Глава №8. Побудь со мной, мне так хуёво
9 июля 2023 г., 03:24
Предчувствие — штука, все-таки, полезная. Часто мы стараемся его откидывать, пытаться отодвигать на второй план, ведь мы же привыкли считать себя прагматиками. Критическое мышление, голые факты и рассудительность — вот рецепт правильно принятого решения, как нам кажется. Но когда не срабатывает ни одно, ни второе, ни третье, на помощь приходят чувства. И с недавних пор я на все сто процентов уверен, что наше подсознание нас наебать попросту не может. Если что-то кажется — не надо креститься, надо довериться и ждать.
Еще вчера вечером мне начало казаться, что новый день с самого утра по пизде пойдет. Такое наитие меня посетило в аккурат после того, как железная дверь мастерской захлопнулась за оставившим меня наедине с моим ахуем Ландерсом. Желание догнать его я в себе быстро подавил — у меня же тоже гордость есть. Хотя и просидел в машине после его ухода еще минут двадцать, тупо пялясь в одну точку. Уже тогда в голове бултыхалась одинокая мысль, что хуятина какая-то происходит. Потом я вспомнил, что забыл выпить таблетки. Но, вопреки ожиданиям, я не поехал домой, чтобы поскорее восполнить недостаток антидепрессантов в организме, а вылез из тачки и уверенно потопал в бар. Не спиздив, а одолжив там бутылку золотой текилы, я уже отправился в свою пустую, одинокую и неуютную квартиру. Хорошо, хоть не один, а в компании одной мексиканской красотки в прямоугольной бутылке с мало воодушевляющим черепом на этикетке. С ней я свой вечер и часть ночи и провел, и никого к нашей аудиенции я больше не приглашал — все равно в доме к текиле не было нихуя. Еда у меня сейчас в принципе в большом дефиците. Впервые за долгое время спать не хотелось совершенно — не знаю, от того, что организм охуел от попадания в него алкоголя после долгого перерыва, или от того, что я сам в нормальном таком ахуе долго еще пребывал. Каким же надо быть мастером, чтобы из раза в раз так профессионально все портить?
Нетрудно догадаться, что Пауля я снова отпугнул. И совершенно очевидно, что в баре я могу его в ближайшее время не ждать. Игнорирование — его лучшая тактика, и я не смею его за это осуждать. Мне тоже казалось, что этот способ хорош, пока я не загнал себя в ту яму, в которой сейчас и нахожусь. Когда я его поцеловал, то, конечно же, надеялся на ответ, хотя понимал, что вряд ли его получу. Надежда на взаимность была такой призрачной, что я почти чувствовал, как мне разбивают нос кулаком. Действовал я, все-таки, не совсем деликатно. Но все пошло абсолютно не так, как ожидалось. Пауль мне ответил — в тот момент внутри меня что-то взвыло и заскреблось когтями прямо внутри моей давно пустующей от любых эмоций груди. Тем более неожиданным стал его побег. Резкий и импульсивный, будто в его голове перемкнуло что-то за долю секунды, и я тут же стал ему противен. Хуево целуюсь? Да даже если это было и так, то я заслужил объяснения — пусть в виде злой насмешки, но все же.
Свое собственное мышление я тоже нехило перевернул. В глубине души я надеялся, что поцеловав его, успокоюсь. Отпущу эту глупую тягу, забуду, перестану глазеть на этого парнишку, как только получу эту близость. Не сработало, как и большая часть моих тупорылых идей. Меня все еще тянуло к Паулю — глупо было надеяться на противоположное. Он будто привязал меня к себе, заставляя забыть обо всем вокруг. И даже та легкая обида, которая покрывала сейчас все мои мысли о нем своей легкой вуалью, ни на минуту меня от него не отталкивала. Да, я не понимал Пауля, не знал, почему же он оставил меня, так остервенело оттолкнул, но я хотел понять. Разгадать, о чем он думает, услышать о всех его страхах и опасениях, развеять их и заставить наконец снова улыбаться эти синие глаза.
В этих мыслях я долго тонул, как в зыбучих песках, даже не предпринимая попыток выбраться. Нет, конечно, я не эстетично убивался в ночном полумраке, заливая в себя текилу шот за шотом и задумчиво сверля взглядом унылое пространство. В квартиру я завалился вполне бодро — «шампанского мне, блять!», конечно, не кричал, но бутылку текилы на столик в гостиной водрузил со всем возможным в моем состоянии энтузиазмом. Завалившись на диван и врубив какую-то бессмыслицу по телеку, я принялся праздновать свой очередной проеб. Пил чистую, иногда прерываясь на покурить и переключить канал с одной тупой хуйни на другую. Когда бутылка почти была прикончена, решил набрать прохладную ванну для полного релакса. До ванной доковылял почти без происшествий, воды набрал и залез туда тоже вполне успешно, но спустя полчаса понял, что меня вырубает. Мне все еще не хотелось спать — просто организм отказывался работать, выключаясь. Отогнав мысль, что смерть от утопления в собственной ванной вполне мне подходит, я кое-как вылез, завернулся в полотенце и пошлепал обратно в гостиную, где продолжал орать телевизор. На тот момент на улице уже было светло, а на часы смотреть мне жутко не хотелось, поэтому я рухнул на свой многострадальный диван и прикрыл глаза, надеясь протрезветь до утра хоть чуть-чуть. Сам не заметил, как отрубился.
Думаю, в таком состоянии проспал бы до вечера, если бы не настырный телефонный звонок в полседьмого утра. Все еще жутко пьяный, я кое-как продрал глаза и принял вызов, еле прохрипев элементарное «алло». Первые пару минут я вообще не понимал, кто мне звонит и что пытается втолковать — все слова слились для меня в одно сплошное буквенное месиво. Собрав остатки своего самообладания в кулак, я все-таки прислушался и вычленил из этого наполненного странными эвфемизмами и речевыми оборотами монолога суть. Звонил поставщик, который привозил нам комплектующие для лаунж-зоны и возмущался, что с него требуют материалы, которые он просто не может привести, так как не пришла оплата. Еле отфутболив возмущенно причитающего мне в трубку мужичка, я, внезапно полный сил и энергии, помчался в банк.
И из банка уже, раздраженный и нихуя не понимающий, я поехал в бар. Не до конца протрезвевший мозг на удивление хорошо сосредотачивался на дороге, почти выкурив накатившую одной волной злость. Не мог же я настолько ошибаться в человеке? Полностью опущенный на дно своей апатии, я перестал смотреть по сторонам и, кажется, что-то упустил. Во мне боролось непонимание, злоба, остатки самообладания и доверие к тому человеку, которого я, казалось, так долго знал. Ну не могло же все произойти вот так — глупо, беспочвенно и неприкрыто, что невольно начинаешь сомневаться в верности сделанных выводов. Выписка, брошенная мной на соседнее сидение, обжигала одним своим видом, и я силился не смотреть в ее сторону, лишь бы не напоминать себе обо всем этом пиздеце. Возможно, никакой это не пиздец, а просто легкое недопонимание, и мы все решим, как только я пересеку порог бара, а возможно, это какой-то хитроумный план, и я этого человека даже на рабочем месте сейчас не обнаружу.
По пути от машины до бара я пытался привести свои мысли в порядок и немного выдохнуть — разговор предстоит не из легких и не хотелось бы портить его пустыми криками. На которые я, конечно, вряд ли бы сорвался, но предосторожность лишней не бывает. В кабинете администраторшу я не обнаружил, поэтому чуть более напряженно последовал в зал. Немного выдыхаю, замечая девушку, сидящую за барной стойкой и о чем-то переговаривающуюся с Оливером. Пока меня не замечает, но это и к лучшему. Подхожу ближе и молча опускаю бумагу на столешницу ровно перед ней. От неожиданности ойкает, поворачиваясь ко мне.
— Ой, Рихард, я не слышала, как ты вошел, — с долей укора в голосе проговаривает Эрин и приглядывается к выписке, — Что это?
— Посмотри, — хладнокровно выдыхаю, присаживаясь за стойку рядом, — Олли, плесни чего-нибудь.
Замерев, бармен осторожно проговаривает:
— Ты же не пьешь.
