех парах, совершенно не думая о рабочем графике своего друга. Конечно, меня не прогонят, это же Тилль, но и напрягать его своим присутствием я мало хочу. У любого дружеского понимания есть свои пределы, злоупотреблять ими — так себе идея. В сопровождении именно этих мыслей я на автомате достигаю нужного этажа и распахиваю входную дверь салона. Как обычно бывает вечером, посетителей достаточно, из всех рабочих мест пустуют только парочку. Рассмотреть, на месте ли мой друг не могу — его кушетка в дальнем углу скрыта ширмой. Зато вижу Анну, сосредоточенно переводящую эскиз на плечо какой-то девушки. Уже хочу подойти к ней, как меня окликает громкий детский голосочек: — Рихард! Озираюсь в поисках его источника и натыкаюсь взглядом на несущуюся ко мне со всех ног Неле. Торопится, желая скорее добежать до меня, и я делаю пару шагов навстречу, присаживаюсь и выставляю руки вперед — лишь бы не шлепнулась. — Вот ты где, моя принцесса! — ловлю радостную девочку в объятья и, усаживая на предплечье, отрываю от земли. «Ну ничего себе», — отдается в моей голове эхом, стоит мне почувствовать тяжесть этой ноши. Давненько я ее не видел, подросла. Я же, все-таки, не могу, как папка, подстраиваться под ее меняющийся с каждым днем вес. Хотя, мне кажется, Тилль и при подобных условиях изменений бы не замечал, слишком уж много в его ручищах силы. — Ты давно не приходил, — тянет девочка, обиженно выпячивая нижнюю губу, — А я ждала, ты мне ту сказку так и не рассказал. — Работы много, Неле, — отвечаю, смотря в яркие отцовские глаза и лишний раз радуясь, что чертами милого лица она, все-таки, в Анну пошла, — Зато сегодня тебе и эту сказку расскажу, и много других, если хочешь, — она кивает, довольно улыбаясь и поматывая ножками в воздухе, — Ну, как в садике дела, принцесса? Неле принимается торопливо и во всех красках рассказывать все перипетии ее детской повседневности, теребя пальчиками воротник моей рубашки и то и дело скача с темы на тему. Слушать девочку, на самом деле, интересно — говорит бойко и своей непосредственностью заражает, используя все изыски своего четырехлетнего лексикона. Медленно топаю через весь зал к рабочему месту Линдеманна с его дочерью на руках и слушаю, сколько звездочек она сегодня получила от воспитательницы в саду и какие элементы она уже научилась делать в секции по фигурному катанию. Умиляюсь каждый раз, когда она, спотыкаясь о мое имя, сложное для детского произношения, останавливается и упрямо проговаривает его по буквам, растягивая начальную «р». Вообще, многие бы удивились, услышав, что ребенок зовет меня только по имени — никаких тебе «дядя» и прочей ерунды. Но я рад, что в свое время Неле переучивать и не пришлось, она просто с самого начала начала звать меня по имени, хотя и давалось ей это с огромным трудом. Так и повелось, никто требовать от нее говорить по-другому и не планировал. Ее родители не протестовали, потому что не протестовал я, а я не протестовал, потому что я, блять, никакой не «дядя». — …и тренер сказал, что у меня хорошо получается и скоро мы будем учить прыжки, — взахлеб продолжает говорит Неле, — Папе тоже понравилось, как я катаюсь, он сегодня видел. Представляю хмурого Линдеманна на катке в окружении малышни. Невольно у этого образа появляется белая длинная борода и красная шуба, делая моего друга Санта-Клаусом, и я не могу сдержать смешка. «Хо-хо-хо, ну что, дети, посмотрите, сколько всякой бесполезной хуйни я вам сегодня принес!» — А папа у тебя на работе сегодня? — спрашиваю, не прекращая улыбаться, и, дождавшись кивка Неле, возвращаю ее на пол и протягиваю ей ладонь, — Давай, веди меня к нему. Ухватившись за мой указательный палец своей крохотной ручкой, девочка тянет меня к месту, за которым Тилль обычно и работал. По мере нашего приближения к нему, замечаю, что у того, очевидно, и правда клиент. Он с кем-то оживленно общается, смеется, по-дружески хлопая незнакомца по плечу. Кушетка сегодня пустовала, клиент сегодня расположился на кресле, причем, как-то странно — спинка была откинута почти