Ты на любителя, а я тот любитель

      Каждый человек воспринимает новые места по-разному. Кто-то радуется — тяга к приключениям у многих со временем трансформируется в непреодолимое желание перемещений, и тогда даже заброшка в глуши райским местом покажется. Я скорее относился к той части, которая всего нового старалась сторониться и внедряла инновации в свою жизнь лишь по гигантской нужде. Нет, я не консерватор, просто новое всегда воспринимается тяжелее, а уж привыкать к подобному — вообще пытке подобно. О чем мы говорим — я на строительство простой лаунж-зоны три года решиться не мог.       К новой обстановке адаптироваться тоже не всем удается. А уж засыпать на новом месте тяжело, наверное, каждому. Непривычно, некомфортно, даже атмосфера и аура не те — отмазок массу придумать можно. Естественно, к этому числу людей я относил и себя. Даже дорогущими отелями брезговал — мало ли, что в этом номере до меня происходило, а я себя не на помойке нашел. Проверять постельное белье в номерах и вилки в ресторанах на наличие лишнего пятнышка мне и самому не особо нравилось, но по-другому уже не мог — каждый раз внутри будто что-то протестовало и скреблось, завывая протяжное недовольное «фу». Поэтому в новых местах я изначально старался не засыпать, чтобы не ставить себя в заведомо некомфортную ситуацию.       Сегодняшнее утро началось абсолютно не по привычным для меня канонам. Меня встретили не знакомые серые стены моей спальни, а выцветшие полосатые обои, большая часть которых перекрыто глянцевыми постерами. В спину впивались пружины старого скрипучего дивана, а за окном не было привычного шума вечно оживленного проспекта. Было невероятно тихо, лишь неподалеку что-то настырно шуршало. Удивительно, но я не чувствовал себя неуютно — напротив, впервые за последние пару дней мне было комфортно, я по-настоящему выспался, и это новое место не ощущалось чужим. Лишь в голове засело стойкое чувство, что чего-то не хватает. Странно — я не дома, но воспринимаю все вокруг вполне спокойно, да еще и капризно требую каких-то дополнений.       Окидываю взглядом комнату — очевидно, я проснулся в крохотной комнатке Пауля над мастерской, которую тот привык называть домом. Уголки губ невольно растягиваются в улыбке, как только я вспоминаю все, что произошло здесь вчера вечером. От того и удивительнее казалось то, что самого Пауля я рядом с собой не наблюдал. Опять сбежал, неугомонный. Но бегло обидеться не успеваю — замечаю на себе забавного вида леопардовый плед, которым тот, видимо, укрыл меня перед уходом. Осматриваюсь, и взгляд цепляется за клетку с Аланом — на ту была накинута та самая болотно-зеленая рубашка, в которой Ландерс щеголял не так давно. Слышал когда-то, что обычно так принято делать, чтобы попугаи не шумели. Птица, скрытая за тканью, продолжала активно возиться, но против такого стихийного заточения не протестовала. Сажусь и спускаю ноги с дивана. Спина ноет от непривычной жесткости моего сегодняшнего ложа, и я с нажимом растираю пальцами затекшую поясницу. И как только он тут каждый день спит? Кстати, самого Пауля найти не мешало бы.       Поднимаюсь на ноги и предпринимаю попытки аккуратно заправить постель. Уж не знаю, как Пауль это обычно делает, если вообще делает, но оставлять за собой беспорядок я точно не намерен. Расправляю одеяло, накрывая диван тем самым леопардовым пледом на манер покрывала. Разгладив все складки, решаюсь освободить Алана из его временной тюрьмы, и скидываю с клетки рубашку. Попугай весело запрыгал на жердочке и чирикнул пару раз, разглядывая незнакомца, то есть меня, слишком уж умным для обычной птицы взглядом. Зачем-то я смотрел на него в ответ, медленно складывая рубашку Пауля и оставляя ее на краю дивана. Мельком смотрю в окно — сегодня солнечно и явно очень жарко, судя по пышушему с улицы через все еще открытую форточку жару. Подхожу ближе, закрывая ее наконец. Знать бы, сколько сейчас времени, только ни часов, ни телефона у меня при себе сейчас нет, а по солнцу, как индеец, я ориентироваться не умею. Ухмыльнувшись своим мыслям, я разворачиваюсь и шагаю к винтовой лестнице, направляясь вниз и желая наконец увидеть Пауля.       В первом помещении мастерской я его не нахожу — ни один из многочисленных станков не заведен, даже флуоресцентные белые лампы на высоченном потолке не включены, от чего комната кажется немного жутковатой. Слабый свет сюда проникал лишь из узких крохотных окошек, а еще пробивался тонкой полоской из-под двери соседней комнаты. Есть надежда, что Пауль там. Странно, что я все еще не воспринимаю его присутствие, как что-то реальное. До сих пор мне кажется, что скоро он снова испарится, а мне останется лишь гадать, появится ли он когда-то в моей жизни вновь. Гоняя в голове именно эти мысли, я в несколько крупных шагов подхожу к двери и распахиваю ее, уже готовясь увидеть там пустоту.       В широком душном пространстве, казалось, ничего не поменялось — огромный верстак в центре, куча разномастных инструментов, половина из которых пусть и покоилась на полках явно самодельных деревянных шкафов, но вторая же половина вседозволенно валялась везде, где ее только можно было бросить. Пахло свежей древесиной, машинным маслом и металлом, а сухую тишину разрезал знакомый голос, тихонько напевающий какую-то мелодию. Поворачиваю голову к источнику звука и не могу сдержать короткой улыбки. За небольшим столом, больше похожем на школьную парту, сидел Пауль, низко склонившийся и увлеченный каким-то кропотливым делом. Под светом яркой настольной лампы в его руках что-то поблескивало, то и дело скрываясь за крохотным листом наждачки.       Неторопливо подхожу, решаясь наконец подать голос:       — Доброе утро.       Вырванный из своего увлекательного занятия, Пауль вздрагивает, вскидывая голову. Увидев перед собой меня, он мягко улыбается, откликаясь:       — Доброе, конечно, но ты знаешь, сколько сейчас времени?       — Сколько? — вопросительно приподнимаю брови.       — Половина четвертого, — он коротко хохотнул, услышав мое удивленное «нихуя себе» и поправил съехавшие с носа защитные очки, — Я не захотел тебя будить, ты слишком хорошо спал.       Неудивительно, что мой организм, почувствовавший спокойствие после нескольких дней стресса и бессонных ночей, вырубился так надолго. Хотя никогда раньше бы не предположил, что буду таким удивительно отдохнувшим и бодрым после сна на старом жестком диване в пыльном мало проветриваемом помещении с беспокойно ворочающимся пареньком под боком. Некоторое время сквозь сон я и правда чувствовал, как Пауль ерзает по дивану, комкая простынь. Никак не мог найти удобное положение, и все чаще придвигался ко мне ближе и шарил рукой, проверяя, не ушел ли я. И от того его робкая утренняя забота казалась приятнее — и пледом накрыл, и попугая утихомирил, и будить не стал до трех часов.       Присаживаюсь рядом с ним, возле стола, и осматриваю его рабочее место. Горелка, набор каких-то мелких инструментов, чаша для плавки металла, фрезер и большой брусок красного модельного воска. Сам же Пауль продолжал шлифовать наждачкой что-то небольшое и сверкающее, изредка поглядывая на меня исподлобья.       — Не знал, что ты ювелиркой занимаешься, — проговариваю задумчиво, не отрывая изучающего взгляда от его рук.       — Недавно начал, — отложив наждачную бумагу в сторону, он придирчиво рассматривает готовое изделие, после чего протягивает его мне, — Не сказал бы, что пиздец как круто получается, но я учусь.       В моих руках оказывается некрупный серебряный перстень-уроборос. Рассматриваю каждую мелкую, выточенную вручную черточку, удивляясь, как вообще у Пауля хватило усидчивости и внимания, чтобы сделать это. Работа хоть и не была верхом ювелирного мастерства, но сделана все равно очень тонко, и мне казалось, что Ландерс должен был отвлечься после первых пяти минут подобного занятия.       — Неплохо для первого раза, — возвращаю кольцо Паулю, — Долго делал?       Хитро сверкнув светлыми глазами, он произносит:       — Неделю, — поднимает глаза, встречаясь с моим смеющимся взглядом, — пока в бар не приходил.       — Так вот чем ты тут один целыми днями занимался, — никак не могу перестать наблюдать за ним, усиленно прячущим глаза.       — Не только этим, знаешь же, — выдыхает, поднимаясь с места и отходя к стеллажу в углу, — Парни тогда всю неделю мне продыху не давали, пытались в бар затащить под каким-то предлогом, — удивленно хмыкаю — впервые слышу о подобном, — Вдруг в один миг забыли, как делаются элементарные вещи, которые до этого чуть ли не каждый день ебашили, и им понадобился «дрыц-тыц-помогатор» в виде меня.       Слушаю его ворчание с улыбкой, продолжая следить, как тот копошится на полках стеллажа, что-то усиленно ища. Казалось, что он не ищет ничего конкретного, а лишь пытается спрятаться, избежать или хотя бы оттянуть что-то необратимое. Нетрудно понять, что именно Пауля так пугает, однако обсудить все нам так или иначе придется.       — Как ты себя чувствуешь? — решаюсь начать разговор первым.       Шумно выдохнув, Пауль замедляет суетливые движения и откликается:       — Нормально. У меня редко похмелье бывает, — оставив наконец стеллаж в покое, он поворачивается ко мне и возвращается на свое прежнее место, — Блять, мне так стыдно. Тебе сильно противно было со мной возиться?       — Мне не было противно, Пауль, — с долей некоторого возмущения проговариваю, заглядывая ему в глаза, — Пил-то зачем?       — Смелости набраться не мог, — честно признается, пожимая плечами, — Я же не знал, как ты меня встретишь после всего, что… — парень неопределенно развел руками, хмурясь, — Блять, они много чего тебе про меня рассказали?       