— Сегодня пью, — отвечаю, наблюдая за озадаченно изучающей документ Эрин, — Ну, как тебе?
Та хмуро пробегается глазами по строчкам, ничего не говоря и лишь больше удивляясь от каждого прочитанного слова. Дойдя до нужного фрагмента, Эрин удивленно приподнимает брови домиком, от чего ее лицо кажется еще более детским, чем обычно.
— Я не понимаю, я… — пожимая плечами, бормочет и озирается по сторонам, будто ожидает увидеть вокруг разъяренную толпу.
— Я тоже нихуя не понял, поэтому надеялся, что ты мне хоть что-то разъяснишь, — выпаливаю резковато, делая щедрый глоток из стакана, который передо мной поставил Оливер.
Коньяк обжигает горло, и я неконтролируемо морщусь и жадно втягиваю воздух носом. Смотрю на растерявшуюся Эрин испытующе, пока та никак не может подобрать хотя бы пары слов, чтобы как-то оправдаться.
— Вы, может, объясните мне наконец, что произошло? — спрашивает нервно Олли, опираясь о стойку локтями и наклоняясь ближе к нам.
Прикрываю глаза, стараясь снова взять себя в руки, и отвечаю ему:
— Сегодня должны были привезти материалы для колонны и столов, — наблюдаю, как Эрин наконец отмирает и отшвыривает от себя листок, будто он какой-то заразный, — но им не пришли деньги. С нашего счета они благополучно исчезли, а вот до получателя не дошли. Выяснилось, что они улетели на сторонний счет, зарегистрированный на ее имя, — кивком указываю на испуганную администраторшу.
Олли рывком выпрямляется и хмурит брови, с недоверием изучая взглядом нас обоих. Я, осушив бокал, опускаю его на столешницу с громким звуком и качаю головой — с меня на сегодня хватит. Эрин же беспокойно вскакивает с места и принимается наворачивать круги по залу.
— Это все какая-то ошибка, — начала она бормотать неразборчиво, будто разговаривала сама с собой, — Я лично ездила в банк дважды. Дважды! Второй раз я провела там почти два с половиной часа, и все, что мне нужно было сделать — подтвердить перевод и оставить свои контактные данные, — она наконец останавливается и всплескивает руками, — Как они могли не туда перевести деньги, если я дважды операцию подтвердила?
— Они перевели деньги на тот счет, который им оставили, — отзываюсь холодно, снова поднимаю выписку со стола и трясу ей в воздухе, — а им оставили вот это.
Эрин закатывает глаза и отворачивается к окну. Смотрю на ее ссутулившиеся плечи и маленькие ручки, которыми она обхватила себя — выглядит жалко. Хочу вновь направить свой усталый полупьяный взгляд в документ в моих руках, как слышу, что дверь за моей спиной хлопает. Оборачиваюсь — в зал из коридора вошел Шнайдер. Торопливо и нервно, он семенил к лестнице на второй этаж и, казалось, не обращал внимания на окружающую его действительность. От скорости его походки сильно отросшие кучерявые волосы с каждым шагом подпрыгивали, как уши слоненка Дамбо. По пути Крис еле слышно причитал, через слово повторяя «сука», «блять» и «ебаный в рот». Что ж, вполне успешно угадывает атмосферу, царящую сегодня в этом заведении. Он почти сбивает сжавшуюся у окна Эрин с ног, но даже не замечает этого, удаляясь до пункта своего назначения.
Стоит ремонтнику скрыться на втором этаже, голос подает Ридель:
— Рихард, ты же не думаешь, что это правда Эрин? — сжимая в руках взявшуюся из ниоткуда барную ложку, произносит он и то и дело обеспокоенно поглядывает на администраторшу, — Не буду лишний раз упоминать, что этот бар такой же ее, как и наш, и она бы точно не стала красть сама у себя. Скажу только, что тебе не кажется, что это даже проведено как-то по-идиотски? — бармен наклоняется ближе ко мне, будто думает, что я его не слышу, — Сам подумай — счет даже не скрыт, тебе его выдали сразу же. Да и глупо как-то на месте Эрин проворачивать такое и заявляться утром на работу.
Уже открываю рот, чтобы ответить, как слышу, что дверь снова открывается. На этот раз оборачиваться не приходится — первым до меня долетает знакомый шлейф нишевых духов, а уже потом раздается громкий голос с привычными ехидно-заигрывающими нотками:
— Доброе утро, — щебечет Дана, и проходя мимо меня шепотом добавляет: — всем.
Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Именно сейчас ее флирт и подначивания резко противны стали. Я выпрямляюсь, киваю Оливеру, намекая, что хочу поговорить с ним и Эрин наедине и, не оборачиваясь, удаляюсь в свой кабинет. За спиной слышу лишь мягкий голос Риделя, окликающий администраторшу.
Попав в кабинет, первым делом по старой привычке открываю окно. День обещает быть жарким — солнце светило особенно ярко и в воздухе уже ощущался флер надвигающейся духоты. Невольно бросаю взгляд на двери мастерской, которые расположены прямо напротив моего окна. Скейт, к которому давненько уже никто не притрагивался, одиноко стоял на крыльце, а рядом с ним валялся использованный баллончик розовой краски. Сверлю эту унылую картину взглядом и чувствую, как в груди разливается невероятно сильная и острая тоска. Наконец-то слышу, как в мой кабинет заходят, и выбрасываю из головы пульсирующую болью мысль, что тоскую я по одному конкретному человеку.
— Рихард? — голос Оливера удивительно спокоен, хотя до этого он вел себя достаточно нервно. Пытается поддержать Эрин, что несколько удивляет, — Рихард, давай в любой другой момент помолчим, только не сейчас, — даже говоря это он не выходит из себя. Не удивляясь самообладанию друга, медленно поворачиваюсь назад, — Что ты собираешься делать?
Обхожу стол сбоку, сверля задумчивым взглядом паркет, и опираюсь бедрами о столешницу. Выдыхаю и смотрю на своих друзей — Эрин смотрит на меня испуганно и с долей обиды, а Олли испытующе, ожидая ответа наконец. Пожав плечами, произношу:
— Будем разбираться. Я и сам до конца не верю, что это ты, Эрин, но факт остается фактом, — смотрю на девушку, и она несмело мне кивает, — А пока надо позвонить Роберту.
Наверное, позвонить ему надо было намного раньше, но во мне вдруг такая злоба вскипела, что я не думал ни о чем, лишь хотел наконец попасть в бар и понять, что это за хуйня. Сейчас эмоции отступили и в голове немного прояснилось — так, чтобы я наконец начал понимать, что сделано все и правда очень топорно. Если бы это и правда была администраторша — то провернула бы это куда филиграннее и незаметнее. Но, как ни крути, она сейчас — единственная подозреваемая, и только Роберт может нам помочь. Как и почти всегда, собственно. Он — достаточно высокопоставленный работник местной прокуратуры, который любит проводить время в нашем баре. Захаживает он к нам часто — настолько, что уже успел стать нашим хорошим другом и, как водится, защитником. Не люблю устаревшее и грубое слово «крыша», но он и правда часто нам помогал своими связями и здоровым протекторатом за хорошую компанию и пару Олд Фешенов.
— Почему раньше ему не позвонил? — будто прочитав мои мысли, бормочет Эрин приглушенно, — Не доверяешь мне?
Встречаю колкий взгляд ее серых глаз — раскаяния в них не было, хотя если это и правда не ее рук дело, то ей раскаиваться-то особо не в чем. Сейчас она смотрит на меня колюче — настолько, что кажется, может этим взглядом ненароком проткнуть. Выдержать на себе этот взгляд мне помогают годы тренировок и собственное нехилое раздражение.
— В данной ситуации я вообще мало кому доверяю, Эрин, — выдыхаю, стараясь разговаривать максимально ровно и беспристрастно, — Как бы я не сомневался в этом, но пока все против тебя складывается, уж прости.
Кивнув и бросив напоследок «хорошо, разбирайся», девушка удаляется. Оливер, флегматично проводив ее взглядом, проговаривает, стоит только двери за ней закрыться:
— Что думаешь? Не говори только, что уволишь ее, — подходит ближе и заглядывает мне в глаза.
