Ты на любителя, а я тот любитель

            По всем канонам сегодняшнее утро должно было меня выбесить. Солнце вылезло из-за туч после долгого отсутствия и было сегодня по-особому жарким, даже агрессивным. С первых минут своего появления светило намекало, что день нам предстоит чуть менее жаркий, чем сама варка в адском котле вместе с кучкой грешников. Но ожидающаяся жара людей не пугала, а напротив — вполне устраивала. Никогда не пойму тех, кто искренне любит изнемогать на улице под палящими лучами — мазохисты, не иначе. Однако подобных любителей пыток огнем всегда было достаточно, сегодня это только нагляднее прослеживалось. Близились выходные, и все стремились поскорее собрать все свои манатки и свалить с семьями за город, лишь бы не прозябать на раскаленных улочках каменных джунглей. Конечно же, в этой агонии они были не одиноки, поэтому образовавшиеся с самого раннего утра пробки были более, чем объяснимы. До бара мне осталось ехать всего каких-то пару несчастных кварталов, но я стоял на загруженном перекрестке и слушал, как соседние машины ведут свою злобную перекличку клаксонами. Но, что удивительно, в моей голове нет и намека на раздражение.       Я вообще забыл, когда крайний раз ехал на работу, переполненный таким энтузиазмом. Казалось, что подобного не было даже тогда, когда я особо сильно горел барным делом и мечтал создать свой бар. Тогда для меня топливом ничего кроме энтузиазма и не служило — денег платили мало, сил было примерно нихуя из-за моего ебнутого графика, зато интереса и вовлеченности хоть жопой жуй. Позже весь запал стал на нет сходить, со временем я вообще жутко выгорел и на работу приезжал скорее на автомате, даже ночевать не всегда уезжал. Бар работал преимущественно по ночам, и мне проще было выйти на смену вместо кого-то из барменов и мутить до утра «Маргариты», чем ехать в пустую холодную квартиру. Даже когда со временем люди дико подбешивать начинали — в обществе все равно проще было, как мне казалось. Ты не один, вокруг тебя постоянно кто-то вертится. Пусть и через силу, но ты с кем-то общаешься, и этого, как я предполагал, достаточно, чтобы не чувствовать себя одиноким.       Хотя, последнюю неделю это чувство меня посещать перестало. И по пути в бар мной руководил далеко не энтузиазм или желание забыться. Как бы сопливо это не звучало, но мое утро, все такое же рутинное и монотонное, приобретало иные цвета и оттенки, когда я вспоминал, что на работе увижусь с Паулем. После всего, что произошло, он из моей жизни не просто не исчез, а напротив — закрепился вполне уверенно на самых лидирующих позициях. Ландерс просто был рядом, и одного его существования было достаточно, чтобы развеивать все нависающие над моей головой грозовые тучи. Мы привыкали, приспосабливались, изучали, ощущая себя в этом более, чем комфортно. Не знаю, отношения это или нет — мы не обговаривали ничего подобного, и все то, что мы сейчас переживали, началось с нашего обоюдного негласного согласия. Пауль шутил, что после произошедшего между нами я, как порядочный человек, просто обязан сделать ему предложение. Я смеялся в ответ, хотя в голове уже прикидывал, когда будет уместнее предложить ему переехать ко мне из этой его каморки над мастерской.       Говорить кому-то о завязавшихся между нами отношениях мы нужным пока не считали — зачем это нужно, когда нам и так хорошо? Да и нет уверенности в том, что это все кого-то реально интересует. Эрин и Олли сами «в ударе нежных чувств» пребывают и чужие метаморфозы их вряд ли волнуют. Шнайдеру и Флаке на это похуй примерно так же, как и на таяние ледников Антарктики. Возможно, мало-мальский интерес к этому может проявить Тилль — и то, как к хорошей возможности отпустить пару пошлых и смешных только ему одному шуточек. Мы с Паулем буквально ощущали, как наше окружение нас принимает, но продолжали прятаться, как парочка влюбленных школьников. Иногда это казалось забавной и до зубного скрежета приторно-романтичной игрой — целоваться украдкой, зажиматься где-то тайком, уличать моменты, чтобы просто дотронуться друг до друга. Но бывали моменты, когда это настораживало — бывало, Пауль отходил от меня на пару шагов назад, лишь бы не вызвать подозрений, или несколько раз оглядывался в наглухо закрытом помещении моего кабинета, прежде чем приблизится и обнять. Вроде бы, мило, но в то же время странно — неужели он до сих пор сомневается, только мне ничего не говорит? Часто эти мысли меня одолевали, но быстро рассеивались, стоило Паулю заглянуть мне в глаза и улыбнуться.       