до конца и человек лежал на ней животом. Напротив него стоял невысокий детский столик — видимо, Неле сегодня дислоцировалась именно тут. Подняв голову, Линдеманн наконец замечает нас и приветливо раскидывает руки в стороны. — Ого. Неле, ты откуда его привела? — убрав с лица черную маску, мой друг являет миру свою широченную улыбку, — Глядите-ка, у него даже настроение хорошее. Какими судьбами к нам? — По тебе соскучился, мой зайчик, — проговариваю с ухмылкой, подходя ближе и окидывая беглым взглядом затихшего клиента. Тот резко вскидывает голову и поворачивается ко мне, заставляя замереть на мгновение. Вновь встречаю растерянный взгляд уже полюбившихся синих глаз. На кресле сидел никто иной, как Пауль, голый по пояс. Видимо, пришел забивать спину, как и планировал. Он коротко кивает мне, здороваясь, и снова отворачивается. Нервно ерзает и прячет свое лицо за подголовником. — Правильно сделал, что заехал, — Тилль опускается на стул и ухватывает увесистой рукой в черной латексной перчатке пивную кружку со странной жижей, делая внушительный глоток, — Мы, вон, Паулю спину доделываем. Я понимаю, вы на работе, наверное, каждый день видитесь, но от хорошей компании не устаешь, так ведь? — Да уж, — бубню еле слышно, прислушиваясь к требованиям Неле, дергающей меня за рукав, и опускаясь на низкий стул рядом с ее столиком. Смотреть на притаившегося Ландерса не решаюсь, и чтобы как-то отвлечься спрашиваю у Линдеманна: — Что пьешь? Тот, встрепенувшись, с энтузиазмом отвечает, прямо как его дочь, которая несколько минут назад рассказывала мне про свои успехи в фигурном катании: — Прикинь, я пиво недавно пил, и мне Неле нечаянно туда сметану бабахнула, — начало этой невероятной истории меня уже пугает, — Ну, я выливать не стал — жалко. Вкусно оказалось, я только так сейчас и пью. Хочешь? Поморщившись, я ежусь, не представляя даже, какой вкус может иметь это извращение. Не пытаясь скрыть отвращения на лице, отказываюсь: — Нет, спасибо. — Зря, вкусно. Пауль тоже отказался, — и правильно сделал, я считаю, — Я загуглил — пиво со сметаной в некоторых странах спортивным питанием считается. — В каких? — подает наконец голос Ландерс, — В которых кроме пива и сметаны нет них… — вспомнив, что рядом ребенок, он осекается и заменяет мат, — ничего? Тилль отмахивается безразлично, снова щедро отхлебывая эту субстанцию из кружки и возвращается к работе. Неле по левую руку от меня снова теребит меня за край рубашки, лепеча: — Папа сказал, что я как ты, — девочка улыбается радостно, когда я проговариваю ей в ответ растерянное «да, ты как я». Трясу головой, представляя, как скоро мой бар гнилыми помидорами забросают, если я введу в меню подобное… творение. Чувствую новый тычок в бок от ребенка: — Крась со мной. Вижу, как Неле протягивает мне несколько цветных фломастеров, но на столе я никаких листов бумаги не замечаю. Спрашиваю озадаченно: — Чего красить? Девочка указывает пальчиком на вытянутую вперед правую руку Пауля, татуировки на которой Неле уже успела вполовину раскрасить до моего приезда. Черно-белые узоры теперь сияли различными оттенками желтого, розового и зеленого, а Ландерс терпеливо ждал и продолжал усиленно игнорировать мое присутствие в этом помещении. Лишь изредка на меня беглые взгляды кидал из своего убежища. Один из таких его взглядов ловлю, проговаривая: — Можно? В ответ он быстро кивает и снова отворачивается. Принимаю из рук девочки фломастеры и открываю один, как выяснилось, фиолетовый. Касаюсь его руки, аккуратно разворачивая ее запястьем вверх. Хотелось бы мне проследить его реакцию, но Пауль прячется за подголовником, теперь даже мимолетных взглядов от него не дождешься. Чувствую лишь, как он напрягается, ощутив мое касание. Я и сам напрягаюсь — его кожа на ощупь такая, какой я себе представлял. Гладкая, мягкая и отчего-то пиздецки горячая, как печка. — Пауль, ты не делаешь! — протестующе восклицает Неле, выдергивая меня из раздумий. — А? Чего я не делаю? — Ландерс сам опешивает, рывком поворачиваясь к окликнувшей его девочке. Она