— Начнем с того, что я охуею, если это правда она, — невесело хмыкнув, отзываюсь, — Ну, а если это ее рук дело… Разберемся, короче.
Бармен понятливо качает головой.
— Эрин, конечно, не принцесса, но на такое вряд ли способна. Считай, себе же хуже сделала, — говорит Ридель задумчиво, — Пойду я, с ней поговорю. Может, выведаю чего.
— Рискни, — ухмыляюсь, закрывая глаза и устало откидывая голову назад.
Шумно выдохнув «да уж», Олли хлопает меня по плечу широкой ладонью, от чего затылок разрезает резкая боль. Вот и похмелье — здравствуй, мой старый друг! Морщусь и шикаю на Риделя, но тому явно безразлично мое негодование — судя по звукам он достаточно торопливо следует к выходу из кабинета, а после прикрывает дверь, окончательно из него выходя.
Двигаться совершенно не хочется — кажется, что от каждого неосторожного движения моя голова начинает болеть все сильнее. Поэтому замираю, глаза настойчиво открывать не желая, и стараюсь наконец оклематься и привести перепутанные со вчерашнего вечера мысли в порядок. Тоже хотелось убежать, скрыться, прямо как Пауль, бросивший меня вчера одного в машине. Ухмылки, но какой-то горькой, сдержать не могу — опять мои загребущие мысли к нему возвращаются. Похоже, порядка в голове мне можно не ждать. Даже сейчас, когда у меня появились проблемы посерьезнее, все еще хочется думать об этом самоделкине, решившем продемонстрировать мне свою магию исчезновения. Но даже это меня ни капли не пугало. Пугало меня то, что сколько бы усилий я не прикладывал, пытаясь выкинуть Пауля из головы, усилить свою обиду на него, разозлиться — не мог, как бы не старался.
— Рихард? — слышу чей-то голос со стороны двери, и глаза автоматически сами распахиваются, желая посмотреть на незваного гостя. Вижу у входа Дану и удивляюсь, что не узнал ее, хотя не мудрено — ее голос звучал так спокойно и даже ласково, что слышать его таким непривычно, — Что у вас случилось?
Сам свою реакцию на ее приход понять не могу — ни то удивляюсь, ни то раздражаюсь, ни то нервничаю. В мой кабинет заходит, как к себе домой, да и это фамильярное «Рихард» от нее слышу впервые.
— Ничего не случилось, — отвечаю бесцветно, сжимая пальцами переносицу.
— А это что тогда? — протягивает мне выписку, которую я благополучно забыл на стойке в зале.
Забираю документ из рук девушки, проговаривая:
— А это — мелкие трудности.
— Не надо меня за дуру держать, — выпаливает недовольно, а я еле сдерживаюсь, чтобы не сморщить нос от усталости, — Я же вижу, что это за бумага.
— И зачем спрашиваешь тогда? — опять глаза прикрываю, потому что смотреть в ее сторону нет никаких сил.
Запах духов Даны заполняет собой все пространство, едко и настырно, и от этого голова болеть начинает только сильнее. Угадываю ее парфюм по отдаленно знакомым нотам, но на ней он почему-то раскрывается, как облитая амаретто старая кожаная куртка — ассоциация неприятная.
— Я давно с тобой поговорить хотела, но не решалась никак, — ты-то, и не решалась? Удивительно, — Пару раз я слышала, как Эрин по телефону с кем-то говорила. О деньгах упоминала, и несколько раз повторила, что их сразу же обналичить надо, — заглядываю в ее карие серьезные глаза, — И Пауля, кстати, я тоже сегодня не видела.
Разгадывать эти неприкрытые намеки нет смысла — говорит вполне односложно, чтобы я мог вычленить суть.
— И? — пожимаю плечами, — Она не имеет права по телефону разговаривать? А Пауль вообще крайний раз неделю назад приходил.
— Ну, когда разговор обыденный — шепотом его не ведут, — заговорщицким тоном отвечает Дана и сжимает рукой мое плечо, — Понимаешь?
Поворачиваюсь к барменше корпусом — впервые смотрит на меня не заигрывающе, а как-то убеждающе. Что ответить ей, не знаю. Хотя непонятно, почему так мешкаюсь — вроде, и помочь пытается, но меня раздражает ее беспардонность. Еще раз невесело улыбнувшись, отвечаю ей:
— Дана, иди работай. Пожалуйста.
Взгляд ее меняется моментально, становится резким и немного ехидным. Она отстраняется и привычно-вальяжно следует к выходу, у самой двери бросая через плечо:
— Подумай. Тебя обокрасть пытаются, а ты по сторонам и не смотришь.
Хлопок закрывшейся за девушкой двери снова бьет по ушам и пускает по всему телу волну пульсирующей боли. Невольно стреляю взглядом в сторону окна, проверяя, не забыл ли я его открыть — поскорее бы комната от шлейфа ее парфюма проветрилась. Только предпринимаю попытку расслабиться, опуская плечи и нервно выдыхая, как понимаю, что эта моя попытка обречена на провал — слышу неуверенный стук в дверь.
— Да что опять? — отзываюсь нетерпеливо, поворачиваясь к двери.
В дверях стояли Флаке и Шнайдер — оба выглядели какими-то взвинченными, будто у них тоже крупную сумму денег из-под носа увели.
— Блин, прости, что отрываем, — начал Флаке неуверенно, — Мы хотели предупредить, что мы сегодня работать не сможем.
Хмурю брови, настороженно спрашивая:
— Что случилось?
— Да там форс-мажор небольшой, — замялся он, растеряв вдруг все свое недовольство и ворчливость, — Нам, короче, надо…
— Пауль пропал, — вклинивается Шнайдер, выпаливая эмоционально.
Флаке тыкает того в бок и начинает шипеть что-то усталое, но я уже не слушаю. Одна короткая фраза смогла меня напугать и шокировать сильнее, чем все, уже успевшее произойти за это утро. В грудь будто наотмашь ударили чем-то тяжелым, а и без того больную голову обдало ледяным ветром.
— Как пропал? — проговариваю, не узнавая собственный голос, — Испарился что ли?
— Угу, бесследно, — игнорируя вновь сделавшегося недовольным Лоренца, отвечает мне Шнайдер, — Джейсон Борн, блять, недоделанный.
— Рихард, ты не волнуйся только, — деланно-спокойно говорит Флаке, поднимая ладонь в уверяющем жесте, — Такое уже было раньше, мы примерно знаем, где его искать. К вечеру вернемся, и завтра работать продолжим.
Воздух из легких от возмущения исчезает. Интересно, как, по их мнению, меня должно успокоить то, что он уже раньше исчезал? Качнув головой, я наконец привстаю с места и выпрямляюсь, хрипло спрашивая:
— В смысле «было раньше»? — сверлю взглядом взволнованных ремонтников.
— Долгая история, мы лучше пойдем, — кивает мне Лоренц, и уже планирует удалиться, утянув с собой Криса, как я снова подаю голос:
— Времени достаточно. Объясните мне, что происходит.
Шнайдер, вырвавшийся из хватки своего коллеги, проходит в мой кабинет и падает на диван у стены. Встретившись со злобным взглядом Флаке, все еще не торопящегося зайти во внутрь, он отзывается:
— Блять, да хватит морозиться. Ему можно рассказать, свой же.
Бегло умиляться теплому «свой» нет никаких сил — проблем полно, одна хуже другой. Сейчас мне лишь хотелось понять, что происходит, почему Пауль сбежал и что с этим теперь делать. Смотрю на Шнайдера и Флаке нетерпеливо, но те не торопятся совершенно — кучерявый нервно хрустит костяшками пальцев, то и дело вздыхая, а мистер вселенское недовольство, после короткого кивка, медленно проходит в кабинет и прикрывает за собой входную дверь. Выйдя из себя, я резко требую:
— Вы еще долго молчать будете? Говорите, в чем дело.
Крис, махнув рукой на своего медлительного друга, порывисто откликается:
— Ну, да, он сбегал уже, — он провожает взглядом шаркающего к креслу напротив моего стола Лоренца, — Года четыре назад, где-то. У него тогда очередной депрессивный эпизод был, вот он и свинтил. Не уследили.
— Депрессивный эпизод? — переспрашиваю недоуменно.