Он имел надо мной поистине сильную и неконтролируемую власть, наличие и мощь которой вряд ли осознавал. Иначе бы он понимал, насколько сложно день за днем мне становится держать себя в руках рядом с ним. То, что произошло между нами несколько дней назад в мастерской больше не повторялось, и как бы мне не хотелось продолжения, я всеми силами старался на Пауля не давить. Все шло своим чередом, размеренно и спокойно — торопиться нам все равно некуда. Но с каждым днем я пугал самого себя все больше и больше — неужели у меня и правда ни капли выдержки нет? Моя реакция на каждый его жест или взгляд будто ударяла наотмашь своей резкостью, порывистостью и силой. Я просто отказываюсь верить, что был таким и раньше — желание, отдаленно схожее с этими ощущениями, крайний раз я испытывал еще в школе. Тогда это было хоть как-то обусловлено — возрастом, гормонами, переполняющей энергией. Мысли только вокруг секса в том возрасте и крутятся, открывая в тебе поразительную изобретательность — я тогда за день мог успеть раз пять-шесть потрахаться, и не всегда с одним и тем же человеком. Сейчас же что происходит? Мало того, что это чувство появилось в моей жизни в тот момент, когда все, чего мне хотелось — наконец выспаться и понять, нахуя вообще я эту бренную землю своими ногами топчу, так еще и ощущалось это в разы сильнее и острее, будто ту мою школьную озабоченность выкрутили на максимум. Не знаю, во мне ли дело, или все-таки в Пауле, но сдерживаться и правда уже становилось невозможно. Ну, или этот чертенок нарочно меня испытывал, соблазняя с каждым днем все изощреннее.       Сворачивая во двор за баром и выезжая наконец из этой ебучей пробки, я уже машинально кидаю взгляд на выросшее вдалеке здание мастерской. Улыбка на лице расцветает автоматически, когда я вижу на крыльце здания Ландерса. Сидит на ступеньках, явно чем-то занятый, судя по крупной странного вида железяке и молотку в руках. Мою машину тоже издалека замечает, начиная неотрывно наблюдать, хотя и старается усиленно делать вид, что увлечен своим занятием. Уже представляю, как в его глазах зажигаются веселые живые огоньки, губы чуть подрагивают от еле сдерживаемой улыбки, а на веснушчатых щеках проступает легкий румянец. Образ этот настолько уютный и нежный, что даже странно, как он может принадлежать тому пацану, которого я успел узнать в первые месяцы знакомства. Это тот самый Пауль, который может послать нахуй миллионом разных словесных вариаций; тот Пауль, который при мне огромным топором разрубал цельный массив дуба для колонны в лаунж-зону; и тот Пауль, который совсем недавно поругался с Флаке, обсуждая, на каком припое легче работать. Я понимаю, что все это — ебучие предрассудки, но осознание того, что этот сильный и уверенный человек при мне краснел и смущался, отдавалось чем-то приятным внутри и заставляло тянуться к нему все сильнее.       Припарковавшись, выбираюсь из машины и тут же слышу насмешливое:       — Опаздываете, герр Рихард, — звонкий голос раздается за моей спиной, и я ощущаю, как от одного этого отзвука на душе становится теплее, — или вы еще одного пешехода сбили, типа меня?       Поворачиваюсь к Паулю, не сдерживая мягкой улыбки. Он смотрит мне в глаза, жмурясь от яркого утреннего солнца и ждет моего ответа. Медленно иду в его сторону, отзываясь:       — Нет, других таких заноз в заднице на скейтах я пока не встречал. А если бы встретил — обязательно бы сбил, чтобы ты остался единственным в своем роде, — от моего ответа весело смеется, наблюдая, как я приближаюсь к нему. Стоит мне подойти почти вплотную, как Пауль опускает взгляд, заставляя меня вновь растянуть губы в улыбке, — Меня ждешь?       — В том числе, — бросает коротко, снова заглядывая мне в глаза.       Взгляд синих глаз расслаблен и спокоен — поймав его, понимаю, что оторваться попросту не могу, будто он приковал, заставил смотреть только на него. Нижнюю губу прикусывает, слабо проводя зубами вдоль, а после — улыбается хитро, выжидая. Опять играет со мной, гаденыш. Эти мягкие улыбающиеся губы хочется поскорее подчинить, смять в поцелуе. И сдерживать себя просто не вижу смысла. Оглянувшись пару раз вокруг по привычке и не найдя сторонних наблюдателей, я наклоняюсь ближе к Паулю и ловлю его короткий смешок губами.       Целовались мы в последние дни достаточно, но унимать свой каждый раз ускоряющийся до немыслимых скоростей сердечный ритм я до сих пор научиться не в силах. Когда тихий смех Пауля тонет в поцелуе, он обводит языком мою верхнюю губу и чуть выпрямляется, чтобы быть ближе. Я замираю, слушая его прерывающееся дыхание и пытаясь усмирить свое. Поцелуй наш медленный и ласковый настолько, что если бы не наша общая на двоих мягкая дрожь и переплетающиеся все плотнее языки — он выглядел бы почти целомудренным. В такие моменты я даже не боюсь, что нас застукают — это первый наш поцелуй за сегодня, и я никому не позволю его прервать. Такие приветствия мне нравятся — когда Пауль отбрасывает все свои сомнения и целует меня вот так, отстраняясь и возвращаясь снова. Оторвавшись, он смешливо смотрит мне в глаза и проговаривает шепотом прямо мне в губы:       — Дождался.       Смеюсь, представляя несколько карикатурную картину — Ландерс, грустно вздыхая и утирая скупые слезы белым платочком, сидит на этих самых ступеньках и ждет своего принца на черном седане, то есть, меня. Обхожу его и присаживаюсь рядом, спрашивая:       — Чем занят?       Проводив меня краем глаза, он поднимает валяющийся чуть поодаль увесистый молоток и свое странное сооружение, состоящее из полого металлического цилиндра и приваренной сверху пластины.       — Металлургией в ведре! — отзывается радостно, показательно ударяя молотком сверху по пластине, — Прикинь, нашел вчера три ящика латунных кранов…       — Интересно, где же ты их нашел, — задумчиво-насмешливо проговариваю, заставляя Пауля закатить глаза.       — Не надо тут намекать, они ко мне попали вполне законно, — отмахивается, продолжая несильно стучать молотком по пластине, — Надыбал у кореша одного года полтора назад. Он на строительной базе работает — они списали, а я забрал, они все равно бы на свалку пошли. Подумал, пригодятся рано или поздно.       — Получается, пригодились?       — Ну, получается, да. Решил их переплавить, — поворачивается ко мне — снова замечаю в его взгляде те самые живые, вовлеченные огни, — и наделать тебе в бар фурнитуры всякой — ручки дверные там, плафоны, прочую хуету. Пиздато получиться должно — если латунь правильно переплавить, можно бронзу получить.       Хмурюсь, слушая его размышления. Когда Пауль так расслабленно рассказывает о подобном, и впрямь складывается ощущение, что такие его идеи в исполнении и правда элементарны. Иногда кажется, что он любое, даже самое сложное дело, может обрисовать так, что оно проблемой пяти минут предстанет. Отмахиваюсь от мысли, что из Ландерса вышел бы хороший маркетолог или дипломат, произношу:       — Звучит сложновато, — наблюдаю, как тот осматривает с трудом поддающуюся выпрямлению пластину, — Ты уверен, что получится?       — Я все рассчитал, — откликается уверенно, — Латунь плавится при девятистах градусах где-то. При нижнем значении плавления латуни начинает плавится бронза — еще где-то пару сотен градусов накинуть надо будет. Благо, у меня есть, чем, — перечисляет монотонно, а я тем временем радуюсь, что он не видит моего тупого выражения лица, — Там самое сложное — шаблоны замутить, но с этим я тоже разберусь, — простодушно качает головой.       — Ну окей, а как тебе в этом баллон от огнетушителя с приваренным листом железа поможет?       — Это ведро для плавки. Так вышло, что я вчера с его участием чуть пожар не устроил.       Я, конечно, этому нисколько не удивляюсь, но смотреть на него без укора просто не могу.       — Так вышло? — переспрашиваю с обессиленным выдохом.       Поймав мой взгляд, Пауль недовольно поджимает губы, дополняя:       — Ну, во-первых, у меня загорелась базальтовая вата, которая не горит, как правило, — услышав это, ухмыляюсь. Как это в стиле Пауля — поджечь то, что гореть и не должно, — и во-вторых, я вчера нам чуть всю мастерскую не закоптил, потому что ведро изнутри прогорать начало, а сама латунь не плавилась нихуя, — вновь ударяя по импровизированной плавильне молотком, он вздыхает: — Вот, чиню теперь.       — Даже спрашивать не хочу, как так получилось, — бормочу тихо себе под нос.       — Да что ж ты обо мне такого хуевого мнения? — шутливо возмущается, кидая на меня свой яркий взгляд, — Оно до меня было сломанное — вот, пластина ко дну нихуя не прилегает. Я ее выпрямить пытаюсь, — ударив по пластине еще пару раз, Пауль восклицает эмоционально: — Да блять! Я с одной стороны бью — она с другой синусоиду пускает. Как ее выпрямлять?       Опять поворачивается ко мне, словно ждет совета. Теряюсь, не зная, что ему ответить — вообще сомневаюсь, что могу ему что-то порекомендовать в этом плане. На самом деле, при более близком общении с Паулем я понял, что настолько умных людей, как он, я раньше не встречал. Количество информации в его голове просто невероятно. Большая ее часть, конечно, перепутана и затеряна среди прочего бессмысленного хлама, но ее однозначно дохуя.       — Нагревать не пробовал? — пожимаю плечами и проговариваю единственное, что могу предположить.       Пару мгновений смотрит на меня нечитаемо — даже кажется, что он сейчас рассмеется моей глупости, но вскоре он кивает, поднимаясь с места. Проходя мимо меня в мастерскую, он бегло касается пальцами моего плеча, проговаривая тихое «а это идея», и скрывается в дверях. Удивленный тем, что действительно смог что-то ему посоветовать, провожаю взглядом этот красноволосый вечный двигатель и остаюсь ждать его возвращения.       Опять настороженно смотрю на здание бара. Невольно ловлю себя на мысли, что буквально кожей ощущаю чье-то присутствие. Эта мысль настигает меня сиюминутно и очень резко, отчего я машинально принимаюсь озираться. Быть застуканным я не боюсь, конечно, но это явно будет неприятно Паулю. Дверь сверлю чуть ли не звериным взглядом — так и вижу, как из бара выходят либо Олли и Эрин на очередной совместный променад, либо Дана в компании своего лучшего друга айкоса. Вся привычная тишина и малолюдность этого дворика вдруг стали казаться нереальными и напускными, захотелось спрятаться. Где и зачем — понять совершенно не могу.       За моей спиной раздается дверной хлопок и приближающиеся торопливые шаги. Спустя мгновение моего плеча вновь касаются теплые тонкие пальцы и на ступеньку, на свое прежнее место, опускается Пауль.       — Сейчас попробуем, — бормочет задумчиво, перехватывая в руке газовую горелку.       Постепенно разогревая пластину огнем горелки, он снова принимается стучать по ней молотком, стараясь распрямить. Увлеченно и настойчиво, будто меня рядом вовсе нет. Я бы мог подумать, что он действительно забыл о моем присутствии, но изредка Пауль все-таки кидал мне через плечо какие-то короткие бессмысленные реплики. Вздыхаю, не замечая, насколько шумным выходит этот вздох.       — Чего ты? — реагирует на это Ландерс, не прекращая стучать молотком по листу железа.       Качнув головой, мимолетно жалею, что не сдержался, но отзываюсь и растягиваю губы в ленивой улыбке:       — Думаю, что мне нужно сделать, чтобы ты забыл про эту железяку и молоток и наконец обратил на меня внимание.       — Это киянка, — глупо и почти бездумно поправляет, после чего невольно ведет плечами, понимая, какую хуйню сморозил.       — Да мне похуй, что это, Пауль, — ухмыляюсь, наблюдая, как он опять поворачивается ко мне и немного виновато улыбается, — Мы и так нечасто наедине остаемся. Того гляди, сейчас мои из бара или твои из мастерской вылезут, ты снова от меня отшатнешься и еще пару часов будешь бояться ко мне подойти, — замечаю, как моя претензия из шутливой начинает перерастать в настоящую, — А сейчас, например, никого рядом нет, зато есть кусок металла и, уж извините, киянка.       Пауль коротко смеется, и смешок его выходит несколько нервным. Он откладывает свое прежнее занятие в сторону и придвигается ко мне ближе. Мысленно хочу самому себе по лицу вмазать — сколько раз говорил себе не давить на Пауля, давать привыкнуть, а сам веду себя так нетерпеливо. Пусть мое недовольство довольно пассивно выражается, но оно все равно есть. Я жадно требовал к себе внимания, как маленький ребенок, хотя, по сути, права на это не имел.       — Бля, прости, — Ландерс легко касается пальцами моего запястья, — До сих пор освоиться не могу, будто это все не со мной происходит. Если бы мне полгода назад сказали, что такой человек, как ты, на меня внимание обратит, я бы не поверил ни за что, — говорит с такой щемящей искренностью, что я затихаю, не желая перебить его даже случайно, — Ты же мне понравился сразу. Чуть на машине меня не переехал, но все равно понравился. В больницу меня порывался отвезти, хотя сам выглядел так, будто в срочной помощи специалистов нуждался, — не может сдержать тихого смеха, и я подхватываю его улыбку, — И когда сейчас все развивается именно так — мне удивительно, что ты все еще во мне заинтересован. Почему именно я?       Вопрос риторический, я понимаю это. Да и ответа на этот вопрос все равно нет, кроме того, что он тоже понравился мне моментально. Тогда я не мог сформулировать этого впечатления именно таким образом, но отрицать факта, что Пауль меня чем-то невероятно зацепил, невозможно. С самого начала я замечал, что в комнате, заполненной разными людьми, мой взгляд цеплялся именно за него, или в какофонии уличного гвалта я всегда мог различить его голос. Долго я списывал это на особенность самого Ландерса — такой человек, как он, не может не привлекать внимание. Но когда весь твой интерес направлен лишь в одного, пускай и такого яркого, человека, то ответ тут вполне очевиден.       Но еще больше меня удивило то, что вызвал в Пауле ответный интерес. Нет, я знаю, что могу быть привлекательным — умею разговаривать так, чтобы мой собеседник таял от каждого слова, знаю, как улыбнуться или посмотреть, чтобы произвести нужное впечатление. Я даже знаю, какой парфюм мне больше всего подходит и в каких брюках моя задница смотрится максимально выигрышно. Именно поэтому я и удивлен — тогда я никому понравится и не хотел. Невыспавшийся, хмурый, осунувшийся и промокший насквозь под апрельским ливнем, я был одет в первые попавшиеся шмотки и наверняка больше походил на дворового кота у помойки, чем на мало-мальски привлекательного человека. И во всем этом великолепии я все равно запал Паулю в душу — ему понравился именно я, а не созданный мной образ, и от понимания этого мое сердце пропустило несколько ударов.       Уже хочу приблизиться и оставить на его щеке мимолетный поцелуй, как слышу приближающийся скрип шин по сухому пыльному асфальту. Его сопровождает грохот, похожий на звон гаек в жестяном корыте, и я невольно поворачиваюсь на звук. К мастерской приближается синий полуразваленный фургон, привычно громогласно и стремительно, что странно, как настолько допотопная машина вообще в состоянии развивать скорость свыше одной лошадиной силы. Пауль вздыхает, отсаживаясь, и нехотя поднимает со ступеньки ранее отложенный молоток.       Из припарковавшегося чуть поодаль фургона резво вылезает Шнайдер, на ходу кидая в нашу сторону:       — Вы чего тут? Друг друга караулите? — закрыв дверь машины на ключ, он подходит ближе к нам, бегло здороваясь, и тут же обращает внимание на то, чем занят Пауль, — Ого, плавильню чинишь?       — Ага, — блекло произносит, даже взгляда на своего друга не поднимая, — Вчера ее разогрел, а она дымить начала, вон, как Рихард на перекуре, — кивает в мою сторону, отчего мои брови ползут вверх, а Крис мягко смеется, — Оказалось, там основание до дна не достает. Да и швы смотри какие.       Нахмурившись, Шнайдер забирает из его рук плавильню и рассматривает. Даже я издалека замечаю неаккуратные пузырящиеся следы сварки у дна.       — Нихуя себе, это кто так варил-то? — бубнит себе под нос удивленно, вздрагивая после того, как Пауль отвечает на его вопрос коротким малоэмоциональным «ты», — Схуяли я?       — Ну, чтобы я так варил — мне надо обе руки потерять, — после этой реплики Пауля кучерявый недовольно цокает, — а Флаке все равно этим заниматься бы не стал. Да и помню я, что ты тогда с этим огнетушителем носился.       Прикрываю глаза, подавляя легкое удивление — чего я еще мог от них ждать? У этих самоделкиных даже плавильня сделана из остатков огнетушителя, и это настолько предсказуемо, что сил на какие-то дополнительные вопросы и ремарки попросту не нахожу. Лишь продолжаю смотреть на придирчиво изучающего следы сварки Шнайдера и пытаюсь предположить, на что мозги этих людей способны еще, кроме этого.       — Ладно, допустим, варил и правда я, — Кристоф возвращает конструкцию Паулю, — Хотя, странно это — ты же у нас, вроде бы, главный эксперт по огнетушителям, — Ландерс смотрит на товарища вопросительно, и тот, не скрывая ехидства, продолжает: — Ну, не меня же историчка до конца обучения ненавидела за то, что я в 9 классе в ее кабинете огнетушитель распылил.       Не могу сдержаться и насмешливо присвистываю. Пауль же стреляет в мою сторону беглым взглядом и принимается оправдываться — кажется, что в первую очередь именно передо мной:       — Я это делал не один — это во-первых, — говорит, потупив взгляд, а Крис, довольный произведенным эффектом, складывает руки на груди, — А во-вторых — не настолько уж дохуя я там этого огнетушителя разбрызгал. Это для дела надо было.       — Для какого дела? — спрашиваю, не в силах сдержаться.       Пауль будто бы отвечать и не планирует, но за него это делает Шнайдер:       — Дело так было, Рихард, — пускается тот в воспоминания, — Нравилась ему одна девчонка с параллели, Луиза. Целый год слюни по ней пускал, а она внимания не обращала, — смотрю на притихшего Ландерса — тот насупился и стоически молчал, даже взгляда на нас не поднимая, — У него план созрел — попросил нас с Флаке их в кабинете закрыть. Типа, они наедине побудут и у них общение завяжется. Ну, нам не сложно, мы заперли, под дверью сидели. Но долго ждать нам не пришлось — минут через десять из класса вопли послышались. Открываем, а эти там стоят оба злобные и в пене.       Пытаюсь представить в воображении эту картину, игнорируя загоревшийся в солнечном сплетении легкий огонек ревности. Блять, правда? Я ревную его к девочке, которая нравилась ему в школе? Сам себя узнать не могу — раньше я особо ревнивым себе не казался.       — И как? Помогло? — участливо интересуюсь, поглядывая на все еще молчащего настырно Пауля.       — По идее — да, — снова отвечает за друга Крис, — Почему-то, Пауль ей начал нравится после этой пенной вечеринки, — смеется по-доброму, не замечая, насколько его друг напряжен, — а она ему, наоборот, разонравилась. Резко, как отрезало.       Наигранно-небрежно улыбаюсь, не прекращая наблюдать за Ландерсом по левую руку от меня. Тот продолжает игнорировать все вокруг, двигается скованно, снова ударяя молотком по плавильне — выходит чуть громче и рванее, чем до этого. Сам чувствую себя как-то неспокойно, будто прямо над нами нависла какая-то угроза.       — Кстати, я же с ней недавно виделся, — внезапно восклицает Крис, всплескивая рукой.       — С кем? — наконец отзывается Ландерс, продолжая стучать киянкой по железу.       — С Луизой, — Шнайдер шарит по карманам, что-то ища. В моей голове мелькает едкая насмешка, что он принес эту Луизу с собой в кармане, — Про тебя спрашивала, даже номерок оставила. Дать?       Достав наконец из кармана телефон, он трясет им перед носом Пауля, чем заставляет его хмуриться все сильнее. Мне лишь надеяться остается, что мое лицо остается таким же расслабленным, каким я хотел бы его сделать. Наверняка выходит паршиво — внезапно даже для меня самого взыгравшая злоба явно на лице отражается и вскоре перевалит через край, стоит мне посидеть тут еще немного и попредставлять рядом с Паулем кого угодно, но не меня. Поэтому я резким движением поднимаюсь с места, намереваясь поскорее скрыться за дверьми своего кабинета. Оборачиваюсь и кидаю через плечо, стараясь говорить как можно беспечнее:       — Засиделся я с вами что-то, пойду. Работать пора.       Шнайдер, продолжающий копаться в телефоне, очевидно, выискивая номер той самой Луизы, бормочет короткое «ага, давай». Пауль же ничего не отвечает, лишь заглядывает мне в глаза растерянно и внимательно одновременно. Чувствую этот взгляд на себе до тех пор, пока дверь бара не захлопывается за моей спиной.       Радуюсь, что по пути до кабинета меня никто не перехватил своими добрыми приветствиями или глупыми дружескими вопросами, мешая этим поскорее оказаться в одиночестве. Почему так бешусь и на кого обижаюсь, понять не могу. Кажется, чем больше я распаляюсь от мысли, что Паулю будет лучше с кем-то, кроме меня, тем сильнее злюсь на самого себя за эти незваные эмоции. Запираю дверь кабинета на ключ изнутри, лишь бы никто не потревожил меня в моем маразме. Ревность — это максимально глупо, в особенности по отношению к человеку, которого ты выбрал сам. Это умножает ноль на ноль, обесценивая твой же собственный выбор. А уж то, что произошло только что, вообще повода задуматься о подобном у меня вызвать не могло — старая школьная влюбленность, интерес к которой он потерял так же быстро, как и приобрел. Есть ли у меня повод ревновать? Нет, но я кипел, да так сильно, что самому жутковато.       