указывает ладошкой на пластилиновое месиво на столике и цветную бумажку с инструкцией, где, видимо, сказано, что из этого месива получиться должно. Левой рукой он поднимает ком пластилина и проговаривает несмело: — Неле, может, просто полепим? У меня не получается. До этого напевавшая что-то под нос девочка затихает и смотрит на паренька осуждающе, говоря: — Ты не хочешь заниматься трудным? — Ладно, буду заниматься трудным, — выдыхает красноволосый смиренно, еще раз присматриваясь к инструкции. Улыбаюсь одними уголками губ, проводя мягко стержнем фломастера по его коже и оставляя там яркий фиолетовый след. Парень ежится — то ли от касания холодного грифеля к теплой коже, то ли от прикосновений моих таких же прохладных пальцев. Краем глаза не могу не наблюдать, как Ландерс неуклюже пытается разминать пластилин, хотя выходит хуево, что абсолютно не удивительно — одной-то рукой, тем более, левой. Неле, пристроившаяся рядом и медленно обводящая ярко-красным фломастером, почти таким же, как волосы Пауля, один из узоров на его руке, вдруг проговаривает, обращаясь ко мне: — Рихард, — слышу, как Пауль посмеивается, услышав, как выговаривает мое имя малышка, — Расскажи сказку. Ты много знаешь. — Какую я тебе последний раз рассказывать начинал? — спрашиваю у девочки, чуть сильнее надавливая грифелем фломастера на кожу Пауля в знак протеста, от чего тот напрягает руку еще сильнее. — Про солнышко. — Про солнышко, значит, — задумчиво бормочу, отыскивая во всем ассортименте подобной ерунды, наполняющей мою голову, нужную сказку и принимаюсь рассказывать: — Угу, вспомнил. По вечерам, когда уставшее от дневных забот Солнце отправляется спать, укрываясь мягкими водами океана, как одеялом, на небо выходит Луна. Она не любит быть одна… Сам не знаю, почему когда-то пообещал ей рассказать именно эту сказку. Но, вопреки ожиданиям, Неле внимательно прислушивается, переводя на меня свои широко распахнутые глаза и зачем-то продолжая придерживать Пауля за запястье. Раскрашивать его татуировку она бросила, но этим продолжил заниматься я, очерчивая фиолетовым фломастером все новый и новый узор. Невольно смотрю на него и с улыбкой замечаю, как тот прислушивается, хотя и продолжает морщить брови в легком недовольстве. Не знаю, от чего — от болезненных ощущений, которые ему доставляет Линдеманн, увлеченно орудующий тату-машинкой у него на лопатке, или же то, что у него никак не выходит сделать эту глупую детскую поделку из пластилина. Присматриваюсь к инструкции на мгновение — у Ландерса должна была получиться мышка, но пока выходил какой-то зубастый уродливый камень с длинным хвостом. Сам не замечаю того, как уже в открытую наблюдаю только за Паулем — за тем, как он то и дело морщит нос, когда пластилиновое месиво выпадает из непослушной руки, как еле слышно комментирует какой-то момент из моей сказки, заставляя Неле звонко рассмеяться, или как он вздрагивает, когда я снова касаюсь его предплечья своими холодными пальцами. Пару раз я ловил его взгляд на себе, но удержать не мог — парень тут же отворачивался, стоило ему наткнуться на мое такое усиленное внимание. После первой сказки девочка просит вторую, дальше — третью, а я не смею отказывать, продолжая откапывать в своей памяти все новые и новые истории. И когда уже Пауль почти прикончил эту бедную пластилиновую мышь, а я закончил рассказывать третью сказку и приготовился, что сейчас от меня потребуют четвертую, свой раскатистый низкий голос подал Тилль: — Вы, конечно, и дальше тут свой слет сказочников-ремесленников можете проводить, но я закончил, — он поднимается с места, на ходу стягивая перчатки и маску, после чего наотмашь посылает их в полет до мусорного ведра. — Так быстро? — растерянно бубнит Пауль, приподнимаясь с кресла. — Ну, кому как, — Линдеманн прикрывает усталые глаза и сжимает пальцами переносицу, — Короче, ты рекомендации все знаешь. Как заживет — приходи доделывать. Пауль кивает, небрежно кидая тихое «ладно», и выпрямляется. Замечаю, как он невольно осматривает раскрашенную Неле и мной татуировку