— У Пауля же СДВГ с детства, а при нем частенько такое бывает, — слышу наконец гнусавый голос Лоренца, — Но тогда вообще пиздец был, любой нормальный человек в депрессию бы рухнул.
Так у него синдром дефицита внимания и гиперактивности? Почему-то сейчас это кажется таким очевидным, что даже странно, как я не подумал об этом раньше.
— А что было? — говорю тихо, и не надеясь получить ответ на этот вопрос.
— Да там все сразу на него свалилось — и приемные родители, и Маркус этот, и универ, — прошуршал негромко голос Криса, — Если по порядку, то сначала он из дома ушел. Он с тринадцати лет в приемной семье воспитывался, к нам в школу как раз тогда попал. Радовался, что назад не возвращают — ребенку с его расстройством не во всех семьях прижиться можно, от него отказывались часто, — с каждым словом конечности холодеют все сильнее. Пауль из детского дома? От него отказывались приемные семьи? Боюсь представить, что услышу дальше, — Он счастлив был, что у него семья наконец есть, братья там, сестры. Родители. А выяснилось, что его просто до кучи взяли, чтоб денег больше получать. За опеку над детьми же платят нехило, вот они и набрали из разных детдомов человек десять. А Пауль, наивный, об этом только после восемнадцати лет догадался.
Замираю, стараясь игнорировать застывший в горле колючий ком льда. Вот мне и начала потихоньку открываться вся подноготная Пауля, но я не уверен, что рад этому. Мне было жутко от того, сколько еще мог пережить этот человек со звонким голосом и яркой доброй улыбкой.
— У него уже тогда настроение заметно упало. Мы значения не придали — мало ли, у всех неприятности бывают, — задумчиво продолжил Флаке, — Да и надеялись, что Маркус поможет, не чужой же.
— Кто этот Маркус? — выпаливаю нервно от неизвестности.
— Бывший его, — выдыхает тот, поправляя большим пальцем очки на носу, — Четыре года прошло уже, а он никак из его жизни не съебется. Хотя бросал его так пафосно тогда.
— Конечно, блять, — не скрывая своего возмущения, вспылил Шнайдер, — Этот уебок ему тогда такого наговорил — что проблемный, что с его вечными заскоками он не нужен никому, и что надоело ему с этим мириться. Дескать, трудно ему — Пауль то грустный, то веселый, а на него, бедненького, и времени не хватает.
Не знаю, кого хочу отпиздить сильнее — этого Маркуса, так по-свински поступившего с Ландерсом, или же самого себя. Чего я вчера ему сказал? «С депрессивными людьми сложно — слишком проблемные»? Какой же долбаеб.
— Когда Маркус ушел — Пауль и слег. Из дома не выходил совсем, — Флаке поднялся с места и нетерпеливо принялся наворачивать круги по кабинету, — Мы с Крисом к нему тогда, как на вахту, ходили — следить, чтоб он не сделал ничего с собой, — смотрю на согласно кивающего Кристофа, — Ну вот, он в универе долго не появлялся — его и отчислили. Хотя лучшим в группе был.
— А сбежал-то как? — дрожащим голосом спрашиваю, сжимая онемевшими пальцами столешницу.
— Да не уследили — он и смылся, — отмахивается Шнайдер, — Сам не понимаю, как не заметили. Хорошо, хоть нашли сами, без посторонней помощи — он почти весь день по городу слонялся, а потом вглубь парка забрел и сидел там, пока мы не пришли, — тараторит, откидываясь на спинку дивана, — После этого он месяца на два в стационар загремел со своей депрессией.
Парни замолкают, да и я ума не приложу, что сказать им в ответ. Все слова из головы улетучиваются, и все, что я могу — это растерянно сверлить взглядом пространство, стараясь выровнять внезапно сбившееся дыхание. С самого первого дня я заметил, что Пауль скрывает внутри себя очень много, но я и предположить не мог, что большая часть этого «много» резала его изнутри ножом и присыпала сверху солью раны. Видимо, для него побег стал самым элементарным способом — скрыться ото всех, да даже от самого себя, забыться, отмахнуться от проблем, хотя бы на время. Теперь понятно, почему он с самого начала так хорошо меня понимал, пусть и пытался скинуть потенциальную депрессивность на Флаке. Стыдился прошлого, хотя знал, что я страдаю этим же. Глупый, какой же глупый.
Но еще больнее мне делала мысль, что причиной его новой депрессивной вспышки мог стать я. Так долго его отталкивал, а потом вдруг возник, наговорил всякого, еще и целоваться полез. Я просто обязан ему помочь, и не просто потому, что это отчасти моя вина. Я за него переживаю — пиздецки сильно и мучительно, мне жутко представлять его в одиночестве, сжираемого всеми этими эмоциями, которые уже давно окутали его как кокон.
— Какой у вас план действий? Где искать планируете? — нервно встрепенувшись, начал я сыпать вопросами, — В квартире у него уже были?
— Без надобности, он в мастерской на втором этаже живет, — отвечает Шнайдер, а я невесело ухмыляюсь — действительно, где же еще ему жить, — С утра к нему зашел — а он будто испарился, даже телефон на столе оставил.
Хочу закрыть лицо руками — чувствую, что мои нервы банально скоро не выдержат. Но останавливаю себя от этого, в сотый раз за это бешеное утро устало прикрывая глаза.
— Объедем его знакомых, в родной город смотаемся — может, там он, — предполагает Флаке, — К Маркусу, наверное, надо заглянуть.
От одного имени в моей груди вспыхивает что-то невероятно злое и я чувствую, как я невольно морщу нос, но все мои мысли по этому поводу внезапно озвучивает Крис:
— Пошел он нахуй, если я ему в прошлый раз лицо не сломал — это не значит, что не сломаю в этот, — цедит он сквозь зубы, — Пауль точно не у него.
— У меня знакомый есть в прокуратуре, — проговариваю, шумно выдыхая, — все равно ему звонить собирался. Данные Пауля оставлю — он нужных людей подключит, — вижу, как парни благодарно мне кивают, — И говорите, куда ехать. С вами искать буду.
— Нет, Рихард, не надо, — обнадеживающе отвечает Лоренц, — Мы справимся. У тебя своих дел полно, а со своим прокурором ты и так помог выше крыши.
— Да и будем честны, — с легкой ухмылкой подает голос Шнайдер, — перегаром от тебя несет, как от круглосуточной пивнухи за углом.
Эту его улыбку невольно подхватываю — да уж, ощущаю я себя примерно так же, как эта пивнуха. Но отпускать их так просто все равно не хочу, поэтому спешно шарю по карманам, бормоча:
— Тогда машину мою возьмите, — выудив из кармана ключи, протягиваю их стоящему напротив Флаке. Тот опешил и смотрел непонятливо, вынуждая меня добавить: — Блять, да берите. Далеко вы на этом своем фургоне уехать собрались? Я все равно до вечера отсюда не собираюсь никуда.
Вижу, как Флаке уже хочет отрицательно качнуть головой, но Шнайдер опережает его и выхватывает ключи из моих рук, резко поднимаясь с дивана. Поблагодарив меня, они обещают быть на связи в течение дня и после чего уходят из кабинета. А я же пытаюсь найти себе место в этом баре, в котором мне хоть немножко будет комфортно. Хотелось сбежать, прямо как Пауль, но от одной мысли, что я пропущу его возвращение или, того хуже, не смогу ему помочь, если что-то случится, становилось жутко тошно. Я еле подавлял в себе дикое желание выйти на улицу и, как собака, выслеживать его по запаху, искать в каждом прохожем знакомые черты, гнаться лишь за одним глухим отзвуком его голоса.
Но все, что я сейчас мог — это набрать номер Роберта и обрисовать ему ситуацию в общих чертах.