Смотрит на меня взволнованно, надеясь, что я сейчас отрицательно качну головой, отмахнусь и отвечу, что «вообще ничего не знаю». Такая реакция была ожидаемой, не скрою, но получать ее сейчас все равно было странно. Я не был готов к настолько сильному его волнению по этому поводу.       — Ну, например, что в стационаре лежал далеко не Флаке, — отвечаю, заглядывая в его испуганные глаза и стараясь успокоить хотя бы интонацией голоса, — Рассказали, кто такой Маркус и дали понять, почему ты так чутко отнесся к моей депрессии, — вижу, как Пауль приоткрывает рот, желая оправдаться, поэтому накрываю его руку своей в утешающем жесте и произношу: — Пауль, все хорошо. Почему ты этого стыдишься?       — А ты мне этим гордиться предлагаешь? — он искренне удивляется моему вопросу, — Я в дурке лежал, понимаешь? Со мной в одной палате жил пацан, у которого было четыре попытки суицида. А в палате через коридор лежал мужик, который чуть свою жену нахуй не зарезал в припадке, — смотрю на него опешивши, сжимая пальцами ладонь Ландерса все сильнее, пока тот все распаляется и распаляется, — Я и сам уже не понимал толком, в какой именно яме нахожусь. Сначала все безобидным кажется — ты можешь сидеть, смотреть на пачку аспирина и думать: «Интересно, а что будет, если я выпью сейчас пачек десять?» или заниматься своими делами, попутно обдумывая, что бы ты написал в своей предсмертной записке. А потом…       — Блять, только не говори мне, что… — полушепотом откликаюсь, кое-как выдавливая из себя слова.       К счастью, Пауль отрицательно мотает головой.       — Нет, до такого я не додумался. У меня сил тогда хватило только на то, чтобы из дома уйти, — жмурится, вспоминая не самый приятный период своей жизни, — Меня тогда моя же квартира будто из себя выгоняла — просто не мог там находиться. Давило все, хотелось уйти. Казалось, что где-то есть место, где проще станет, — пугаюсь, понимая, что совсем недавно чувствовал себя точно так же, — Проще вообще не становилось. Не знаю, каким образом вообще два месяца в психушке провел — это ощущение еще долго не проходило.       — Ты бежал от самого себя, — бормочу задумчиво, подытоживая сказанное.       — Угу, но сам в своей же башке заблудился, — Пауль горько усмехается, — Когда из больницы выпустили, знаешь, что я первым делом сделал? — дождавшись моего вопросительного кивка, он проговаривает: — Проколол губу, вставил тоннели, состриг почти все волосы, а остаток покрасил. В синий.       Еще одна из тайн раскрыта. Обычный неформал со стороны, выражающий себя всячески, как только может, скрывал внутри что-то более сложное и глубокое. Паулю настолько хотелось найти убежище, что он не желал больше себя ассоциировать даже с прежней внешностью. Выдумывая что-то более безумное, он лишь вновь сбегал.       Отрывистым движением поднявшись с места, Пауль принимается мерить нервными шагами пространство, сложив руки на груди и вновь избегая моего прямого взгляда. Смотреть на него в таком состоянии тяжело, и я, наконец подобрав слова, которые были бы уместны в этой ситуации, набираю воздух полной грудью, готовясь их озвучить. И не успеваю — все так же задумчиво и мрачно Ландерс говорит:       — Поэтому нам лучше прекратить… — он указывает рукой сначала на себя, потом на меня, и договаривает: — …все это.       Внутри меня что-то взрывается после этой тихой, но вполне уверенной фразы. В лице я вряд ли меняюсь, но в моей груди клокочет и протестует очень сильное нечто.       — А вчера ты расставаться не хотел, — изучая его взглядом, напомнил я.       — Я и сейчас не хочу, — шуршит его голос все так же тихо, — Но выбора все равно нет.       — Выбор всегда есть, как бы банально это не звучало, — замечаю, что он хочет меня перебить, но опережаю его, продолжая: — Правда, Пауль, я отказываюсь верить, что единственное препятствие для тебя — это то, что мы, по твоему мнению, «принцесса и нищенка».       — Но так и есть, как ты не понимаешь?       — Я понимаю, потому что сам недавно так же думал, — Пауль замирает, поймав на себе мой строгий взгляд, — но когда я понял, что от правды в этом нет совершенно нихуя, жить намного легче стало. Мы разные, не отрицаю, но каким именно образом нам это мешает? — жду от него ответа, но тот продолжает молчать, потерянно сверля меня взглядом, — Если тебе так будет проще, хочешь, я покрашу волосы в фиолетовый, куплю пару кислотных толстовок и на работу буду на скейте приезжать?       Отмерев, Пауль несмело ухмыляется и проговаривает:       — Тебе пойдет, — отшучивается, ловя мою ответную улыбку, и после чего отрезает: — Но ты не должен под меня подстраиваться.       — А ты под меня должен? — парирую, припоминая его недавнее дефиле в темно-зеленом. Он закатывает глаза, но ничего не отвечает, — Знаешь, я очень долго пытался найти смысл, хоть в чем-то. Все казалось таким цикличным и бесцветным, что было странно, как я раньше этого не замечал, — выпрямляюсь и медленно иду Паулю навстречу, — А сейчас, наоборот, удивляет то, что я этот смысл наконец нашел.       Чувствую, что становится чуточку легче — эти слова слетают с языка невесомо, оставляя после себя приятный и какой-то томительный осадок. Наблюдая, как я приближаюсь, Пауль выдыхает. Взгляда не отводит, прятаться не пытается, лишь смотрит с такой щемящей печалью, что хочется сказать что-то глупое, развеселить его, только бы не видеть эту грусть.       — Ты можешь избавиться от своей депрессии, — поджимает губы, — Это лечится, пусть и тяжело, но ты точно справишься. А СДВГ вылечить невозможно, я всегда такой буду. Уверен, что выдержишь меня?       — Хочешь меня сложностями спугнуть? — отзываюсь, подходя к нему как можно ближе и заглядывая в тоскливые синие глаза, — Или тебе кажется, что я могу поступить, как Маркус?       Морщится, слыша это имя, и я бы с радостью подхватил эту его пантомиму, если бы не серьезность нашего разговора.       — Причем тут он вообще? — ворчит, пряча руки в карманах джинс, — Нет, я просто не хочу тебе накидывать лишних проблем.       — Так, все, хватит, — нетерпеливо укладываю руки ему на плечи, — Перестань пытаться меня запугать. Я понимаю, что ты боишься. Я понимаю, что история с этим уебком Маркусом для тебя все еще больная, — закусив губу, он потупил взгляд, — И поэтому ты хочешь вселить страх и в меня — ты думаешь, что тогда я уйду прежде, чем тебе придется адаптироваться, привыкать, а потом снова сваливаться в эту яму, если что-то пойдет не так. Но ты ошибаешься, — на меня все так же старается не смотреть, но я замечаю каждую эмоцию, мелькающую на его лице — смятение, страх, тоска, обида, надежда, — Во-первых, ты ошибаешься во мне, если правда думаешь, что я могу поступить как твой бывший. Поверь, такими мудаками рождаются, а не становятся, — Пауль вдруг вскидывает голову и смотрит мне в глаза вопросительно, и я понимаю его вопрос без слов, — Да, я с ним разговаривал. Десяти минут хватило, чтобы я захотел уебать этому хмырю в униформе деда, — неловко ухмыляется, а в синих ясных глазах мелькает робкая благодарность, — А во-вторых, как это ни странно для тебя — этих препятствий, про которые ты так долго мне втолковывал, на самом деле не существует. Мы с тобой их придумали, потому что избегать и дистанцироваться — проще, не отрицаю. В любом случае, мы с тобой не знаем, как будет, пока не попробуем, — судорожно вздыхаю, и Пауль поневоле повторяет это действие за мной, не разрывая зрительного контакта, — Если ты думаешь, что я воспринимаю это, как легкую прогулку — нет, я прекрасно понимаю все возможные сложности, которые могут произойти. Но отступать я все равно не намерен. И если ты согласишься — можешь быть во мне уверен, я не из тех, кто боится трудностей. Я не собираюсь так просто просто отказываться от тебя.       Заканчиваю свой монолог, ощущая невероятную легкость и уверенность — я высказал все, что так долго обдумывал и гонял в голове, освободился от этих мыслей, показал, что свой выбор я уже сделал. Несмотря на то, что говорил я об этом впервые, ощущение было таким привычным, будто я озвучивал это ежедневно, как самую чистую и правильную из прописных истин. Осталось только дождаться ответа от Пауля. Я так надеялся, что он сейчас кивнет коротко, улыбнется, заглянет мне в глаза и подастся вперед, обнимая, хотя на деле я готовил себя к худшему из исходов. Я ждал, с нескрываемой надеждой глядя ему в глаза, и старался выкинуть из головы слишком реалистичные картинки — Пауль отталкивает меня, кричит что-то нервное, говорит, что не желает меня больше видеть. И когда он распахивает губы, прерывисто хватая ими воздух, я уже готов услышать от него какую-то грубость, но он проговаривает тот вариант, который я почему-то не рассматривал:       — Мне надо все обдумать, — тихо и смиренно отзывается, прикрывая глаза, — Прости, но дай мне время, пожалуйста.       Сам своей реакции понять не могу — вроде и успокаиваюсь, понимая, что мне не отказали, но вместе с этим напрягаюсь от неоднозначности ответа. Естественно, ему надо подумать, такие решения молниеносно не принимаются. Понятливо киваю, скользя руками по его плечам и выпуская из своей хватки. С долей разочарования наблюдая, как я отстраняюсь, Пауль обхватывает себя за плечи руками, а я произношу:       — Я понимаю, конечно, — улыбаюсь ему в попытке обнадежить, что все еще будет хорошо, хотя сам в это смутно верю, — Дай знак, как будешь готов.       Пауль качает головой в согласии и коротко улыбается. Я же, осмотрев его с головы до ног напоследок, разворачиваюсь и иду на выход из мастерской. Шаги мои выходят отрывистыми и резкими, и я на ходу пытаюсь выдворить из головы колючую мысль, что для нас только что все закончилось, даже толком не начавшись.