на правом предплечье, и его губ касается быстрая, еле заметная улыбка. Закрываю фиолетовый фломастер за его отпавшей надобностью и откладываю на детский столик, не в силах перестать наблюдать за копошащимся в углу Ландерсом. Окидываю взглядом его голую спину, желая рассмотреть новую татуировку — там его цветные узоры с левой руки и черно-белые с правой встречаются, смешиваясь и образуя собой какое-то подобие закручивающихся вихрей урагана или набегающих на нашу бренную землю цунами. Конечно, рисунок еще не доделан, но уже выглядел красиво. Оторвать взгляда от его спины не могу до тех пор, пока она не скрывается за тканью одежды. — Что, даже не посмотришь? — удивляется Тилль, подхватывая на руки подошедшую к нему дочку. — Я тебе доверяю, — откликается Пауль, застегивая пуговицы рубашки. Обращаю внимание, как нехарактерно для себя самого сегодня Ландерс выглядит — черные прямые джинсы, белые кроссовки, скорее всего, новые, потому что с его образом жизни любая светлая обувь за пару дней станет черной, и плотная болотно-зеленого цвета рубашка, которую парень наглухо застегивает на все пуговицы. Никакого тебе безумства красок и беспредела оттенков, к которому я так успел прикипеть. — Пауль, ты мне колдунство не показал! — восклицает Неле вслед закидывающему на плечи рюкзак Ландерсу. Поднимаясь со стула, вижу, как Тилль еле заметно качает головой, дескать, Пауль, умоляю, не надо. Тот же, верно считав посыл взволнованного родителя, чуть улыбается и проговаривает: — Ну, я же не в последний раз прихожу, — он легонько щелкает девочке по носу, от чего та весело хихикает. Бросив на прощание скупое «до встречи», красноволосый удаляется на выход. Тилль шумно вздыхает, проговаривая ему вдогонку: — Ага, давай, — проследив траекторию его движения до дверей, он чуть подкидывает Неле на руках, усаживая ту поудобнее, и говорит: — Какой-то он мрачноватый сегодня. Совсем ты его там в своем баре зае… заколебал, да? — пожимаю плечами, потому что искренне не знаю, что ответить на этот вопрос. Возможно, да, заебал, — Ладно, выкладывай давай, чего приехал? Ты просто так редко заезжаешь, уж прости, самостоятельный же дофига. Складываю руки на груди, наконец отрываясь от закрывшейся за Ландерсом двери и опускаю свой взгляд в пол. Ну да, если бы мне не нужен был совет — я бы не приехал, это правда. Хотя, не знаю, нужен ли он мне сейчас, после нашей с ним незапланированной встречи. Мысль, что я Паулю не подхожу и только все испорчу, стоит мне сделать первый шаг, одолевала меня все это время, пока я еле отрывал от него свой загребущий взгляд и невесомо касался пальцами запястья. Я наслаждался этими минутами его присутствия и одновременно их боялся, ведь так не хотелось привязываться к нему. Но, как бы я этого не пытался отрицать, я уже привязался, хотя и пытался убегать от этого осознания. — Не знаю, сможешь ли ты мне дать подобный совет, на самом деле, — бормочу задумчиво, кусая щеку изнутри, — Я и сам не понимаю половины. — Ну, вдвоем разобраться проще будет. Втроем даже, — отвечает Линдеманн, снова весело подкидывая радостно смеющуюся дочурку на плече, — Выкладывай давай. Улыбаюсь невольно, стараясь формулировать вопрос максимально нейтрально. — Предположим, ты хочешь что-то сделать, — представляю, как глупо со стороны я звучу, но придать своим словам иную оболочку попросту не могу, — но видишь перед собой препятствие. Трудно преодолимое, почти невозможное. Но желание сделать это все равно не исчезает, а лишь усиливается, — смотрю на тупорыло хлопающего глазами Тилля, — Что делать? — Вот это ты закрутил, конечно, — бубнит задумчиво, потирая затылок свободной рукой, — Любые препятствия преодолеваются, просто нужно понять, каким образом. Но чаще всего, знаешь ли, препятствия — надуманная ерунда, которая к реальности отношения почти не имеет, — размышляет, совершенно не замечая, как гипнотизируют меня его слова. То ли за счет голоса, то ли за счет их смысла для меня, невольно замираю, вслушиваясь как можно внимательнее, — Просто нужно решиться и сделать. Потому