Опускаюсь в кресло за рабочим столом, прикрывая глаза. Почти истерически смеюсь, когда в голове мимолетно проносится старая и, как мне казалось, давно забытая мысль — «я ему не подхожу». Совсем недавно я пытался выгнать подобные идеи из головы Пауля, хотя, как оказалось, сам от них до конца не избавился. И суть тут совершенно не в том, что мы абсолютно разные, а в том, что мы ни разу не обсуждали вопрос отношений. Нам только недавно удалось решить, что мы действительно хотим попробовать, и поэтому эта тема казалась нам несущественной, условно обозначенной, пусть номинального «мы встречаемся» никто и не озвучивал. И именно сейчас меня по голове ударило обухом из различных необговоренных вопросов, которые ошарашили меня тем, насколько они важны и насколько простодушно мы их пропустили. Уверен ли Пауль во мне на все сто? Настроен ли он сам достаточно серьезно? Вдруг его вообще больше девушки интересуют.       Как бы это красиво выглядело — каноничная хорошая девочка, скромная и милая, и обаятельный, харизматичный распиздяй рядом с ней. Такая ему и нужна. В милом платье и светлыми косами длинных волос. С небольшой грудью и скромной улыбкой на пухлых губах. С тонкими длинными пальчиками и нежным маникюром, мягко сжимающимся тисками на его плечах. С тихим мелодичным голосом, которым она будет говорить только о нем и упоминать его имя в разговоре с трогательной приставкой «мой». Я на этот образ мало походил. Тогда ему точно не придется прятаться, свыкаться с моими перепадами настроения, которые принято называть «характером», подстраиваться под мой, иногда дикий, ритм жизни и искать точки соприкосновения. Его «ты же мне понравился сразу» — лишь мимолетное впечатление, которое может смазаться в любой момент. Пауль наверняка умеет нравится девушкам, таких, как он и правда любят — веселых, простых, до очаровательного нелепых. А сам Ландерс… Я ведь даже не спрашивал, какая у него ориентация. Понятно, что против отношений с мужчинами он мало что имеет, но вдруг он и по девушкам тоже?       Боже, мысли скачут с одной на другую и больше напоминают бред сумасшедшего. Успокаиваю себя, что это все потому, что я давненько не курил. Никотин всегда мысли магическим образом в порядок приводит. Разворачиваюсь на кресле к окну, распахивая его настежь, и достаю из кармана пачку сигарет. Во двор идти совершенно не хочется — это будет избавлением от моего добровольного заточения. Да и, судя по приглушенно доносящемуся до меня металлическому стуку понимаю, что Пауль все еще там. Пересекаться с ним пока не хочется — думаю, произошедшее повесило между нами вполне ощутимый знак вопроса, который обоим надо обдумать. Забавно, как все может перевернуться из-за какой-то глупости, нелепой истории из детства. Хочу закрыть глаза, вдыхая едкий сигаретный дым, как вздрагиваю от раскатов все еще невероятно веселого голоса Шнайдера. Звучит так отчетливо и громко, что даже кажется, будто он разговаривает не на улице, а у меня в кабинете.       — Слушай, а Андреа?       — Какая нахуй Андреа? — бесцветно переспрашивает Пауль. Буквально вижу перед глазами его напряженное лицо с обострившимися чертами.       — Ну, та, с которой ты в феврале мутить начинал, — отзывается Кристоф. Голос его звучит настолько похуистично, что я почти возмущаюсь — ведь в моих легких застревает ледяной воздух только от одного этого вопроса, — Ты же ее тогда даже в мастерскую с собой приводил. Я думал, у вас серьезно.       Паулю нравятся девушки. То есть, потенциально у него есть выбор между мной и вполне законными и приемлемыми в обществе отношениями с какой-нибудь красоткой.       — Не серьезно, как видишь, — голос Пауля звучит сухо настолько, что я еле различаю его в шелесте засушливого летнего ветра.       — Да блять, я тебя иногда не понимаю, — возмущается Шнайдер, — Хотя, девушек, которым ты нравишься, я тоже не понимаю. По тебе половина подружек моей Ульрики не только слюной истекает, а ты все по Маркусу убиваешься. Сколько лет-то прошло уже? — на этот вопрос Пауль не отвечает, продолжая стучать молотком по железной пластине, а я так хочу услышать его ответ. Шнайдер же настырно продолжает: — Ты бы мог попробовать с Эрин, пока ее Оливер не перехватил. Мне казалось, она в твоем вкусе.       Прервав наконец свое молчание, Пауль задумчиво поговаривает немногословное:       — В моем.       Замираю, услышав это. Снова воспроизвожу в голове образ девушки, которая могла прийтись ему по вкусу, и в груди жжет непрошенная ревность. Ты не имеешь права его ревновать, Рихард, успокойся.       — И в чем дело тогда? — не заканчивает восклицать Шнайдер, — Нахуя динамишь девчонок, которые тебе тоже нравятся?       — Блять, Крис, отъебись, а, — мрачно отзывается Пауль, — Не твое дело.       Склоняю голову, не желая даже думать о чем-то. Становится противно от самого себя — то ли от того, что я только что подслушал чужой разговор, то ли от того, какие мысли я сейчас вообще в своей голове допускаю. Тянусь закрыть окно поскорее, лишь бы оторвать самого же себя от продолжения этой содержательной беседы, но вскоре понимаю, что его не предвидится — с улицы раздается резкий хлопок железной двери мастерской и последующий недовольный бубнеж Криса.       