***

      Следующие несколько дней проходят в каком-то ебучем тумане. Воспоминания об этом в голове осели короткими урывками, будто прожил эти дни вовсе не я, а кто-то другой. Убегать от себя посредством алкоголя я больше не пытался, понимая, что к лучшему меня это точно не приведет. Хотя, в памяти все отложилось так, будто крайние четыре дня я провел в жесточайшем алкогольном трипе, и все, что я так отрывисто помнил — лишь последствия посталкогольной амнезии. Не знаю, почему мое сознание так активно сопротивлялось, отторгая все, что происходило со мной в это время, обволакивая воспоминания своим туманом. Видимо, вспоминать мне и правда было нечего.       С Паулем в эти дни мы пересекались редко, но эти короткие встречи и стали тем единственным, что я так отчетливо запечатлел в своих мыслях. Я снова видел его в своем баре — пусть не так часто, как раньше, но хорошо, что он в принципе стал приходить. Он смотрел на меня украдкой из противоположного угла главного зала, коротко улыбался и кивал в приветствие, а мне всего этого казалось до больного критически мало. Когда мы успели преодолеть тот рубеж, что мне теперь не хватало простой улыбки и пары беззаботных фраз, брошенных звонким родным голосом, и мое нутро капризно требовало внимания этого человека, и как можно больше. Очень собственнически и очень нагло, и за каждую такую эмоциональную вспышку я себя ругал, заставляя наконец остепениться. Я не имею никакого права так думать об этом человеке. Хоть и хочу этого до дрожи.       В попытках забыться и вынырнуть из этого омута, я полностью отдался поиску той твари, которая наебала меня и спиздила мои деньги. Роберта я заебывать лишний раз не хотел, хотя быть с ним на связи так или иначе приходилось почти каждый день. Параллельно с этим я пытался разобраться в этом сам, но буквально ощущал, как упускал что-то пиздецки важное. Будто в самом начале я что-то проебал, простодушно выпустил из внимания, а теперь отдуваюсь. Я ловил привидение голыми руками, не понимая, что же нужно сделать, чтобы ухватиться за него наконец. Наизнанку вывернуться не получалось, и из тех мелких зацепок, которые у меня и имелись, никаких выводов я сделать не мог.       Поэтому сейчас, с горечью признав провал моего детективного таланта, я ехал на первую за эти дни очную встречу с Робертом. По телефону его голос звучал достаточно бодренько. Уж не знаю, это какой-то добрый знак или у него просто настроение хорошее, но в назначенное место я добирался в сопровождении тихого страха. Показалось, что его веселье — напускное, потому что тот не хотел меня расстраивать. Роберт, конечно, сильной чуткостью не отличался, но и в его мировоззрении могли произойти перемены. Тем более, если он нашел что-то действительно неприятное.       Как бы я не хотел входить в тот возраст, когда встречи все чаще приобретают деловой характер и все чаще назначаются в ресторанах, к своему сожалению, миновать этого сложновато. Поэтому, останавливаясь у заведения, в котором меня ждал мой друг, я шумно выдыхаю и осматриваю это пышущее своим пафосом здание. Золотые буквы вывески, декоративные ели у входа, а на встречу моей машине уже спешит парковщик в смокинге. Разве что ковровую дорожку не расстелили. Ежусь от одной только этой ауры. С финансовой точки зрения позволить себе отдых в подобных местах могу уже достаточно давно, а вот с моральной — все еще морщусь, как детсадовец над тарелкой манной каши. Старый рокер внутри меня, которого я и так давно уже в рамки загнал, все чаще облачая его в дорогие рубашки, именно с этой привилегией состоятельной жизни мириться был не намерен. Каждый раз, когда мне приносили заказ, суммарный чек на который равен моей первой зарплате за отпаханные за барной стойкой сутки, тот самый забитый и затюканный мной же рокер вдруг вылезал из потаенных глубин моей душонки, указывал пальцем на дорогущее вино в не менее дорогущем бокале, и верещал, что есть мочи: «Разъеби его об стол!» Никогда подобным поведением не страдал, но, нужно признаться, желание сделать «розочку» из бокала с вином о близлежащую мебель появлялось неимоверное. Уже чувствую, как эта часть моего сознания потихоньку выбирается из своего логова и недовольно ворчит. Пытаясь усмирить самого себя, выбираюсь из машины, протягивая ключи парковщику, и топаю к дверям. Надеюсь, у них хотя бы есть отдельные залы для курящих.       Миловидная хостес отводит меня к столику, за которым меня ждет Роберт. Но тот за моим появлением особо не следил — слишком уж увлекся лежащим перед ним на тарелке стейком.       — Рихард, вот и ты, — заметив наконец меня, чуть привстает с места и жмет мне руку, — У меня обед, ты уж извини.       Осматриваю мужчину перед собой — сегодня он почему-то в штатском, хотя по нему и без формы видно, что он человек служащий. Не знаю, в чем именно прослеживалась эта незримая черта, превращающая его из простого прохожего в человека, связанного с органами. Может, в покрытых проседью висках, может, в морщинах, указывающих на то, что этот человек часто хмурится, или может, в грубых сухих руках.       — И часто ты в подобных заведениях обедаешь? — спрашиваю с улыбкой, опускаясь в кресло напротив.       — Могу себе позволить, — подхватывая мою улыбку, разводит руками Роберт.       Услужливо подошедшего официанта прошу принести стакан воды со льдом. Есть все равно не хочется, а жара в последние дни разыгралась адская, только подкрепляя мое не самое приятное самочувствие.       — Мрачноватый ты, — вставляет свою ремарку Роберт, продолжая достаточно торопливо набивать рот.       — Неужели? — хмыкаю саркастично, делая глоток из только что принесенного стакана воды.       — Нет, я понимаю, ситуация произошла не из приятных, — поправляет он, сопровождая свои слова активной жестикуляцией со столовыми приборами в руках, — но ты мне не казался человеком, который так сразу готов руки опустить.       Приподнимаю брови — не знал, что со стороны выгляжу так повержено. Качнув головой, отвечаю:       — Я не опускаю руки, просто сосредоточился на проблеме, — шумно вздыхаю, — Ты что-то рассказать мне хотел.       — Хотел, — кивает, покончив наконец со стейком и вытерев губы салфеткой, — Был я в этом банке. С бюрократической точки зрения — не подкопаешься, операция проведена грамотно. Именно в этом никаких следов махинаций я не заметил.       — А в чем тогда заметил?       — Ну, во-первых, счет, на который улетели деньги, зарегистрирован в этом же банке не так давно, — Роберт складывает руки перед собой на столе, — Это выглядит так, будто человек хочет, чтобы его обнаружили. Ну, или он слишком самонадеянный, не знаю.       Действительно, это кажется странным. Если бы Эрин и решила украсть эти деньги, то не проводила бы подобные операции так очевидно и попыталась бы спрятать этот счет. Не знаю, хотя бы в другом банке его открыла, для начала. А такой жест реально выглядит, как «привет, меня зовут Эрин, и именно я спиздила твои деньги».       — Так, — хмурюсь, вглядываясь в вовлеченные глаза собеседника, — а во-вторых?       — А во-вторых, — флегматично проследив за подбежавшим к нашему столу официантом, продолжил Роберт, — ты же говорил, Эрин дважды в банк ездила лично, да? — на этот вопрос положительно киваю, и после этого он продолжает: — Если все финансовые операции в твоем баре проводятся именно через нее, то странно, что подтверждение данных требуется дважды. Причем, ее личных данных, а не юридического лица. Ими мог кто-то завладеть?       — Да сейчас в баре и не бывает никого, — шершаво произношу, гоняя остатки льда в почти опустевшем стакане, — Помимо меня и Эрин с Олли — только ремонтники. Ну, и Дана периодически.       — Давай по порядку. Кто такая Дана?       — Барменша новая, вместо Тома, — поясняю безразлично, — Перед закрытием на ремонт нанял. Не думаю, что это ее рук дело, — предполагаю, вызывая у собеседника вопросительный кивок, — Ну, она… скажем так, несколько на своей волне. Вряд ли в подобное влезла бы.       Роберт заинтересованно хмыкает:       — Понятно. А ремонтники эти? Ты им доверяешь?       — Да, — не задумываясь, соглашаюсь я, — Если честно, я бы больше поверил, если бы они пару-тройку бутылок какого-то бухла с полок свистнули, — он посмеивается, слушая мои рассуждения, — А это все для них слишком скучно и запарно. Короче, это не те люди, которые бы стали заниматься финансовыми махинациями.       Удивительно, как быстро я трансформировал свое мнения о них от полного недоверия до уверенности в их бескорыстии. Пары месяцев общения было достаточно, чтобы узнать этих людей и понять, настолько сильно я в них ошибался. Не знаю, связанно ли это с тем, что большей долей моего доверия в принципе сейчас владеет один конкретный человек из этой мастерской, но факт остается фактом.       — Слушай, — вновь подает голос Роберт, — Бар же по документам твой?       — Мой, — отзываюсь настороженно.       — Вот, — утвердительно тянет Роберт, — а по банковским документам все было проведено конкретно через Эрин Лэнг.       Складываю этот пазл до конца, чувствуя, что с каждой секундой хмурюсь все сильнее. Такие простые и банальные вещи ускользнули от меня, остались незамеченными, пока я так усиленно и самоотверженно занимался своим глупым самокопанием. Но это режет не так больно, как одно более острое и едкое осознание.       — Получается, кто-то не на меня зуб точит, а конкретно Эрин подставить пытается? — озвучиваю свою догадку.       Роберт задумчиво пожимает плечами, пока я шарю взглядом по углам, ища обманщика в каждом, кто попадался мне на глаза.