что со временем препятствия исчезнут, а возможности осуществить задуманное уже не будет. А это, на мой взгляд, еще тяжелее, — мой друг снова хватает кружку с пивной жижей и осушает ту до конца, даже не морщась, — Но все в рамках уголовного кодекса, конечно. Я тебя тут не на ограбление банка мотивирую. Не в силах отмереть, продолжаю стоять неподвижно, усиленно обдумывая сказанное. Сознание против моей воли перемещает меня на несколько часов назад, в неуютный кабинет моего психотерапевта. «Вы остановились после одной попытки, опираясь на собственные комплексы.» Если честно, я и сам с трудом могу сказать, что вообще эти попытки предпринимал. Я просто сдался, решив, что все испорчу, стоит взять ситуацию в собственные руки. Все было расплывчато, неясно и связано только с моим собственным страхом. Лишь мантра «я ему не подхожу» звучала максимально отчетливо, будто некто злобный мне на ухо ее нашептывал. Да, мы до сих пор мало друг другу подходили, но этот вывод я сделал молниеносно, на эмоциях, желая оправдать собственную трусость. «Со временем препятствия исчезнут, а возможности осуществить задуманное уже не будет.» И от этой фразы меня простреливает. Я так усиленно отталкивал от себя возможность поговорить с Паулем, понять его мысли и чувства, а сейчас меня невероятно пугал тот факт, что я вполне серьезно могу это все упустить. По собственной же глупости потерять, а потом жалеть, что в нужный момент просто смелости не набрался. Я ощущаю это явственнее с каждой минутой, по мере того, как Ландерс удаляется от здания тату-салона на своем скейте. Отмираю, еле заметно кивая своему другу в благодарность и торопливо проговариваю: — Тогда мне идти пора. Приблизившись, бегло чмокаю Неле в лоб и топаю к выходу, скорее стремясь к своей машине. — Ну, а меня поцеловать за такой хороший совет? — тянет Тилль шутливо. — Спасибо, конечно, но обойдешься, — кидаю ему через плечо, рывком распахивая дверь салона и выходя на лестничную клетку. Как преодолеваю расстояние до парковки — сам не замечаю. Кажется, будто таких скоростей мое бренное тело не развивало никогда, настолько я стремился поскорее достигнуть цели и совершить задуманное. Надеюсь, Пауль недалеко уехал и я смогу его догнать. Сняв машину с блокировки, занимаю водительское кресло, завожу машину, трогаюсь с места — все на автомате, только скорость и резкость движений превышена раз в сто. Попетляв немного по дворам и не обнаружив там Ландерса, выезжаю на проезжую часть. Не знаю, почему начал искать его со дворов — казалось, что он мог бы зайти туда к каким-нибудь своим друзьям или в какой-то аутентичный панковский магазинчик. Где-то же он все эти кислотные шмотки берет. Кстати, сегодня найти его будет сложнее — одет он сегодня слишком уж среднестатистически, с толпой слиться должен вполне успешно. Поэтому единственный для меня ориентир сегодня — огненно-красные волосы и скейт. А присматриваться мне придется явно много — за долгое время это первый не пасмурный и не дождливый вечер, поэтому на улицу высыпали многочисленные зеваки, желающие насытиться этими крохами тепла. Конечно, тротуары не были заполнены людьми битком, но задачу найти одинокого паренька на скейте мне порядком усложняли. И вот, когда я замечаю его вихрастую яркую макушку в толпе, теряюсь, совершенно не зная, что же делать. Окликнуть из окна? Припарковаться где-то и догнать его? Медленно преследовать на машине, пока он сам меня не заметит? Все варианты казались более, чем идиотскими, и когда Пауль подходит к повороту в один из жилищных комплексов, не придумаю ничего лучше, чем дать по газам и преградить ему путь своей же машиной. Все происходит настолько молниеносно, что все, что я замечаю — это как Ландерс вскидывает руки и делает шаг назад, пугаясь и растерянно рассматривая мою машину. Для него она, казалось, из-под земли выросла. Из салона своей тачки выскакиваю спешно, хлопая дверью, и иду к нему. — Ты издеваешься что ли? — заметив меня, Пауль достает наушник из уха и, не в силах двинуться, шокировано хлопает глазами, — Добить