***
Этот ебанутый день наконец подходил к концу, но ни капли облегчения я от этого не чувствовал. Напротив, все только сгущалось, прямо как окрасившееся в темно-синий вечернее предгрозовое небо. Казалось, тучи нависают настолько низко, что могут упасть прямо на тебя и прижать к земле всем своим немеренным весом. Глупо, нереалистично и выдуманно. Сам мир сейчас какой-то имитацией казался, набором цветных пикселей, рассыпающихся с каждым моим шагом. Поскорее хотелось, чтобы кто-то наконец ткнул пальцем на пресловутый «delete» и освободил этот убогий мир от его бессмысленного существования. Пауля пока так и не нашли. Крис, возвращавший мне ключи от машины, лишь обессилено пожал плечами и сказал, что они объехали все места, в которых он мог быть. Даже к старой приемной семье заглянули. Исчез бесследно, как рассеившаяся в воздухе дымка. Конечно, прекращать его искать никто не планировал, и завтра все эти попытки возобновятся, но чем дальше — тем сильнее это напоминает мне борьбу с чем-то призрачным. Кажется, что Пауля и не существовало никогда, и он — наше коллективное помешательство. Я уже даже на Роберта не надеялся, хотя тот обещал помочь с обеими проблемами. За разбирательство с деньгами сам взялся, а данные Ландерса в нужные руки передал. Мне уже похуй было на эти деньги, пускай пропадают, лишь бы с Паулем было все хорошо. Я даже согласен на версию Даны — пусть он и правда провернул эту хитрую махинацию и отчалил в неизвестном направлении. Лишь бы целый и невредимый. Эти мысли я гонял в своей голове все время, пока добирался домой. Пусть я и протрезвел с горем пополам, только легче ни капли не стало — голова все так же раскалывалась, а тело, будто обугленное, отдавалось неприятным жжением. Я твердил себе настойчиво — это похмелье. Всего лишь посталкогольный синдром, а не дикий страх и детское негодование в моей голове болезненно пульсируют и вовсе не мое измученное нутро требует поскорее вернуть и больше никогда не притрагиваться этим черным ручищам неизвестности к такой необходимой сейчас части моего мироздания. Хотелось бежать, пересекать спешными шагами улицы, будто в этом городе есть уголок, где мне наконец-то станет спокойно. Конечно, этот угол есть, но в данный момент его местоположение было не определено — оно сбежало вместе с исчезнувшим Паулем. Сверлю усталым взглядом дорогу и невольно морщусь от своих мыслей. Плевать уже на все, просто будь в порядке. Припарковавшись у своего дома, я не решаюсь выйти из машины. Нет, вовсе я не нашел убежище в ее салоне, просто несмелая мысль, моментом пронесшаяся в моей голове, не выпускала, будто забаррикадировав двери. Вдруг он позвонит, попросит приехать, и мне не придется тратить время впустую — я просто рвану с места, спаливая движок и протирая шины этой многострадальной тачки. Ухмыляюсь — план, конечно, не из лучших, но позволить себе наконец выйти из машины все равно не могу. И пока я осматриваюсь по сторонам, прикидывая, как уютно я проведу сегодняшнюю ночь в компании руля и спидометра, замечаю у подъезда напротив смутно знакомую фигуру. Высокий некто в идиотском бежевом плаще топтался на месте, шаря по карманам в поисках ключей. Никак не могу вспомнить, кто же это, и опознать незнакомца выходит лишь по нелепо-огромным наручным часам. Тот самый мужчина, с которым ругался Пауль не так давно на этом самом месте. Интересно, это тот самый Маркус? Сердце простреливает чем-то едким и колючим от одной только мысли, что Ландерс когда-то был с ним. Тот Пауль — юный, лучистый, светлый… с ним. Возможно, он и сейчас у него. Сжимаю руки в кулаки и выбираюсь из машины, превозмогая самого себя. К этому любителю уродских ретро-шмоток следую резким быстрым шагом. — Маркус, — окликаю, на сто процентов уверенный в своей догадке. Парень выпрямляется, нелепо озираясь по сторонам, и, заметив мою, возможно, несколько угрожающе выглядящую фигуру, замирает. Выглядит растерянным, но сбежать вопреки ожиданиям не пытается — терпеливо ждет, цепко изучая меня взглядом. — Здравствуйте, — раздается наконец его спокойный голос, — Мы с вами знакомы? — Нет, — подхожу к нему в несколько быстрых шагов, — но я вас заочно знаю. Маркус же, я угадал? Кивает с улыбкой, руку для рукопожатия протянуть так и не решаясь. Тем лучше, избавимся от лишних и совершенно для меня невыносимых сантиментов. — А вы? — Не важно, — отзываюсь безразлично, напряженно складывая руки на груди, — Я лишь спросить хотел, где Пауль? Маркус ежится и снова оглядывается, будто не хочет, чтобы это имя вообще звучало в разговоре. Ну, или желает наконец наткнуться на следящего за ним все это время шпиона. Но этот свой мимолетный испуг быстро прячет, снова заглядывая мне в глаза и гордо приподнимая подбородок. Хотя его выдают руки, нервно теребящие крупную пуговицу на лацкане плаща. — Откуда я могу знать? — наигранно-спокойно произносит, — Он уже взрослый, мне не отчитывается. — И ты вообще не предполагаешь, где он может быть? — незаметно для нас обоих переходя на «ты», спрашиваю. — А должен? — ехидная ухмылка, — Я с ним давненько не общался, чтобы о подробностях его передвижений знать. Свое растущее раздражение не прячу, вполне ярко выражая его всем своим видом. Голос тоже заметно меняется — становится каменным настолько, что я сам его не узнаю. — Вы же виделись, — звучит хрипловато, и я решаю прикурить — достаю из кармана сигареты и зажигалку, — месяца полтора назад. Прямо тут. Сигарету ему предлагаю вежливости ради, но тот, слава богу, отказывается: — Не курю, и тебе не советую, — на мое холодное «мне поебать» кривовато ухмыляется, — Ну, виделись. Но больше этой ошибки не повторится. Честно тебе признаюсь, — по его лицу вижу, как Маркус распаляется, чуть ли не упиваясь своей желчью, — тяжеловато с ним общаться было. Пауль же собой все пространство заполняет, стоит ему в него попасть. А это раздражает, так что ушел — и спасибо на этом. Держаться и не вмазать ему для меня сейчас еле выносимых трудов стоит. Выпустив сигаретный дым прямо ему в рожу, проговариваю: — Трудностей боишься? — Нет, просто некоторые трудности решить легче, избегая, — опускает взгляд, — А ты его новый… — заминается, подбирая слова, — товарищ? Пиздатое слово выбрал, молодец. Не пряча ухмылки, отзываюсь ядовито: — Тебе ли не похуй? — Действительно, — Маркус разворачивается и следует к двери в своей подъезд, по пути произнося: — Не переживай. Пауль верный — всегда возвращается. Хлопок железной двери, закрывшейся за ним, бьет по перепонкам, и я жалею, что не могу догнать его и наконец исполнить свое желание, от души въебав. Какой же мудак, как таких только в роддоме из окна нахуй не выкидывают? Но хотя бы в одном после этого неприятного разговора я могу быть уверен — Пауль не у него.***