***

      После этой встречи в свой бар я направлялся взвинченный и напряженный. Роберт, уверенно обнадежил меня, что во всем разберется, в ответ я кивнул, еще раз благодаря его за помощь, а в это время в моей голове распалялся испуг. Детский, неосознанный и пиздецки сильный. Я был готов принять собственных недоброжелателей вполне спокойно и хладнокровно, но когда до меня дошло, что кому-то неугодна конкретно Эрин — стало дико некомфортно и жутко. В чем суть подставлять именно ее? Тем более, настолько очевидно демонстративными способами. Складывалось ощущение бесконечной слежки, будто недоброжелатель хочет выстроить в наших глазах определенную и очень точную, нужную именно ему, картинку. Не понятно только, нахуя?       Масло в огонь моего раздражения сейчас подливала каждая мелочь. Например, зазевавшийся на светофоре водитель синей Мазды, которого я чуть матом вслед не покрыл, слава богу, сдержался. Или же внезапно выбежавшая на дорогу в неположенном месте мамаша с грудничком на руках — тоже обматерить непреодолимо хотелось, ибо какого хуя она лезет на проезжую часть, да еще и с ребенком, но я вновь сдержал этот порыв. Но весь мат, копившийся во мне до этого момента, периодически выходил наружу, сваливаясь на бесперебойно мне названивающих Оливера и Тилля. Они поочередно трезвонили мне с завидной периодичностью, не понимая невербального намека, что если я не взял трубку с десятого раза — то вряд ли подниму ее с одиннадцатого. Хотя, можно было бы и ответить одному из них и, использовав все свои речевые изыски, послать нахуй, но я справлялся с этим сквозь расстояние и время, то и дело бубня под нос различные матюки в их адрес. Жду не дождусь, когда наконец доберусь до бара, одному дам пиздов лично при встрече, а второму по телефону.       К дверям своего заведения топаю в сопровождении именно этих мыслей — какие именно слова я подберу, посылая всех и вся нахуй. Напряженный и загруженный, хочу скорее добраться до своего кабинета, закрыться там и провести вечерок в сопровождении своих всепоглощающе мрачных мыслей, но телефон в кармане вновь разрывается от входящего вызова. Разве что не рычу, распахивая наконец двери и шагая по коридору к главному залу под аккомпанемент своего же рингтона.       Автоматически бросаю гневный взгляд в сторону барной стойки — за ней Оливера не наблюдаю, поэтому осматриваюсь вокруг, ожидая найти его в другом месте. Но взглядом на него так и не натыкаюсь, только замечаю притаившихся в углу Флаке и Шнайдера. Поглядывают на меня оттуда как-то заговорщицки, а в руках каждый держит по воздушному шарику, не до конца надутому. Опускаю взгляд чуть ниже и вижу, что они сидят в окружении огромной кучи точно таких же разноцветных шариков, небрежно разбросанных по полу.       — Вы хули тут детский утренник-то развели? — выпаливаю злобно, разводя руками. Ответа не следует, и я уже распахиваю рот, готовый высказать вслух все свое раздражение, как чувствую чье-то прикосновение к плечу. Поворачиваюсь, нервно вздрагивая, — Блять! А ты тут какого хуя забыл?       За моим плечом стоял удивительно радостный, расплывшийся в широченной приветливой улыбке Линдеманн. Счастливо хохотнув, удовлетворенный моим испугом, он хлопнул меня по плечу и проговорил со смехом:              — Все-все, не урчи, — обойдя меня сбоку, он опускается на барный стул за стойкой, — Сам же говорил, что двери бара для меня всегда открыты.       — Да, но… — растерянно тру затылок пальцами, — ты бы предупредил о своем внезапном появлении. Так, на всякий случай.       Опустив плечи, Тилль смотрит на меня слишком уж удивленно, после чего переводит взгляд на занятых превращением моего бара в батутный центр ремонтников. Будто ищет в их глазах подтверждения, что я говорю серьезно и не шучу. Те ответа ему не дают, поэтому Линдеманн снова упирает в меня свой ошарашенный взгляд, проговаривая:       — Ты серьезно что ли?       — Да, я вполне серьезно нихуя не понимаю, — разведя руками, истерично откликаюсь я, — Названиваете мне вдвоем полдня, как сговорились, эти тут сейчас, скорее всего, все мелками разрисовывать начнут, — указываю рукой в угол, на Шнайдера и Флаке, теперь тоже несколько ошарашенно за мной наблюдающих, — и ты еще тут ходишь, загадками разговариваешь. Где, блять, Олли?       — Рихард, — зовет меня Тилль, шумно выдыхая, — Скажи мне, пожалуйста, какое сегодня число?       Зачем он это спрашивает? Будто сам не знает, какое сегодня число. Однако, самому вспомнить с первого раза сегодняшнюю дату у меня не получается, поэтому шарю по карманам в поисках телефона. Одного взгляда на экран достаточно, чтобы закатить глаза и успокоенно выдохнуть.       — Ты как забыл-то? — посмеивается мой друг напротив, а я и впрямь не могу понять, каким именно образом я умудрился выкинуть из головы день своего же рождения.       — Пиздец, — все, что могу пробормотать шокировано.       — О, а вот и ты, — бодро восклицает появившийся из ниоткуда Олли. Проходя мимо меня, он уже привычно сжимает ладонью мое плечо, произнося: — С днем рождения.       — Спасибо, — говорю немногословно и шмыгаю носом задумчиво, поднимая взгляд и снова обводя взглядом всю эту вакханалию из шариков, — И все равно я нихуя не понимаю, что здесь творится?       Оливер отходит от меня, занимая свое извечное и любимое место за барной стойкой, и отвечает с непривычно доброй улыбкой:       — Ну, ты бы сам точно отмечать не стал, понятно же, — он задумчиво склоняет голову, — А развеяться тебе не помешает. Вот мы и решили, что все самим организовать будет проще, — в подтверждение слов Риделя сидящий неподалеку Тилль активно закивал, — Вот и занялись — мы с Эрин, Тилль. И они тоже, — он кивает в сторону Флаке и Шнайдера.       — Честно признаться, — подает голос Крис, пытаясь завязать только что надутый шарик, — в этой ситуации мы — люди скорее подневольные.       — Я и не подумал, что вы по своей воле всем этим занимаетесь, — сходя наконец с одного места, проговариваю и снова обращаюсь к Олли, — Ну, будьте добры объяснить — что вы тут организовали?       — Твой день рождения, — откликается тот, — Друзья сейчас твои понаедут, мог бы хоть улыбнуться для приличия.       Натягиваю на лицо наигранную уродливую лыбу, опускаясь на барный стул рядом с Тиллем. Смириться с тем, что с каждым годом я становлюсь все ближе и ближе к смерти, мне было тяжело. Этого факта я не скрывал — да, я стесняюсь своего возраста, после двадцати лет начал комплексовать. Ну, блять, я не молодею, уж извините. И каждый раз, когда мне приходилось светить своей неискренне-счастливой физиономией, принимая многочисленные поздравления, внутри меня что-то надрывалось. Из своего логова снова вылезал тот самый старый рокер и требовал, чтобы я откусил поздравляющему нос. Что ж, придется свыкаться с тем, что сегодняшний день решил максимально испытать меня на прочность.       И, будто в подтверждение этого, за моей спиной раздается громкий и внезапный хлопок, заставляющий меня и моих собеседников испуганно подпрыгнуть. Поворачиваюсь к источнику звука — ошарашенный Шнайдер замер на месте, держа в руках остатки только что лопнувшего воздушного шарика, а извечно недовольный Флаке смирял того злобным взглядом и ворчал:       — Блять, как всегда все через жопу, — мотнув головой, он ткнул Криса ладонью в плечо, — Ну, и хули ты замер?       Крис наконец выпадает из ступора и переводит взгляд на своего друга, так же недовольно ему отвечая:       — Если ты не заметил, у меня шар только что взорвался прямо в руках, — чеканит, сверля Флаке своими колючими глазами, — Аннигилировался, если тебе так удобнее. Распался на фракталы, блять!       — Кстати, а шарики зачем? — решаюсь спросить обессилено, понимая, что от меня тут все равно мало что зависит.       — Эрин сказала надуть, — отвечает мне Тилль, — Это все — вообще изначально ее затея.       — М-м, — отзываюсь, отводя взгляд, — А сама она где?       — У себя в кабинете была, — шуршит сбоку голос Олли.       Не знаю, на сколько мне придется отложить запланированный с администраторшей разговор, но сегодня все сделать это вряд ли получится. Девушка меня избегала в последнее время, и поэтому я не решался завести с ней разговор о произошедшем. Не хотел лишний раз триггерить, ведь так повел себя достаточно некрасиво. А сейчас, когда ситуация принимала совсем другие обороты, я просто обязан обсудить с Эрин все. Только теперь придется ждать подходящего случая.       — И кстати, коктейлями сегодня ты занимаешься, — проговаривает Ридель между делом, выходя из-за стойки и подталкивая меня к своему прежнему месту.       — Это еще почему? — тяну растерянно.       — Потому что труд облагораживает человека, — подхватывает шутку Тилль, разводя руками.       