Моя максимально надуманная и глупая обида вдруг приобретает вполне различимые черты. И обижаюсь я в первую очередь именно на себя. За то, что не поговорил с ним нормально, что не дал выбора и что так по-идиотски сильно ревновал. Да, я именно ревновал Пауля ко всем тем девушкам, которые, по словам Шнайдера, «не только слюнями по нему истекают». Я ревновал к Маркусу, которого он все еще не мог отпустить. Я ревновал даже к Эрин, которая просто оказалась в его вкусе. Все прекрасно знают, что ревность — это недоверие, и да, я не доверял.       Но не Паулю, а себе и всем тем людям, которые были вокруг него.

***

      День перетекал вязко, как смола, заполняя собой все пространство вокруг и обволакивая своими липкими лапами. Я тонул в нем, не имея возможности выбраться, да и не хотелось мне из нее вылезать. Во-первых, чем больше рыпаешься — тем сильнее тонешь, а во-вторых, мне казалось, что скрывшись, я сделаю все проще и наконец-то успокоюсь. Если спокойствие мне вообще присуще, как состояние.       Весь день я отшельником скрывался в своем кабинете. Как на иголках, нервно барабанил пальцами по столешнице и подскакивал на жопе от каждого стука в дверь. А было их немало — дверь я так и не открыл. Телефон тоже от уведомлений разрывался, которые я настойчиво игнорировал. Не в силах отреагировать иначе, я лишь стрелял ледяным взглядом в сторону дверного проема, когда слышал несколько ударов по деревянной поверхности и сопровождающий их взволнованный голос. Эрин удача не улыбнулась, Оливеру я тоже не открыл. Мне показалось, что даже Пауль пытался до меня достучаться, но я быстро отмахнулся от этой идеи. Вряд ли он захотел бы говорить со мной сейчас.       И вот так, просидев истуканом почти весь день, изредка прерываясь от своих треволнений на покурить, я решил вылезти на огонек из кабинета и показать свой нос в зал. И не потому, что соскучился по обществу или наконец почувствовал укол совести, нет, нихуя. Мне просто кофе захотелось, покрепче и погорячее. Специально дождался, пока все уйдут оттуда, чтобы выползти из своего пристанища. Делал я так крайний раз еще в детстве — ждал, пока на кухне никого не будет, ни отчима, ни матери, ни моих братьев и сестер, чтобы банально поесть. В одиночестве, без бесконечных глупых вопросов и нравоучений, желания слушать которые у меня не было никогда. Сейчас я в примерно такой же ситуации находился. Пересекаться с кем-то, выслушивать, формулировать ответ на каждую реплику казалось мне чем-то подобным пытке. Поэтому, дождавшись относительной тишины, я покинул свой кабинет, решившись получить свою дозу кофеина.       Пока варю себе кофе, невольно задумываюсь, куда все могли разойтись. Нет, мне не интересно, где они — просто хочется занять свой мозг чем-то, помимо тех мыслей, которые последние несколько часов крутились на одном месте. Олли наверняка у Эрин в кабинете — с каждым днем они сближались все сильнее и все больше становились похожи на стереотипную влюбленную парочку из ситкомов. Наблюдать за ними делалось невероятно сложно, а я все удивлялся, сколько же всего до этого я не знал о своих лучших друзьях. Например, я не предполагал, что Оливер такой романтик, и уж точно не мог представить, что Эрин может быть такой мягкой и ласковой. Даже завидно — так у них все просто, как кажется со стороны. Никаких предрассудков и сомнений, одни лишь радость и счастье от долгожданного воссоединения. Мне бы так.       Где остальные тоже задумываться не приходилось. Грохота со второго этажа не доносилось, значит ремонтников нет. В связи с произошедшим ремонт, естественно, пришлось приостановить, хотя ребята все равно умудрялись находить какие-то дела, поэтому периодически наведывались с визитами и новыми идеями по отделке. Посвящать их в новости с деньгами я не особо хотел — это не их дело, да они и не лезли. Понимали, что материалов нет по вполне весомым поводам, и им этого было достаточно. Я мог бы рассказать это Паулю, ему доверять я точно могу. Но вот незадача, я — долбаеб, который более элементарных вещей рассказать ему не додумался, о чем мы говорим вообще.       Еще раз дергано озираюсь, осматривая помещение главного зала, прежде чем взять свою чашку с кофе и вернуться к себе в кабинет. Мое рабочее место сейчас воспринималось не иначе, чем пристанище, скрывающее от любопытных глаз и дающее подумать наедине с самим собой. Пусть компания самого себя в последнее время меня только удручала, но именно сегодня она была мне необходима. Коридор миную быстро, лишь бы ни с кем не пересечься, но замираю на пороге, стоит мне просто приоткрыть дверь. В кресле напротив моего письменного стола сидела Дана. А я даже успел забыть про ее существование. Услышав звук открывшейся двери, она оборачивается, смотрит мне в глаза и как-то по-доброму улыбается, отчего я немного мешкаюсь — не думал, что она может быть в каком-то другом настроении, помимо игриво-блядского. Состряпав невозмутимое ебало, я прохожу вглубь своего кабинета, не глядя на моего внезапного визитера, и произношу на ходу:       — Не знал, что ты на работе сегодня.       