С тянущим и навязчивым ощущением лютой тоски я и встретил следующий день. С ним я наблюдал ранний летний рассвет, так как уснуть мне снова не посчастливилось, это чувство сопровождало меня по пути на работу и преданно не покидало в течение рабочего дня. Сидеть на месте становилось просто невозможно, хотя я и понимал, что единственное, что я могу в этой ситуации сделать — это ждать. Но сердце с этим соглашаться отказывалось, грозясь разорвать грудную клетку изнутри каждый раз, когда раздавался очередной входящий звонок или к моему кабинету по коридору приближались чьи-то спешные шаги. Поиски продолжались, Пауля нигде не было, кто спиздил деньги — неизвестно, а мой нервный срыв вполне успешно процветал. Как бы я не пытался хоть куда-то направить свою энергию, сконцентрировавшуюся целиком на собственном же напряжении, сделать этого никак не мог. Я метался из угла в угол, как потерянный, не чувствуя ни единой, даже самой крошечной, капли покоя. Ноги сами меня привели к барной стойке, сегодня пустовавшей. Олли засел у Эрин, все пытался у нее что-то выведать, а Дане я вчера вечером сгоряча дал выходной — еще ее сплетен тут не хватало. Но тем лучше — лишних бессмысленных вопросов я просто не вынесу сейчас. Желая отвлечься, я положился на волю собственной мышечной памяти и решил смешать первый пришедший на ум напиток, и руки сами автоматически потянулись в холодильник, за контейнером кислой вишни. Даже собственное тело шло против меня самого, и я лишь горько улыбался, заливая в шейкер кампари, зачем-то на две порции. После пары «Негрони» легче не стало, лишь мысли замедлили свой бег и, казалось, принялись волчком кружится на месте. Два ничтожных коктейля объединились с моим недосыпом, решив разъебать меня окончательно, и буквально через десяток минут я почувствовал, как засыпаю. Это в мои планы не входило, особенно сейчас, на исходе рабочего дня. Мало ли, что я за своим сном могу пропустить. Способов взбодриться я знал немного — поколотил себя ладонями по щекам, сходил во двор покурить, затем заглянул в уборную и ополоснул лицо холодной водой. Вернувшись в кабинет, планировал поработать, надеясь, что мой мозг поневоле встрепенется. Сев за стол и склонившись над очередным документом, задумался и начал сосредоточенно перебирать каждую цифру. В этом состоянии сам не замечаю, как откидываюсь на спинку кресла и прикрываю глаза.***
— Рихард. Остатки сонной пелены рассеиваться наотрез отказывались, пропуская до меня этот голос так приглушенно, что я даже его обладателя определить не в силах. — Рихард, проснись. Да блять, как так уснуть-то можно было? Сам с трудом понимаю, как у меня так вышло. Хотелось недовольно поежиться и, как в детстве, плаксиво отозваться: «Ну мам, еще пять минут», но планы у нас с моим экзекутором, видимо, были разными. — Рихард! — меня достаточно резко треплют за плечо, и мои глаза распахиваются автоматически, от испуга. Вижу перед собой усталого Олли, — Наконец-то. С добрым утром. — Спасибо, — не без недовольства откликаюсь, выпрямляясь и бегло смотря на часы. 22:12. Пиздато поспал, я бы даже сказал, легендарно. Поднимаю со столешницы свой телефон — ни одного пропущенного. На углу стола лежали ключи от машины — видимо, Шнайдер и Флаке поиски на сегодня уже закончили. Ничего не пропустил. С одной стороны, хорошо, а с другой — Пауль так и не нашелся, и в этом нет нихуя хорошего. — Ты чего хотел-то? — тру ладонями свое заспанное лицо и интересуюсь у Оливера, молчаливо замершего поодаль. — А, да, — восклицает, будто только что вспомнил, зачем заявился, — Вы же Ландерса искали, да? — Искали, — проговариваю невесело. — Поздравляю, он нашелся, — кивает бармен наигранно-беззаботно. Резко вскидываю голову и заглядываю другу в глаза — тот еще раз качает головой и уверенно говорит: — Вон, в зале сидит. Будто и не терялся. Слишком уж резво для своего полусонного состояния подскакиваю с места и крупными размашистыми шагами иду в сторону зала. Неужели и правда нашелся? Внутри клокочет что-то безумно испуганное, будто я боюсь увидеть там что-то страшное или ничего не увидеть вовсе. Олли, конечно, не могло показаться, но я мысленно себя успокаиваю, что все совершенно не так, каким кажется. Будто я сейчас зайду в помещение и все рассеется, как морок. Поэтому по-детски настраиваю себя на самый худший из возможных в данный момент вариантов. Но он не рассеивается. Миную дверь и сразу же замечаю Ландерса, сидящего за стойкой спиной ко мне и беспечно поматывающего ногами. Невольно окидываю его оценивающим взглядом — вроде, целый, руки-ноги на месте, обозримых травм нет. Услышав хлопок двери о косяк за своей спиной, он поворачивается ко мне и расплывается в широченной радостной улыбке. — Рихард, — проговаривает, предпринимая попытку слезть с барного стула, — А я к тебе. С самого начала понимаю, что попытка его явно обречена на провал — в своих же ногах путается и почти летит навстречу моему дорогущему паркету своей не менее дорогущей физиономией, но я вовремя его подхватываю, пересекая расстояние между нами в два крупных шага. Придерживаю его за талию, пытаясь снова посадить на стул, но задача это сложная — будто вожусь с гигантской тряпичной куклой. Да и Пауль сам ни капли не помогает, повиснув в моих руках безвольно и прижавшись щекой к моему плечу. — Пауль, давай сядем, хорошо? — говорю ему ласково, не бросая попыток водрузить его на стул. — Мне так стыдно, — бубнит еле слышно, начиная хоть как-то двигаться и помогать мне, — Так стыдно. — За что тебе стыдно? — наконец усадив его, спрашиваю и заглядываю в яркие синие глаза, в сейчас которых читался не только стыд, — Ты что, пьяный? — Пауль кивает, — Зачем пил? — Было грустно, — шмыгает тот носом. — А сбежал зачем? Говорю негромко, почти ему на ухо — удивительно, как он сам до бара добрался в таком состоянии. Сейчас на стуле еле сидит, приходится придерживать, чтобы не свалился. — Тоже было грустно, — Пауль опускает голову виновато и пожимает плечами, — Вы что, меня искали? Я телефон забыл, даже не сказал никому. Я к маме ездил. — Ты же из детского дома, — проговариваю, поглаживая его по плечу. — Откуда ты… Ладно, не важно, — неудачно повернувшись, заваливается на спину, но со стула не падает — опирается о столешницу барной стойки. Придерживать больше не надо, но руки от него убрать я все равно не в силах, — Я знаю, где моя настоящая мама похоронена. Сжимаю пальцами рукав его черной толстовки, не в силах подобрать нужных слов. Не знаю, смогу ли я его понять когда-то, но так пиздецки этого хотелось. Хотя бы просто для того, чтобы держать его на плаву, говорить нужное, уметь понимать природу его поступков. Исчез на сутки, уехал к маме, а как только вернулся — пришел ко мне. И от понимания этого всего горькое сочувствие во мне смешивалось с робким трепетом. — Чего ты пил только, что тебя так развезло? — слышу за спиной голос только что зашедшего в помещение Оливера. Поняв, что обращаются к нему, Пауль пробубнил: — Немного водки, немного портвейна, немного вина… — Понятно тогда, — со смешком перебивает бармен, не желающий слушать дальнейшие перечисления. — Оливер, — отзывается не желающий заканчивать разговор Ландерс, — а я знаю, почему ты меня ненавидишь. Поворачиваюсь к Риделю — тот смотрит на паренька удивленно, хмуро сведя брови к переносице. Спрятав руки в карманы джинс, он проговаривает: — С чего ты взял, что я тебя ненавижу? — Ну, недолюбливаешь, — поправляется Пауль недовольно. На это Олли вопросительно кивает, и красноволосый продолжает: — Потому что я с Эрин хорошо общаюсь. Но не переживай, — он снова улыбается, весело заглядывая бармену в глаза, — мне немного другой человек сейчас нравится. Он бегло смотрит на меня, расплываясь в улыбке сильнее, а я недоуменно поворачиваюсь к опешившему Оливеру. Он то сжимает, то разжимает кулаки, переводя удивленный взгляд с меня на Пауля и обратно. — Рихард, я… — в зал спешно забегает напряженная Эрин и, встретившись взглядами с нашей потеряшкой, останавливается, произнося одновременно обрадованно и раздосадованно: — Пауль, где ты был? — Я не терялся, — откликается, опираясь рукой о мое плечо и предпринимая новую попытку встать на ноги, — О, Эрин, а ты знаешь, что Оливер не просто так тебя за косички дергает? Трясу головой, отмахиваясь от обилия информации, и обещаю себе подумать об этом потом. Сейчас нужно увести его, чтобы лишнего не наговорил. — Так, Пауль, пойдем, тебе спать пора, — говорю терпеливо, помогая ему выпрямиться, и медленно веду на выход. — А ты мне сказку расскажешь? — вдруг восклицает парнишка, кое-как передвигая ватными ногами. Согласно киваю ему, минуя