Закатываю глаза, неторопливо следуя за стойку.       — Только, Рихард, у нас накладочки небольшие, — Олли потирает пальцами свой лысый затылок, — Закупкой Тилль занимался, и…       — И я, блять, до сих пор не понимаю, хули я не так сделал, — перебивает бармена Линдеманн.       Оливер снисходительно улыбается и, наткнувшись на мой вопросительный взгляд, поясняет:       — Я ему список писал, попросил пива купить, простого. Обычного, — вытянув руку, он тыкает пальцем мне за спину, — Посмотри, чего он притащил.       Поворачиваюсь и кидаю взгляд в то место, на которое указывал Ридель. По характерным синим стеклянным бутылкам, стоящим рядами в коробке, не трудно было понять, с каким продуктом придется иметь дело.       — Ты купил нефильтрованное? — спрашиваю у Тилля удивленно, как у маленького ребенка.       — Блять, пиво и пиво, какая разница? — непонятливо всплескивает руками, — Ну, нефель, и с чего вы разорались-то?       Не думал, что когда-то придется объяснять кому-то, тем более, своему другу, частенько бывающему в моем баре, разницу между обычным пивом и нефильтрованным. Поэтому все, на что я сейчас способен — это ошарашенно смотреть на искренне нихуя не понимающего Линдеманна и подбирать верные слова.       — Да большая разница, ебанный в рот, ты на день рождения к владельцу бара идешь! — не сдержавшись, восклицает Олли и смотрит на меня в поисках поддержки. Увидев мое растерянное выражение лица, он отозвался новым возгласом: — Вот, смотри, ты человека в ступор ввел.       — Это пиздец, — все, что могу из себя выдавить, — Он недавно на моих глазах пиво со сметаной хуярил — я на него примерно так же смотрел, — стрельнув взглядом на все еще раздосадованного Тилля, подхватываю одну из бутылок из ящика, открываю и ставлю перед ним, — На-ка, глотни лагера своего.       — Объясните мне, — хватаясь за протянутую мной тару и делая щедрый глоток в знак демонстрации всей пиздатости этого напитка, качает головой Линдеманн, — Это точно такое же пиво, в чем разница?       — Как минимум — в цвете, как максимум — во вкусовых качествах, ну да и хуй с ним, — кидаю ему безразлично, отворачиваясь к барной полке.       Настроение стало немного улучшаться. Мысли прояснились, раздражение отступило, а желание просидеть весь день в заточении своего же кабинета заметно поубавилось. Не хватало лишь одного человека — при одном только взгляде на него мое моральное состояние улучшается всегда, независимо от обстоятельств.       — Крис, — повернувшись к подошедшему к стойке Шнайдеру, проговариваю, — а где Пауль?       — В мастерскую ушел, — говорит беспечно, — Сказал, что голова заболела.

***

      Празднование дня моего рождения только началось, а я по ощущениям уже закончился. Выматываться я начал уже минут через десять после начала, а сейчас, по прошествию двух с половиной часов, я чувствовал себя настолько выжатым, что хотелось не просто закрыться у себя в кабинете и никого не пускать. Притвориться бы мертвым, лишь бы больше не доебывались. Конечно, сегодняшнее мероприятие было далеко не той студенческой малобюджетной попойкой, которые пусть и были далеки от идеала, но всегда вспоминались с теплой ностальгией. Это не значит, что я бы сейчас хотел побывать на подобном мероприятии, совсем нет, но, вспоминая это, разница в восприятии прослеживается максимально четко. Возраст и смена мировоззрения, все-таки, делают свое дело.       Тем более, кто же знал, что в этом году на мой день рождения выпадут не самые приятные и положительные события. Меня тяготило все — информация, которую рассказал Роберт, жгучее чувство недоверия почти ко всем, кто меня сейчас окружал, а особенно сильно меня тяготила Эрин, спрятавшаяся в своем кабинете. Ее поведение вполне понятно — при всей ее напускной хладнокровности, в ситуациях, когда контроль из ее рук ускользает, она привыкла вести себя как маленькая девочка. Делала скоропалительные выводы, объявляла бойкоты, пряталась. И этот ее испуг понять вполне несложно — ее подставили, а близкий друг, то есть я, с ней даже поговорить нужным не посчитал. Мне и раньше было стыдно за эту резкость в выводах, но сейчас, когда меня буквально ткнули носом, показывая, что Эрин не при чем, хотелось провалиться сквозь землю. Я долго наблюдал исподлобья, как Оливер сбегал куда-то, скрывался в темном коридорчике, ведущем во двор, хотя даже не курит. Явно к ней ходил, Ромео недоделанный.       Сейчас из главного зала съебался уже я сам. Сделать это было удивительно просто — не думаю, что мое отсутствие вообще кто-то заметит, им вполне весело и без меня, а я скорее уныние вносил. И вот, я стою напротив двери в кабинет Эрин, не решаясь банально постучать. Не знаю, что меня останавливает — стыд, сомнения, гордость или волнение. Но все эти чувства хотелось загнать как можно дальше, лишь бы не мешали — я должен поговорить с ней, извиниться, а сам ломаюсь. Будто в кабинет к стоматологу предстоит зайти.       Качнув головой и раздраженно вздохнув, я все же заношу руку над дверью и бегло ударяю костяшками пальцев по деревянной поверхности. Ответа не следует, и я повторяю этот жест более настойчиво. По ту сторону двери раздаются быстрые приближающиеся шаги и приглушенный недовольный голос:       — Боже, Олли, заходи уже, зачем стучать? Знаешь же, что можно.       Улыбаюсь невольно этому мягкому «Олли», которое никогда не слышал от девушки прежде, и поднимаю голову, встречаясь взглядом с Эрин, уже открывшей дверь. Та замирает, смотрит на меня растерянно. Явно не меня она ожидала увидеть здесь.       — А не Олли можно войти? — спрашиваю приглушенно, стараясь придать самому себе более расслабленный вид.       Она быстро кивает пару раз и отходит в сторону, пропуская меня в помещение. Прохожу во внутрь, спрашивая на ходу отстраненно:       — Почему не выходишь? — оборачиваюсь на прикрывающую дверь Эрин, — Тебя все ждут.       — Заработалась как-то, — наигранно-беспечно отвечает и возвращается к своему рабочему столу, — Выйду чуть попозже, как дела закончу.       Опираясь бедрами о столешницу, Эрин старается не смотреть мне в глаза, то и дело отводя взгляд. Один ее неуверенный скромный вид вселяет в меня такое чувство вины, что следующие слова выпаливаю даже слишком порывисто:       — Эрин, прости меня, — она вдруг вскидывает голову, наконец глядя мне в глаза, — Я даже не поговорил с тобой толком, хотя это в первую очередь сделать надо было. Не говоря уже о том, что нагрубил тебе. Был не прав, признаю.       — Ты повел себя так, как должен был, — пожимает плечами, — Я и правда единственная из подозреваемых, как бы это странно для меня не звучало. Даже мне сейчас кажется, что кроме меня этого никто сделать не мог.       — Роберт так не считает, — парирую, вызывая у девушки вопросительный взгляд.       Пересказ нашего с ним разговора Эрин слушала, не перебивая. Я же пытался рассказывать деликатно — мало ли, как администраторша отреагирует на наличие тайного недоброжелателя. Но я лишь дополнительный раз подтвердил самому себе, насколько хуевый из меня психолог. Слова слетали с языка все легче и легче, пока я наблюдал за тем, как выражение лица Эрин становится строже.       — Я и раньше не особо верил, что это ты, — заканчиваю свой рассказ, подходя ближе и присаживаясь на стол рядом с ней, — а сейчас, когда это очевидно стало, растерялся. Получается, копают не под меня или наш бар, а под тебя, а подозреваемых у нас нет.       — Да уж, — со смешком выдыхает Эрин, — А я уже думала заявление об увольнении писать.       — Глупостей не говори, — легонько пихаю ее локтем в бок, — Я бы тебя никуда не отпустил. Ты со мной тут до скончания веков останешься, хочешь ты этого или нет, — девушка смеется, и я невольно ее смех подхватываю, — Ты простишь меня?       Она смотрит мне в глаза, отзываясь:       — Я и не обижалась, понимала же, что ты напуган, — Эрин тянется обнять меня, и я принимаю ее в свои объятия, — Просто я так растерялась, когда это произошло. Руки опустились, даже разбираться не хотелось ни в чем, — замечаю, как той приходится встать на носочки, чтобы обвить руками мою шею, — Сейчас я точно никуда не уйду — даже интересно узнать, кому я там дорогу перешла.       — Думаю, пару недель назад у тебя под подозрением была бы одна конкретная кандидатура, — ехидно проговариваю, укладывая ладони на ее лопатки, — Но кто же знал, что за это время в нашем баре земля с ног на голову перевернется, и вы с Оливером парочкой заделаетесь.       Рывком отстранившись, Эрин ударяет меня ладошкой по предплечью и мягко смеется.       — Давай, еще «тили-тили-тесто» скажи, — восклицает деланно-недовольно, хотя радость в голосе так и сквозит, — Рано еще о чем-то таком говорить, а ты уже издеваешься.       — Я не издеваюсь, я удивляюсь, — отзываюсь, не пряча доброй улыбки, — Причем, скорее на себя — как я раньше до этого не догадался. Вы же как влюбленные пятиклашки друг друга вели, — новый укоризненный взгляд Эрин игнорирую, спрашивая: — Давно хоть?       — У него — не знаю, я почти сразу поняла, что странно себя в его компании чувствую, — сцепляя руки на груди, признается, — Но мне казалось, что его ничего, кроме шейкеров да стрейнеров не интересует.       — И поэтому ты решила, что вести себя с ним, как ведьма — идея вполне хорошая?       — Ой, кто бы говорил, — отмахивается, хитро стреляя глазками, чем слегка меня настораживает, — У меня, в отличие от тебя, глаза не на затылке.       — О чем ты? — переспрашиваю хрипловато, надеясь, что это не то, о чем я подумал.       — Вы, мужчины, скрываться не умеете совершенно, — тянет расплывчато, и после недолгой паузы собирается продолжить, но ее прерывает скрип приоткрывшейся двери.       Из дверного проема торчала голова Оливера, заинтересованно поглядывающего на нас из своего убежища. Кашлянув, он заходит в помещение целиком и тихо интересуется:       — Не помешал?       — Нет, Олли, я уже ухожу, — поднимаюсь с места и спешно следую на выход, — Мне уже пора, тем более, я все еще пиздец как хочу курить.       Достигаю двери и выхожу из кабинета, слыша за спиной хитрое:       — Потом договорим, — почти отчетливо представляю, какое выражение лица было у Эрин, когда она это произносила.       Раньше мне казалось, что я не умею краснеть, но когда я выхожу на улицу и моего лица касается прохладный уличный воздух, от моих щек разве что пар не идет. О чем она там догадалась? Нет, я никогда не был человеком, обремененным лишними предрассудками, но быть застуканным с поличным вот так просто было неприятно. Хотя я не был уверен на сто процентов, что она поняла что-то о нашей связи с Паулем, но уже отчетливо понимал, что уличить меня в отношениях еще с кем то было просто невозможно. Если Эрин и правда заметила между мной и Ландерсом что-то кроме дружеской или рабочей динамики, то я могу не бояться — она точно никому не сболтнет, не станет оперировать этой информацией против меня или насмехаться. Но все равно, узнавать, что твою тайну так просто раскрыли, не очень комфортно.       Невольно смотрю в сторону мастерской — в маленьких высоких оконцах свет не горит, как и в открытом настежь окне на втором этаже, в импровизированном жилище Пауля. Здание казалось неживым и таким мрачным, будто старая заброшка, но при одном только взгляде на него внутри что-то отдавалось легким жжением и тупой болью. Я знал, что жизнь там еще теплится — торопливо меряет шагами комнату, занимается своими делами и напевает под нос очередную бессмысленную песенку. И к этой жизни меня невероятно тянуло, настолько, что казалось, мое сердце готово вырваться из грудной клетки и рвануть к нему, лишь бы оказаться рядом, прилипнуть вязкой кровью и присосаться клапанами, чтобы никогда не оторвали. Я так не хотел давить на Пауля, дать ему подумать, принять решение самому, но внутри меня все сопротивлялось, заставляя настойчиво и беспардонно привязать его к себе, не спрашивая. Почти срываюсь с места, стремясь к нему, но вовремя себя осаждаю — не время. Я обещал ему подождать.       Хмурюсь, наконец прикуривая, как слышу неподалеку какой-то писк. Знакомый и явно живой, что заставляет меня невольно начать озираться в поисках его источника. Писк повторяется, и я выхожу из-под козырька, осматривая весь двор целиком. Звук этот похож скорее на птичье щебетание — мелодичное и тихое. И я, ожидавший найти в одном из укромных углов какую-нибудь синицу со сломанным крылышком, замираю на месте, найдя источник звука. На боковом зеркале моей машины, припаркованной неподалеку, сидел синий волнистый попугай. Тот самый, которого я видел у Пауля. Аланом же он его называл? Видимо, вылетел из открытого окна его комнаты наверху. Птица сидела на удивление статично и лишь изредка громко чирикала. Испугалась, возможно — не такого эффекта ожидала, когда решила вылететь из помещения на улицу. Зачем-то оборачиваюсь назад, на двери мастерской, и подхожу ближе, протягивая к попугаю руку.       — Пойдешь ко мне? — проговариваю шепотом, наблюдая за притихшим Аланом.       Смерив меня своим нечитаемым птичьим взглядом, он доверчиво запрыгивает ко мне в руку и обвивает лапками указательный палец. Что ж, надо нести пропажу хозяину. Встретиться все-таки придется, пусть и не совсем по нашей воле.       К мастерской подхожу неторопливо, по дороге кидая недокуренную сигарету в урну и боясь спугнуть пристроившуюся в моих руках птицу. Код от домофона на двери всплывает в моей памяти молниеносно, и я, не мешкаясь, набираю «решетка-один-восемь-три-решетка». Распахиваю дверь после протяжного писка. Ожидаемо Пауля в первом зале не наблюдаю, поэтому сразу же следую в дальнюю комнату, надеясь обнаружить его там.       И он действительно там. Сидит спиной к двери, даже не оборачивается на звук, очевидно, слишком увлеченный своим занятием. Видимо, работал с деревом, судя по ножовке в руках и характерному звуку.       — Пауль, — окликаю его осторожно, но тот не отзывается, продолжая настырно что-то выпиливать, — Пауль? — повторяю попытку, настораживаясь. В голове мелькает неприятная мысль, что я его чем-то обидел, или он сам решил прекратить со мной общение. Качнув головой, я подхожу к нему ближе, проговаривая: — Пауль, что-то случилось?       Но даже на это он не реагирует, поэтому решаюсь коснуться его предплечья свободной рукой. Аккуратно скольжу пальцами по голой коже его локтя, стараясь сделать этот жест максимально ненавязчивым, но Пауль реагирует на это удивительно неожиданно. Крупно вздрогнув, он резко поворачивается и вскрикивает:       — Блядская хуета, блять, кто здесь? — смотрит на меня ошарашенно и выставляет руку с ножовкой вперед, защищаясь и вынуждая меня испуганно отшатнуться. Алан из моих рук вылетает, тоже охуевая от произошедшего, а Ландерс, заметив меня наконец, вынимает из ушей наушники с громыхающей на полной громкости музыкой и восклицает: — Рихард, ну что ты делаешь? У меня инструмент в руке, зачем так резко-то?       — Я думал, ты меня слышишь, — все, что могу вымолвить.       — Ага, хуишишь, — нервно выдохнув, проговаривает он с сарказмом. Переведя дыхание, он порывисто приближается и спрашивает: — Я тебя не задел?       Отрицательно качаю головой, заглядывая в его обеспокоенные глаза. Он вновь так близко, что я буквально ощущаю тепло его тела своей кожей, и мне хочется притянуть его к себе, не оставить между нами и миллиметра лишнего расстояния. Но вновь себя осаждаю — это точно сейчас лишнее.       — Я твоего беглеца поймал, — указываю в сторону перелетевшего на верстак Алана, — Ты окно забыл закрыть.       Пауль резко оборачивается и настигает взглядом своего питомца. Забавно ойкнув, он подходит к птице и берет ее в руки.       — Блять, «выпустил полетать» называется. Спасибо, — улыбнувшись, он спешно топает к выходу из комнаты, и по пути бросает: — Я сейчас вернусь, подожди меня.       Дверь негромко хлопает, закрываясь за ним, а я перевожу взгляд на перманентно чем-то заваленный верстак, желая наконец рассмотреть предметы, на нем покоящиеся. Но сегодня ассортимент был другой — вместо неопрятной кучи различных инструментов, на поверхности столешницы находилось нечто иное. Странный ящик из черного металла со стеклянной крышкой, похожий на плоский аквариум со стальным каркасом, к нему вело множество проводов, в том числе и от стоящего чуть поодаль аккумулятора (надеюсь, на этот раз исправного), бутылка с прозрачной жидкостью и моток светодиодной ленты. До моего прихода Пауль, видимо, занимался тем, что отпиливал от деревянной рейки небольшой кусочек, но, напуганный мной, бросил рейку вместе с ножовкой на верстаке, так и не закончив начатое.       — Все, в клетку посадил, окно закрыл, — отчитывается передо мной вернувшийся из своего логова Пауль.       — Молодец, — с улыбкой проговариваю, оборачиваясь на него и наблюдая, как он подходит ближе и становится по левую руку от меня, — Кстати, я забыл извиниться. Прости, что напугал.       — Да ладно тебе, ничего же страшного не произошло, — отмахивается, переводя взгляд на оставленную впопыхах на столе ножовку, — Главное, что тебя не задел, — проговаривает полутоном, и я замечаю, как его лицо становится чуть печальнее, — Тебе, наверное, идти пора.       Удивленно хмурюсь:       — Куда?       — Ну, — старается говорить расслабленнее, хотя выходит плохо, — тебя, скорее всего, гости ждут.       — Прогоняешь? — интересуюсь едко, не маскируя досады в голосе.       — Нет, — ухмыляется, — Я бы хотел, чтобы ты остался.       В районе сердца эти его слова отдаются приятной пульсацией, и я ощущаю, как мысли в голове проясняются, становясь яркими и живыми. Коротко улыбнувшись в ответ, я говорю:       — Тогда я никуда не тороплюсь.       Пауль смотрит мне в глаза, и от меня не ускользает сквозящая в его взгляде теплая благодарность. Встрепенувшись вдруг, он начинает хлопать себя по карманам и робко бубнит:       — Я хотел завтра к тебе зайти и отдать, но раз уж ты тут, — выудив из нагрудного кармана потрепанной широкой футболки что-то небольшое, он протянул это мне со словами: — С днем рождения.       Принимаю незнакомый предмет из его рук, ощущая прикосновение прохладного металла к коже. Опускаю взгляд — на моей раскрытой ладони лежала длинная серебряная цепочка с подвеской, явно сделанной вручную. Пауль поблизости затаился, я даже дыхание его слышал с продолжительными паузами. Хотя, я и сам, кажется, забыл, как дышать. Желая рассмотреть его получше, подношу украшение ближе к лицу. Серебряный треугольник и покрытый черной эмалью квадрат переплетались, образуя единую, пока неизвестную этому миру фигуру, а грани обеих деталей были испещрены надписями, состоящими из одного единственного слова — «смысл». Собственные же слова, сказанные мной в этом самом помещении не так давно воскресают в памяти слишком отчетливо, и я невольно улыбаюсь.       «Знаешь, я очень долго пытался найти смысл, хоть в чем-то. Все казалось таким цикличным и бесцветным, что было странно, как я раньше этого не замечал. А сейчас, наоборот, удивляет то, что я этот смысл наконец нашел.»       — Пауль, это… — удивляюсь, как молниеносно любые слова улетучиваются из моей головы, — это просто невероятно. Спасибо.       — Рад, что тебе нравится, — отзывается он, спешно отходя к верстаку и нервно принимаясь греметь сваленным там барахлом.       Опять прячется, стесняется чего-то, известного только ему одному. И как же это смущение выглядит куцо сейчас — раньше он казался мне таким уверенным, знающим мотивацию и подтекст любого своего поступка, никогда не боящимся и знающим, зачем он поступает именно так. Но нынешняя его робость проявляется только при мне, и почему-то понимание этого пускает по всему моему телу приятный жар.       — Чем ты занимался, пока я тебя не отвлек? — интересуюсь, сверля взглядом его затылок и надевая подаренную только что подвеску себе на шею.       — Хотел камеру Вильсона проверить, а там перестраховочного бруска не хватало, — отвечает он, не поворачиваясь, — Вот, пилил.       — Откуда у тебя камера Вильсона?       — Сам сделал, — с нотками гордости в голосе произносит и поворачивается ко мне, — Решил попытаться в квантовую физику, и это самым интересным показалось для начала.       Пауль все сильнее срастался в моей голове с образом безумного ученого, и я не могу сдержать доброго смешка, когда задаю ему новый вопрос:       — Можешь объяснить, что именно делает эта штука?       — Ну, она создает туман, который конденсируется на каждой частице, находящейся в камере, и подсвечивает ее, — он смотрит мне в глаза, и поняв, что я мало что разобрал из его разъяснений, срывается с места и шагает к маркерной доске у стены комнаты, — Иди сюда.       Следую за ним, бегло окидывая уже оставленный на доске схематический рисунок, озаглавленный сверху весьма сомнительным названием «зверенаклонитель». Спросить о сути этого устройства не успеваю — Пауль спешно переворачивает доску на другую сторону, к счастью, чистую, и начинает рисовать новую схему.       — Смотри, у нас есть некий сосуд… Хы, «сосуд» — смешное слово, — нарисовав на доске прямоугольник, отвлекается, заставляя меня подхватить его смешок и улыбнуться его ребячеству, — На его дне находится некая жидкость — спирт, например. Она выделяет пары, — схематически изображает на рисунке жидкость и выделяемые ею пары, — Мы понижаем давление — пары охлаждаются, им становится хуево и они начинают оседать, то есть, конденсироваться, — чувствую себя школьником, пришедшим на урок физики, только теперь, вместо скуки, я испытываю интерес, перемешанный с уютом и теплой атмосферой неподдельного интереса ставшего таким родным мне человека, — Пары ебашит, и они цепляются за все, что попадается им на пути. То есть мы получаем насыщенный туман, который еще и может показать нам все кванты, частицы радиации. Даже треки частиц из космоса можно так поймать, прикинь?       Не скажу, что я понял намного больше, чем раньше, но я был благодарен за один только этот рассказ. На любого человека смотреть приятно, если он увлечен своим делом, если ему нравится заниматься чем-то искренне, но сейчас, когда о своем увлечении мне рассказывал именно Пауль, я чувствовал что-то неимоверно приятное и теплое. Какую-то мягкую, неподдельную радость за него и желание с ним этот момент его маленького триумфа разделить.       — Пробовать будем? — после короткого кивка, спрашиваю.       — Спрашиваешь, — нетерпеливо дернув плечами, отзывается Ландерс и возвращается к верстаку.       Он поднимает с пола брусок, который все-таки успел отпилить, и приподнимает стеклянную крышку камеры, располагая деревяшку по центру. Щелкнув кнопкой где-то сбоку, Пауль включает внутри сосуда светодиодную подсветку, а после садится на корточки возле верстака, скрываясь из поля моего зрения. Спустя пару мгновений слышу его голос:       — Рихард, выключи свет.       Поворачиваюсь назад и подхожу входной двери, клацнув рукой о выключатель. Лампы на потолке гаснут, и в полной темноте этого помещения видна лишь сама камера, рассеивающая по комнате свой голубоватый неоновый свет. Медленно подхожу ближе к верстаку, как Пауль снова подает голос, приглушенно комментируя свои действия:       — Так, подключаю вакуумный насос…       Тишину разрезает низкое и малоприятное гудение работающего насоса, а внутри емкости вспыхивает пока слабый, но вполне заметный туман. Пауль поднимается и спешно подходит ко мне, прижимаясь своим предплечьем к моему. Невольно смотрю на его лицо — настолько заинтересован и увлечен, что, скорее всего, вокруг себя не замечает ничего, кроме этой туманной камеры. Он опирается локтями о столешницу верстака и приближается к стеклянной поверхности крышки.       — Во-во, смотри! — встрепенувшись, парень вскидывает руку и мизинцем указывает на небольшую область на стеклянной крышке емкости.       Наклоняюсь, рассматривая — и правда, в неоновом тумане ярко прослеживался тонкий, как нитка, след, плавно оседающий на дне вместе с конденсатом. Поблизости замечаю еще пару таких следов, больше похожих на щупальца медузы, мягко скользящие сквозь гладь морской воды. Они подсвечивались, вспыхивая, и тут же исчезали, не оставляя за собой никакого следа. Зрелище и правда завораживающее — своим деликатным свечением и короткими, но яркими, переливами, этот сосуд даже напоминал лава-лампу чем-то.       — Ты видишь? — спрашивает Пауль шепотом почти на ухо.       Невольно поворачиваюсь к нему и встречаюсь с его цепким внимательным взглядом. Он уже давно не следил за тем, что происходит в тумане камеры, а смотрел на меня. Изучал, возможно, тоже ловил, как меняются эмоции на моем лице, прямо как исчезающие в неоновом конденсате следы частиц. Выдыхаю судорожно, не в силах сдержаться, и нетерпеливо облизываю губы. Пауль прикрывает глаза, закусывая щеку изнутри. Снова затаился, пытаясь принять верное решение. Мне тоже что-то не дает сделать первый шаг ему навстречу, поэтому я жду, когда же он наконец даст мне разрешение. Но он решает иначе — нервно поджав губы, Пауль отворачивается, устремляя свой взгляд на поверхность камеры.       С разочарованием повторяю его жест и принимаюсь рассматривать еле заметные пучки квантовых частиц в неоне, хотя мог бы сейчас рассматривать его яркие глаза. Однако в виде сосуда что-то меняется — он будто деформировался, принял другую форму. Рассмотрев его еще пару мгновений, я проговариваю задумчиво:       — Пауль, — зову, и получив в ответ приглушенное «м?», продолжаю: — Мне кажется, или крышка прогнулась?       — Где? — бормочет настороженно.       — Да вот же, смотри, — указываю пальцем на внушительную выпуклость на поверхности стекла.       Пауль бубнит что-то недовольное, поднимая с пола обрезок металлической трубки и кладет на камеру сверху, прямо в центре. Та на месте долго не задерживается и скатывается вниз, как с горки. Зачем-то Ландерс повторяет этот опыт, и уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но осекается. Прислушавшись, я замечаю тихий, почти незаметный треск, и сам уже хочу что-то сказать, но не успеваю — Пауль обхватывает меня за плечи и разворачивает спиной к верстаку. А под аккомпанемент оглушающего грохота и оседающих на пол осколков стекла он закрывает меня своим телом.       — Живой? — спрашивает тихо после секундного молчания.       Ошарашенно выпучив глаза, я торопливо возвращаюсь на место и смотрю на обеспокоенного лишь моей судьбой Ландерса. В его глазах плещется волнение, и он бегло осматривает мое лицо, когда мне его осматривать даже не приходится — замечаю две неглубоких царапины, рассекающих его лоб вдоль.       — Что ты сделал? — спрашиваю испуганно, обессиленно опуская плечи.       — Я ничего не делал, там, видимо, давление слишком сильное было, — отзывается как ни в чем не бывало и топает вырубать до сих пор гудящий насос.       — Пауль, я не об этом, — трясу головой раздосадованно, — Зачем меня собой закрыл, а сам не спрятался?       Парень простодушно пожимает плечами и отвечает:       — Интересно было.       — Чего тебе интересно? — сам не замечаю, как начинаю распаляться все сильнее, — Тебе осколки в лицо прилетели, ты мог ослепнуть, и на этот раз — навсегда!       — Ну, не ослеп же, — раздается его голос глухо, когда он сгибается, чтобы рассмотреть развороченную в хлам камеру.       — Блять, — накрываю ладонями лицо от бессилья, — Неужели ты этого совершенно не боишься?       Выходя из-за верстака, он следует мимо меня к одному из стеллажей и весело улыбается. Под его ногами хрустят мелкие осколки рассыпавшегося повсюду стекла, а я все больше и больше злюсь.       — А чего бояться-то? — разводит руками, — Я живучий, чего мне будет?       — Так, постой, — поймав мельтешащего по комнате Ландерса, обхватываю ладонями его плечи и заглядываю в спокойные синие глаза, — Да, я уже успел заметить, что ты удивительно живучий, особенно в условиях того пиздеца, который ты периодически творишь прямо тут своими же руками, — цежу слова четко, наблюдая, что в выражении лица Пауля что-то меняется, — У меня создается впечатление, что единственное, чего ты в этой жизни боишься — это я. Но даже несмотря на это, я в своем мнении остался неизменен — терять тебя так просто я не намерен, — за словами и интонациями следить устаю, практически переходя на крик, — И если что-то случится с твоей неугомонной жопой, а меня не будет рядом — я тебя, блять, из-под земли достану и своими же руками задушу! Ты меня услышал?       Опускаю руки, до этого клешнями сжимавшие предплечья Пауля, но взгляда не отвожу, сверля его раздраженно и обессиленно. Выразить свое волнение более емко не могу, хотя внутри все переворачивается и клокочет, не желая представлять, что бы было, пойди все чуть-чуть иначе. Пауль же смотрит на меня нечитаемо, но взгляд его вовсе не пустой. Такой эмоции на его лице я еще не наблюдал и хотел бы разгадать ее суть. Спустя мгновение мне кажется, что я напугал его — молчит слишком уж долго. Решаюсь перестать сдерживать невероятно сильное желание обнять его, и уже тяну руки к Паулю, как тот, опередив меня, укладывает обе ладони на мои щеки и рывком приближается. Его губы сминают мои в жадном поцелуе, а я замираю, не в силах привести эмоции и чувства в порядок.       Целует меня требовательно, не желая отдавать инициативу, и нетерпеливо прикусывает меня за нижнюю губу, требуя, чтобы я его впустил. Повинуюсь, распахивая рот и переплетая свой язык с его, а обеими руками притягиваю его к себе ближе за талию. Пауль же большими пальцами ласково поглаживает мои виски, целуя все грубее и напористее. От этого контраста, перепада от нежности к жадной настойчивости, зажигаюсь быстро, как бенгальский огонь. Приподнимаю края его футболки, касаясь руками напряженной горячей кожи на пояснице, и чувствую, как Пауль мелко подрагивает. Кажется, что эта дрожь передается и мне, когда он медленно ведет пальцами несмелую дорожку от моего лица по шее вниз. Скользит по кадыку, нащупывает бьющийся чуть ниже на запредельной скорости прерывистый пульс, очерчивает ключицы. Посасываю мягко его язык, а руками перебираюсь вниз, на ягодицы, и требовательно сжимаю. Он коротко стонет в поцелуй, разжигая огонь внизу моего живота еще сильнее. Требовать инициативы мне и не пришлось — он сам отдал ее мне, расслабляясь в моих руках, но продолжая жадно и податливо отвечать на поцелуй.       Чувствую, как его руки, продолжающие медленно следовать вниз, цепляются за ворот моей рубашки и расстегивают непослушными пальцами верхнюю пуговицу. Торопливо, будто от этого зависит вся его дальнейшая жизнь. Расстегнув три первых пуговицы, он невесомо скользит по открывшейся коже плеч, натыкаясь на прохладный металл цепочки, которую сам же мне подарил не так давно. Довольно улыбается в поцелуй, поглаживая подвеску подушечками пальцев. Я, не в силах сдерживаться больше, отпускаю его губы и перемещаюсь на гладкую кожу шеи, присасываясь новым жадным поцелуем. Пауль снова стонет — на этот раз протяжно, надрывно, просяще, и толкается бедрами мне навстречу, тоже выбивая из меня хриплый стон. Его пальцы продолжали не слушаться своего хозяина, то и дело запутываясь в полах моей рубашки, которую Пауль настойчиво пытался расстегнуть. Прочертив языком влажную дорожку от его шеи к впадинке между ключицами, я приподнял длинные края его футболки и переместил вмиг онемевшие руки на пояс его джинс. Пауль мой жест повторил, как только расстегнул рубашку до конца. Заставляет меня оторваться от его ключиц и снова простонать, когда запускает ладонь в расстегнутую ширинку и сжимает пальцами мой стояк.       — Иди ко мне, — шепчет, свободной ладонью касаясь моего подбородка и соединяя наши губы в новом поцелуе.       Расправившись с его ремнем, ответно обхватываю рукой его напряженный член. Через ткань белья скольжу медленно, тягуче, от чего Пауль не стонет, а уже поскуливает, не разрывая поцелуя. Забываю, как дышать, когда он, перестав ощупывать мои бедра, возвращается к члену и освобождает его от сковывающей ткани. Горячая кожа встречается к прохладным наэлектризованным воздухом, наполняющим эту комнату, и я нетерпеливо дергаю его белье на себя, так же выпуская его стояк. Терпеть надоело, и я рывком притягиваю Пауля за талию к себе ближе и обхватываю оба члена рукой. Медленно провожу рукой вниз, переставая мучить его губы поцелуем, но не отстраняюсь — прижимаюсь своим лбом к его, не отрывая взгляда от затуманенных синих глаз напротив.       — Рихард, — разливается жалобно мое имя на его губах, и я начинаю водить рукой быстрее, понимая его просьбу.       Наше хриплое учащенное дыхание перемешивается. Постепенно наращиваю темп, водя ладонью все быстрее и быстрее, и ловлю короткие судорожные выдохи Пауля губами. Ощущаю горячее прикосновение его руки к своей шее сзади — притягивает ближе, не давая возможности отстраниться, и в глаза мне заглядывает пьяно, затуманено. Кровь по моим венам гоняется с какой-то невероятной скоростью, и я буквально слышу, как отдается мое же сердцебиение у меня в висках. Губы пересыхают, когда я чувствую, как Пауль свободной ладонью накрывает мою с противоположной стороны и направляет, безмолвно требуя двигаться еще быстрее. Двигаем ладонями в унисон, задавая комфортный для обоих ритм. Пауль рвется ко мне, хочет прижаться еще ближе, еще теснее, будто это в принципе возможно. Своими стонами захлебывается, когда темп неконтролируемо начинает нарастать сам по себе. А все, на что сейчас способен я — лишь наблюдать за ним, смотреть на его невероятно прекрасное лицо, попутно пытаясь вспомнить, как дышать. Рывок за рывком, я чувствую, что мы оба на пределе, и лишь пара отрывистых движений — это напряжение сломается, взорвется, прямо как взлетевшая на воздух не так давно камера Вильсона. Наши стоны перемешиваются, и я уже перестаю понимать, то ли я шиплю сквозь тесно стиснутые зубы, то ли он жалобно скулит, не в силах насытиться. И тут его тело в судорогах ломается — Пауль распахивает губы шире, не в силах даже простонать от накрывшего с головой сильного оргазма. Смотреть на него не перестаю — мои глаза впитывают, отпечатывают в сознании каждую черточку, каждую морщинку на искаженном наслаждением лице. А ком внизу моего живота все растет и растет, пока его окончательно не разрывает, и я запрокидываю голову назад, хватая губами воздух. Оргазм разрезает мое тело, а Пауль снова приближается, ловя мои губы своими. Этот поцелуй на вкус совершенно иной — ленивый, медленный и такой желанный, что каждую его секунду хочется запечатлеть и пронести с собой до самого рая, чтобы разочаровать там всех ангелов в бессмысленности их существования.       Мягко отпустив мои губы, Пауль еле слышно выдыхает со смешком:       — Еще раз с днем рождения.       Посмеиваюсь в ответ хрипло, понимая, что теперь отказываюсь праздновать свои дни рождения, если они будут не такими.