меня решил, чтоб наверняка? Да, возможно, этот мой маневр и правда перебор. Успокаивающе выставляю руки вперед, отвечая: — Я тебя в толпе увидел, и не знал, как остановить, — отзываюсь искренне и подхожу на пару шагов ближе, — Прости, растерялся. — Это я тут только что чуть не растерялся по тротуару, — выпаливает парень, выдыхая наконец, — Ты чего хотел-то? Так рисковать повод быть должен. Он подносит руки к лицу и трет глаза, не прекращая нервно глубоко дышать. Все-таки, да, я переборщил. — Ты же в мастерскую сейчас? — спрашиваю, не стараясь скрыть виноватых интонаций в голосе. Пауль небрежно кивает, и я продолжаю: — Садись, я подвезу. Опустив руки, Ландерс смотрит на меня удивленно, как на какого-то умалишенного. Смотрю в его синие глаза, по которым так успел соскучиться, и готов терпеть даже такой его, снисходительный, взгляд, лишь бы он продолжался дольше. После короткой паузы, он разводит руками, все-таки выдыхая смиренное «ладно». Коротко улыбаюсь, кивая на свою машину, стоящую поодаль, и еле подавляю желание галантно открыть дверь тачки перед Паулем и позволить ему сесть. Проследив, что он все-таки занимает пассажирское сиденье, я обхожу машину и усаживаюсь на водительское. Первое время едем молча. Музыку включать я не решаюсь, все пытаясь подобрать верный момент, чтобы заговорить. Руль сжимаю в руках нервно, то и дело ерзая. Пауль же, хотя и пытается сойти за невозмутимого, сидит невероятно статично, но его выдают губы, которые он без конца кусает, и указательный палец правой руки, которым он постукивает себя по колену. — Как глаза? — решаюсь спросить наконец. — Нормально, — отзывается в ту же минуту наигранно-беззаботно, — Зрение вернулось за два дня, как ты и обещал. Киваю, боясь представить, как он эти два дня вообще жил. Не знаю, будет ли корректно спросить об этом, ведь сам Ландерс рассказывать не решается. Снова неловко замолкаем. Пауль отворачивается к окну, а я усиленно придумываю, что же еще можно у него спросить. Вдруг вспоминаю об одном недостающем элементе его образа. Неужели он и правда изменил своему любимому средству передвижения сегодня? — Почему ты не на скейте? — Решил пройтись, — не смотря на меня, тихо произносит. — А одет почему так странно? — не желая повторять это некомфортное молчание, цепляюсь за новый повод задать вопрос. — Разве странно? — голос его звучит до жуткого безразлично. Окидываю его взглядом. Странно — не самое подходящее слово, на самом деле, я бы лучше сказал «нехарактерно». Одежда абсолютно обычная, но так не подходит Ландерсу, что он в ней просто не воспринимается как тот самый Пауль, которого я успел узнать. Органично он бы смотрелся в кислотно-розовой толстовке и потрепанных драных джинсах, которые носили не снимая, казалось, крайние лет двадцать. — Да, если честно, — выдавливаю подобие улыбки, — Непривычно немного. — А мне нравится, — цедит все так же бесцветно. — Пауль, — устаю от его пустого и такого чужого голоса, решаясь наконец поговорить напрямую, — ты уже неделю не приходишь, и… — Неужели? — едко пробурчал Пауль, не скрывая ядовитого сарказма. Ничего себе, он даже так умеет? Брови сами собой неконтролируемо ползут вверх от неожиданности. Качаю головой, продолжая: — Прости. Знаю, было грубовато, но, — запинаюсь о слова, стараясь подобрать верные, — мне показалось, ты меня понял. Пауль по правую руку от меня невесело хмыкает, ведя плечами, и отшучивается: — А я уже думал, что ты сейчас скажешь что-то типа «дело не в тебе, дело во мне» и прочую хуету, — замечаю на его губах какую-то колючую улыбку, — Если честно, все, что я тогда понял — так это то, что меня нахуй послали. — Никуда я тебя не посылал, прекрати, — морщусь от одной только формулировки, — Дело и правда во мне, Пауль, и ты прекрасно понимаешь, почему. — Нет, Рихард, не понимаю, — в его голосе наконец-то появляются какие-то слабые эмоции, пусть и злые, — Тебе интересно, почему я не приходил? Извини, но у меня, все-таки, есть какая-никакая гордость. Я продолжаю работать, просто из мастерской, — он разводит руками, — Не