застывших на месте Оливера и Эрин. Пауль же, безвольно повисший на моем плече, довольно хмыкает и вновь подает голос: — Кстати, а откуда ты столько сказок знаешь? — Я каждое лето в детских лагерях подрабатывал, пока в универе учился, — проговариваю, открывая тяжелую дверь в коридор, — Детей же нужно чем-то на свечках развлекать. — Прикольно, — тянет, жадно вдыхая свежий вечерний воздух полной грудью, только стоит нам оказаться на улице, — Я в детстве лагеря не любил. Меня только в бесплатные отправляли, а они от колоний для трудных подростков мало чем отличаются. Говорит так беспечно и спокойно, что одна интонация выжигает в моей груди огромную дыру. Качаю головой, показывая, что слушаю его, хотя на самом деле жалею, что действительно теперь об этом знаю. И не потому, что мое мнение о Пауле как-то изменилось из-за этого, а потому что хочу, чтобы эти события никогда с ним не происходили. Чтобы он не знал всего этого и не говорил о таких вещах с подобной легкостью. Просто чтобы он всех этих страданий не знал. Осматриваюсь мельком — небо ясное, розовый закат окрашивает небо своей акварелью, а воздух и правда настолько невероятно чистый и приятно прохладный, что нет сил им надышаться. Кажется, примерно в это время позавчера Пауль от меня ушел, оставив в машине одного, а после этого исчез бесследно, что даже близкие друзья найти не могли. За это время я так перенервничал, что сейчас его присутствие кажется каким-то нереальным. Внезапно нагрянувшее спокойствие пока ощущается непривычно — я уже приготовился коротать недели без надежды увидеть его снова. И сейчас, когда он рядом, прильнул к моему боку крепко и неуверенно шагал по направлению к мастерской, мне хотелось продлить это мгновение, закрепить его в сознании и проигрывать потом, вспоминая. — Вы меня правда искали? — снова бубнит пьяно, виновато косясь на меня. — Да, Пауль, искали, — выдыхаю, помогая ему подняться по ступенькам, — Если честно, я даже знакомому из прокуратуры твои данные оставил. Тебя даже федералы сейчас ищут. — Круто, я как шпион, — хихикает, трогательно утыкаясь лбом мне в плечо. Подойдя к двери, тяну ту на себя, но она не поддается. Предпринимаю еще одну попытку, и еще одну. Запоздало вспоминаю, что у них на двери стоит самодельный домофон, и как открыть его я понятия не имею. Пауль, будто прочитав мои мысли, кряхтит по правую руку от меня: — Нажми «решетка-один-восемь-три-решетка». Следую его указаниям и, услышав протяжный писк разблокировавшейся двери, распахиваю ее наконец, осторожно пропуская Ландерса вперед. И стоит мне на мгновение расслабиться, отпуская пацана, как тот обессиленно сползает на пол, держась непослушной рукой за один из станков у входа. Не без труда подняв его, тащу Пауля к винтовой лестнице в углу. Вот оно — наше главное препятствие на сегодня. — Знаешь, что я там живу? — с хитрой ухмылкой спрашивает, цепляясь пальцами на горловину моей футболки, — Что еще выведать обо мне успел? — Да так, по мелочи, — выдавливаю короткую ответную улыбку, поднимая Пауля на первую ступеньку. На удивление, винтовая лестница дается легко, почти без происшествий. Ландерс, пусть и медленно, но очень сосредоточенно перебирал ногами и таинственно молчал. Я тоже ни о чем спрашивать не хотел, лишь тихо комментировал, нелепо бормоча «вот так, молодец», «аккуратнее» или «ты не устал?». Не знаю, что со мной такое происходит — никак не могу удержать внутри потоки всепоглощающей нежности к этому человеку и ситуации в целом. Хорошо, что пока хоть не вся эта нежность вышла наружу. Оказавшись в импровизированной квартире Пауля, замечаю, что эта обстановка меня ни капли не удивляет. Она была максимально характерной ему самому — минимум эстетики и комфорта, максимум функциональности. Ну, и бардака тоже максимум. Потрепанный диван у стены напротив завален следами прерванного беспокойного сна — скомканное выцветшее постельное белье не убрано, будто отсюда уходили впопыхах. Стул неподалеку доверху завален одеждой, видимо, за неимением шкафа. Хотя, это явно не все шмотки — часть наверняка скрывалась в низком комоде у окна. На табуретке возле дивана стояла клетка с каким-то животным, а узкий коридор слева уводил, очевидно, на кухню. На стенах — плакаты каких-то неизвестных мне групп, прямо на полу — стопками свалены какие-то книги, грифом о комод опиралась видевшая некоторое дерьмо гитара. Воздух настолько спертый, что складывается ощущение, что людей тут не было минимум месяц. Оторвавшись от меня, Пауль в три неуверенных, но больших шага подходит к дивану, падая на него с высоты своего не внушительного роста. Лицом утыкается в старенькую подушку и мычит, выражая свое удовольствие от желанного горизонтального положения. — Я окно открою? — спрашиваю тихо. Получив мало внятное «угу» в ответ, прохожу мимо дивана к окну. Форточку, видимо, тут давно не открывали — створки поддаются с трудом. Кое-как открыв их и впустив в помещение уличный воздух, выглядываю вниз, на наш пустой дворик. У задних дверей бара никого, свет в окнах не горит, даже в моем кабинете кто-то свет вырубил. Чуть поодаль припаркована моя тачка, оставленная Шнайдером и Флаке не на характерном ей месте. Ловлю себя на мысли, что впервые наблюдаю наш двор с такого ракурса. — Алан, ты как? — бормочет Пауль за моей спиной, и я настороженно прислушиваюсь, — Прости, что ушел так надолго, я хуевый хозяин, — поворачиваюсь к нему рывком и наблюдаю, как тот разговаривает с синим волнистым попугаем, сидящим в клетке возле дивана и задорно чирикающим, — Ой, Алан, тебе парни даже воду поменяли что ли? Молодцы какие. Приоткрыв дверцу клетки, Пауль подставляет руку, на которую с готовностью запрыгивает эта птица со странным именем. — Попугая зовут Алан? — интересуюсь вполголоса. — Ага, в честь Алана Тьюринга, — отвечает Ландерс с улыбкой, переворачиваясь на спину и усаживая птицу себе на грудь. Предвосхищая мой следующий вопрос, дополняет: — Потому что тоже голубой. Парень пьяно посмеивается, расслабленно откидывая голову на диван. Подхожу ближе, изучая его умиротворенное лицо и говорю: — Тебе воды надо выпить, а то интоксикация будет, — в ответ на это он снова неопределенно мычит, — Где у тебя кухня? Махнув рукой в сторону того самого коридорчика, Пауль раскидывает руки звездой и прикрывает глаза, полностью отдаваясь своим мыслям. Алан весело прыгает по его торсу, видимо, радуясь возвращению блудного хозяина. Картина почти идиллическая. Понаблюдав ее еще пару мгновений, удаляюсь на кухню. Если эту комнату можно так назвать. Две старые тумбы, небольшая плитка на две конфорки, небольшая мойка, крохотный холодильник и пластиковый садовый стол в углу с таким же стулом. На столе — переполненная пепельница и какая-то книга. Подхожу и невольно окидываю взглядом обложку — «Прямоточные воздушно-реактивные двигатели». Одно название в ужас повергает. Не в силах совладать с любопытством, открываю чтиво на той странице, где Пауль закончил читать ранее и сделал стихийную закладку из красного строительного карандаша. Вчитываюсь в расшифровку формул и при виде строчки «показатель Пуассона: с индексом "х" для набегающего воздуха и с индексом "г" для горячих газов» трясу головой, совершенно запутавшись в этих словах. Отхожу от стола, размышляя, как же Пауль понимает все эти иероглифы? Вдруг слышу, как из комнаты начинает доноситься голос. Испугавшись, что могло что-то случиться и теперь Пауль зовет меня, теряющего время на изучение книг, смысла которых мне все равно не дано понять, я торопливо хватаю стакан из мойки и наполняю его водой. До комнаты, кажется, добегаю за доли секунды, и вновь замираю в дверях. Ландерс, все так же лежавший звездой на диване с