знаю, чего тебя не устраивает, ведь ты именно этого и хотел. Нет, не этого я хотел. Я вообще не понимаю, чего в тот момент хотел, раз так филигранно и мастерски все испоганил. — Боже, — не могу сдержать в себе этот раздосадованный возглас, — Я правда думал, что ты все понял, я… — Нет, я кое-что понял, конечно, — Пауль снова меня нетерпеливо перебивает, — Я тебе не пара, вся хуйня. Не оправдывайся, с самого начала было видно, что не дотягиваю. Воздух в груди застывает. Неужели он и правда воспринял все именно так? Ландерс решил, что он «не дотягивает» — как же звучит глупо. Особенно при условии, что все это время я думал, что не дотягиваю тут именно я. И как только в его голову подобные мысли пришли? Вдруг чувствую укол новой едкой догадки — так одеваться, отказаться от скейта и вести себя более сдержанно явно не сам Пауль захотел. Пытается соответствовать? Блять, какой же абсурд. — Что за чушь ты несешь? — бормочу растерянно. — Да ладно тебе, — отмахивается, — Ты просто мне отказал, ничего такого катастрофического не произошло. — Я хочу все исправить. — Ничего и не было, чтобы исправлять, Рихард, — качает головой, натягивая грустную ухмылку на лицо. — Ну, значит, заново начать, — от своего не отступаюсь, настырно продолжая, — Пауль, правда, я понял, как ошибся. Отталкивать тебя было самой идиотской идеей, — слежу усталым взглядом за дорогой, подмечая, что мы уже приближаемся к бару, — Знаешь, ты, наверное, первый меня за долгое время услышал. Именно услышал, а не пытался услышать, — смотрю на паренька бегло — тот замер, изучая цепким взглядом свои колени и всеми силами старался не двигаться, будто боясь быть замеченным, — Я думал, ты сам продолжать не захочешь — с депрессивными людьми, все-таки, не все хотят дело иметь. Слишком уж проблемные. Выдавливаю максимально беспечный смешок, паркуясь возле мастерской, и поворачиваюсь корпусом к Паулю. Тот все так же не отмирает, только во взгляде что-то меняется — синие глаза становятся испуганными, в них плещется какая-то невероятная печаль. Загнанный, он сжался и думал о чем-то своем, чем не на шутку меня испугал. — Пауль, — невесомо касаюсь его руки. Он вздрагивает, резко поворачивая голову ко мне. Кажется, будто он впервые меня видит, — Я поступил неправильно. Думал, делаю это тебе во благо, — поглаживаю его пальцы, не в силах отстраниться, а Пауль наконец-то отмирает, выдыхая — синие волны океана в его взгляде успокаиваются, — Ты простишь меня? Почему-то его лицо в данный момент кажется таким родным, но таким далеким, что в груди замирает что-то жгуче-томное. Хотелось подчинить эти черты, приблизить к себе, привязать, лишь бы не отдалялись больше. И веснушки на щеках казались давно уже знакомыми, и старые шрамы от пирсинга, и этот забавный румянец. Не хватало только единения с ними, ощущения их теплоты. Качнув головой, Пауль проговаривает хрипло: — Я так злился на тебя все эти дни, хотя и понимал, что ты прав, — улыбается как-то неловко, опуская взгляд на наши сцепленные пальцы, — Идея и правда не самая хорошая была, как бы я и не хотел, чтобы было по-другому… Говорит что-то дальше о том, что «он явно не тот, кто должен быть со мной» и прочую несусветную ерунду, но я уже не прислушиваюсь, рассматривая его лицо и ловя каждую эмоцию, которая на его лице мелькает, пока он всю эту хуйню озвучивает. Все мои попытки переубедить его не сработали, и Пауль упрямо продолжал стоять на своем — он не дотягивает. Звучит даже смешно. Он и правда не дотягивает, но только ростом. А вот своей яркостью, жизнерадостностью, всепоглощающей индивидуальностью, он приковывал и не отпускал, хотя вряд ли хотел это делать. Ландерс — как солнце из той самой сказки, и это мне до него только и остается, что тянуться. Слушать все его отговорки было совершенно невыносимо, хотелось заткнуть его, переубедить, доказать обратное. И я не придумываю ничего лучше, чем, накрыв ладонью его затылок, приблизиться и заткнуть его губы поцелуем. Уговариваю себя, что делаю это, чтобы он наконец замолчал, а вовсе не из-за