попугаем на груди, тихо пел. Задумчиво и печально, что даже прерывать его не хотелось. — Sugar man… you're the answer… that makes my questions disappear, — так и не открыв глаз, мягко напевал он. Полностью игнорируя все, что происходит вокруг, он дышал ровно, полной грудью, заставляя птицу неловко перебирать крохотными крылышками в попытках удержать равновесие, — Sugar man… Не в силах оторвать от него глаз, подхожу ближе. Окликать не хочу, но он сам чувствует мое присутствие и распахивает глаза. Улыбаюсь коротко и протягиваю стакан воды. Пауль поднимается, пересаживая Алана на плечо, и принимает стакан из моей руки. — Может, птице уже домой пора? — проговариваю хрипло, делая шаг в сторону, но меня сдерживает Ландерс, крепко ухвативший меня за левую руку. — Не уходи, — голос звучит слишком жалобно, что я немного теряюсь от его звучания. — Что? — Побудь со мной, пожалуйста, — он заглядывает мне в глаза, — Мне так хуево. — Я и не собирался никуда, — присаживаюсь рядом с Паулем на диван, пытаясь проглотить внезапно возникший в горле ком, — Тебе нужно попить, давай. Кивнув, Пауль выпускает меня из рук и подносит стакан к лицу. Осушив его в пару больших глотков, он убирает его в сторону и неуверенно закусывает нижнюю губу. — Ты же сказал, тебе домой пора, — полушепотом говорит, не глядя мне в глаза. Посмеиваюсь, укладывая ладонь на его колено, и отвечаю: — Я говорю, птице пора домой, а не мне, — несмело улыбнувшись, Пауль тянется к клетке и пересаживает туда попугая, — Тебе поспать надо. Достаточно шумно захлопнув крохотную дверцу птичьей клетки, Ландерс порывисто приближается и обвивает руками мои плечи. Воздух из моей груди выбивает, когда он носом утыкается мне в шею, тесно прижимаясь, и вдруг произносит еле слышно: — Я не хочу расставаться. Я тоже не хочу, хотя мы даже не встречаемся, чтобы расставаться. Аккуратно укладываю ладони ему на спину, поглаживая, и говорю: — Разве нас кто-то заставляет расстаться? — Нет, но… Ты же меня бросишь, — глухо шепчет, цепляясь за меня, как за последнее спасение, — Или я тебя. — Для начала реши, кто кого бросит, — отшучиваюсь, зарываясь носом в его волосы на затылке, — Что за упаднические мысли? — Мы ебучие принцесса и нищенка, конечно кто-то кого-то бросит. Даже предполагать не хочу, кому какую роль он отвел. Пауль судорожно выдыхает, комкая руками мою одежду, и прижимается к груди плотнее. Все начинает становиться на свои места. Теперь понимаю, почему он каждый раз сбегал. Больное тепло внутри меня разливается, и я крепко жмурюсь, откликаясь: — Почему ты так думаешь? — Со мной сложно, я же знаю, — обжигает прерывистым дыханием голую кожу на шее, — Маркус тоже говорил, что мы справимся, только когда уходил, сказал, что «заебался со мной справляться», — наверное, скрип моих зубов отчетливо разносится по этой комнате — я и раньше к этому Маркусу особо расположен не был, но с каждым днем ненавижу его все сильнее, — А тебе я и не хочу проблем доставлять — у тебя их и так полно. Я для тебя, как для медведя ветка. Ухмыляюсь такому нелепому сравнению. — А с чего ты взял, что медведю эта ветка не нужна? — подхватываю его странную метафору, слушая несмелый смешок со стороны Пауля, — Если честно, я недавно тоже так думал. Но, знаешь, Пауль, — склоняю голову ниже, к самому его уху, — прежде, чем говорить о подобном — надо попробовать. А мы с тобой пока только шугаемся каждой мелочи. — Но Маркус же… — Я не Маркус, — перебиваю, выпрямляясь и запуская одну из ладоней в его волосы, — И я не буду слова на ветер бросать. Я уже многое для себя решил. — И что ты решил? — спрашивает робко. — Расскажу, когда протрезвеешь. Он бубнит в ответ смиренное «хорошо» и цепляется за мою футболку сильнее, будто боится, что я захочу отстраниться. В груди почему-то слабо кольнуло. Спускаюсь одной ладонью ниже по его спине, к пояснице, мягко придерживая, а второй продолжаю перебирать его волосы и поглаживать по голове. Не могу предположить, сколько мы так просидели, но все это время в окне напротив я наблюдал сгущающиеся сумерки и вступающую в свое полноправное владение ночь. Мне комфортно, уютно и настолько хорошо, что солнечное сплетение отдается теплой пульсацией. Наконец-то я нашел себе место. Спустя какое-то время мне кажется, что Пауль задремал. Придерживаю его крепче, собираясь уложить на диван, как чувствую короткие ласковые поцелуи в плечо. Замираю — он трепетно касается губами моего плеча, ключицы, чуть позже шеи, прижимаясь все крепче. — Пауль, что ты делаешь? — полутоном говорю, сглатывая. Он в ответ качает головой и отстраненно произносит: — От тебя приятно пахнет, — бубнит еле внятно, опаляя жарким дыханием, и я покрываюсь мурашками с головы до ног. — Это Марк Бакстон, — отвечаю, пытаясь отвлечься и вспоминая флакон парфюма, которым пользовался перед выходом. — Буду знать, — тянет, оставляя невесомый поцелуй на моей скуле, — что от мужика по имени Марк пахнет тобой. Ландерс отстраняется, заглядывая мне в глаза. Длинные светлые ресницы дрожат, а в синих глазах плещется такая сильная и непривычная нежность, что кажется, для Пауля самого открытие, что он может так смотреть. Скользит несмелым взглядом ниже, к моим губам, и я понимаю его без слов. Спрашивает разрешения, ждет, когда я одобрю его скромную просьбу. И я даю ему желаемое, приближаясь к его губам и целуя. Он с готовностью отвечает, а для меня мир замирает на долгие несколько мгновений. Его губы робко размыкаются, впуская меня внутрь, и от одного только этого жеста внизу моего живота узлом завязывается напряжение. Теряю выдержку — с ним каждый раз завожусь за считанные секунды. Пауль дышит часто, когда я мягко обхватываю губами его язык, и стискивает ладонью мое плечо. Сжимаю руки в кулаки на его талии — еле перебарываю желание просто коснуться его чуть откровеннее. Знаю, что сделав это, моментально повалю его на спину, заблокировав любое движение, сцепив его руки над головой, и начну целовать требовательнее, перейдя на шею и оставив там пару отметин. Сдерживаюсь что есть сил и продолжаю медленно посасывать его нижнюю губу, возбуждаясь от этого все сильнее и сильнее. Как впервые целующаяся двенадцатилетка. От него тоже пахнет приятно — его любимыми кислыми конфетами, еще чувствую совсем слабый запах сигарет, но отчетливее всего ощущается его, Пауля, запах. Согревающий, родной, теплый. Солнечный. Пауль ерзает, перемещая обе руки мне на шею, и прижимается ближе, чем делает мои попытки удержать себя в руках все невыносимее. Молюсь всем возможным в этой вселенной богам, лишь бы сдержаться — в нем говорят алкогольное опьянение и окситоцин, а я должен быть мягче и терпеливее. Но в следующую секунду Пауль отстраняется, сладко причмокнув о мои губы, и тихо лепечет: — Мне нужно прилечь ненадолго. Сказав это, он прикрывает глаза и снова утыкается лбом мне в плечо. Улыбаюсь, аккуратно опуская его на диван. Он расслабленно откидывается на подушку, но стоит мне подняться, снова нервно приподнимается на локте. — Ты не уйдешь? — спрашивает полусонным, но испуганным голосом. — Никуда я не собираюсь, Пауль, — отзываюсь, трепетно касаясь губами его лба, — Ты же не будешь спать в обуви? Растягивая губы в улыбке, он отрицательно качает головой и вновь расслабляется. Я же, разув его и сняв обувь с себя самого, опускаюсь рядом на диван. Повозившись нетерпеливо, Пауль приблизился к моему боку и опустил голову мне на плечо. Сцепив руки в замок на моей талии и по-хозяйски закинув на меня ногу, он прошелестел: — Ты обещал сказку. Прижимаю его за плечо ближе, наслаждаясь моментом, и начинаю шепотом рассказывать под аккомпанемент его мерного дыхания: — Жили на свете бездомные, но очень талантливые люди…