того, что пиздецки хочу этого последние несколько недель кряду. А он парень боевой, оказывается — не замирает ожидаемо, пугаясь, а вполне уверенно сопротивляется. Свободной рукой упирается мне в грудь, отталкивая, а удерживаемую мной руку пытается вырвать, пусть и безуспешно. Поддаваться не хочет, дыша судорожно и сжимая губы плотнее, на что я отвечаю короткими ласковыми поцелуями вдоль его губ. Рано или поздно ты все равно мне сдашься. Губы от этих коротких и невинных прикосновений горели, и мне так хотелось, чтобы он наконец оттаял, перестал отталкивать и позволил мне быть рядом. И сейчас, и после. — Рихард, — уловив момент, он выворачивается вполоборота, бубня мое имя, но я настойчиво притягиваю его обратно. Пальцами зарываюсь в его волосах, поглаживая кожу, и прижимаюсь своими губами к его, жадно ухватываясь за нижнюю. Пауль вдруг каменеет — не дергается больше, медленно выдыхая и опаляя своим дыханием мою кожу. От этого звука невольно вздрагиваю, чувствуя, как внутри назревает неконтролируемый пожар. Почему-то именно сейчас на меня сваливается осознание — я целую его, но не замечаю при этом никаких препятствий, кроме отсутствия отдачи. Все эти мои глупые треволнения — подходим мы друг другу или нет — рассеиваются, когда я ощущаю на себе жар его губ, теплоту кожи. Я продолжаю мягко ласкать его, отстраняясь и через мгновение снова накрывая такие желанные сейчас губы, пропуская между пальцами пряди его волос. Пауль дрожит, а его тяжелое дыхание и вовсе в моей голове эхом отдается. Подступаю активнее, желая наконец получить ответ, как понимаю, что его рука, упиравшаяся мне в грудь и упрямо отталкивающая, вдруг расслабляется, скользит вверх и ложится на мое плечо. Большим пальцем второй руки он поглаживает меня по тыльной стороне ладони, показывая, что я больше могу не держать. А губы Пауля размыкаются, робко отвечая на поцелуй. Ликую, понимая, что он наконец разрешает мне себя целовать. И вот уже его язык медленно скользит вдоль моей нижней губы, будто извиняясь за сопротивление. Улыбаюсь в поцелуй победно, продолжая изучать его, узнавать все слабости. Его ладонь из моей хватки ускользает и перемещается мне на шею сзади, прижимаясь крепко, нетерпеливо. Поцелуй из медленного и изучающего переходит в требовательный и быстрый. Освободившейся ладонью пробираюсь вверх и притягиваю его к себе за талию. И я уже забываюсь, ощущая, как его губы терзают мои со всей возможной отдачей и нежностью. Пальцами обеих рук Пауль зарывается в мои волосы, не позволяя отстраниться. Я и сам ни на миллиметр не отстраняюсь, идя на поводу разгорающегося внизу живота дикого огня и самого Пауля, который так страстно и в то же время ласково мне отвечал. Настолько, что в груди пульсировало что-то приятное и тягучее. Я так много успел упустить за это время по своей же глупости, не представляю, сколько же придется наверстывать. Мне хотелось лишь насытиться, получить сполна все то, что я успел так благополучно проебать. И сделать я мог это именно так — скользя языком по гладкой коже и ощущая его мелкую дрожь, вызываемую моими касаниями. Пауль дышит тяжело, почти постанывает, ногтями мягко проводя по коже моей головы. Я и сам своей реакции пугаюсь — завожусь так быстро, что не успеваю себя даже контролировать толком. Медленно следую рукой от его затылка к щеке, накрывая и поглаживая висок большим пальцем. Глаза режет ножом от какого-то непонятного мне, но такого сильного чувства, и я жмурюсь крепче, силясь их не открывать и продлить этот миг как можно дольше. Но, видимо, у Пауля другие планы. Вдруг его настроение меняется, и одним резким движением он меня отталкивает, мигом выскакивая из машины. Хочу хотя бы поймать его взгляд, желая понять, что же произошло, но он на меня не смотрит. Торопливо отворачиваясь, Ландерс спешит скорее к дверям мастерской, даже по сторонам не смотрит. Гляжу ему вслед растерянно до тех пор, пока он не скрывается в здании. Все еще ощущаю на губах его вкус и никак не могу привести перепутавшиеся мысли в порядок. Неужели я опять все испортил?