Опускаюсь в свое кресло, делая глоток из чашки кофе, и бегло смотрю на девушку напротив исподлобья. Она даже одета сегодня как-то непривычно — просто джинсы, просто блузка, хотя обычно ее выбор одежды заставлял меня задуматься, что производители этих тряпок явно экономят на ткани для своих изделий. Дана продолжала смотреть на меня без намека на привычную пошлость и молчать, чем вынуждала меня заговорить снова.       — Зачем зашла?       — Поговорить хотела, — склоняет голову набок, — Ты в последнее время мало разговорчивый.       Ага, будто до этого мы с тобой почти каждый день за жизнь пиздели. Скрыв едкую ухмылку, я припоминаю, сколько раз за все время мы с ней реально общались, и все, что мне удается вспомнить — это полторы сухие беседы и один мало запоминающийся перепих. Вновь прячу свое лицо за чашкой, говоря коротко:       — Ну и?       — Я переживаю, — опускает взгляд, отвечая, и мне даже кажется, что ее голос звучит вполне искренне, — Меня ни во что не посвящают, но я же вижу, что что-то происходит. Ремонт остановился, а всем как будто безразлично. Вы нашли деньги?       — Вот оно что, — выдыхаю устало, — Переживать тебе совершенно не о чем, Дана. Все более, чем под контролем.       Девушка остервенело хватает со стола папку с какими-то документами. Хмурюсь, готовясь вырывать из ее рук особо важные бумаги, но та вовнутрь даже не заглядывает — принимается обмахиваться ей, как веером.       — Под каким контролем? Не держи меня за дурочку, такие вещи не могут пройти бесследно, — на нервах машет своим опахалом все быстрее, от чего ее волосы кинематографично разлетаются во все стороны и создается впечатление, что Дана сейчас взлетит на воздушной тяге, — О каком контроле может идти речь, если ты даже Эрин не уволил.       — А должен был? — не стесняясь, закатываю глаза.       — Боже, Рихард, неужели ты и правда такой наивный? — почти хнычет недовольно, всплескивая свободной рукой.       — То, что ее имя было написано на той бумажке, не делает ее виноватой, Дана, — пытаюсь держать себя в руках, хотя чувствую, как начинаю раздражаться.       Она поднимается с места и я надеюсь, что барменша сейчас развернется и уйдет, обидевшись, но та откладывает папку на прежнее место и обходит мой стол сбоку. Приближаясь, Дана проговаривает ласково, как маленькому ребенку:       — У меня в этом банке работает подруга. Вы мне все равно ничего не рассказываете, поэтому я решила поспрашивать у нее, — подойдя ближе, она присаживается на подлокотник моего кресла, — Конкретно Эрин она не помнит, но рассказала мне, что видела этого, из мастерской, — замолкает, но после секундного молчания решает дополнить: — Красненького.       Ухмыляюсь этому эпитету невольно. Что ж, и вот мы вернулись к тому, с чего начинали.       — Ну, — стараясь игнорировать Дану, все плотнее прижимающуюся к моему боку, бормочу, — и что красненький там делал?       — Спрашивал, можно ли открыть счет на чужое имя без личного присутствия человека, — говорит почти мне на ухо, касаясь узкой ладошкой моего предплечья.       — И как? Открыл? — яда в интонациях даже не скрываю, прикрывая глаза обессиленно, — Я не совсем понимаю, зачем ты мне это все рассказываешь. Чтобы что? М?       — Рихард, я очень хочу помочь, — начинает мять пальцами мои плечи, почувствовав вдруг, как напрягаются мышцы, — Ты пускаешь в свою жизнь не тех людей и почему-то совершенно не хочешь этого замечать. А я вижу со стороны, как тобой пользуются и просто не могу на это смотреть.       Резким движением поворачиваю голову в ее сторону, не имея ни малейшего желания продолжать это слушать, и невольно замираю — слишком уж она близко. Смотрю в эти карие грустные глаза и чувствую лишь дикую усталость от этого разговора, от ситуации, да даже от своей ебучей жизни. Хочу уже поскорее Дану выпроводить, и приоткрываю рот, чтобы озвучить ей пару ласковых, как слышу какое-то копошение у входной двери. Та приоткрывается, и в проеме появляется Ландерс — как всегда во время. Смотрит на нас пару секунд, и за это время замечаю, как в его угасающем взгляде юрко мелькает некое подобие горького понимания. Выдохнув себе под нос что-то вроде «а, ну да», он разворачивается и уходит, прикрывая за собой дверь.       — Блять… — выругиваюсь, не сдержавшись, и опускаю голову.       Я должен сейчас бежать за ним — остановить, объяснить все, наконец нормально поговорить. Сам понять не могу, почему этого не делаю, но что-то останавливает, не пускает. Только предполагать могу, что же Пауль там себе надумал, хотя между мной и Даной и не было ничего. Нервно тереблю подвеску на шее, которую он мне подарил не так давно. Часть моего сознания рвется за ним следом, желая выгнать из его головы все эти глупые предположения и сомнения, но где-то глубоко внутри завыло что-то темное и злое, напоминая о том, что произошло сегодня утром и о том, что в его мыслях все еще есть место Маркусу.       — Наверняка опять что-то выведать хотел, что бы против тебя сыграло, — полушепотом проговаривает Дана, про присутствие которой я вновь успел благополучно забыть.       И тут меня словно с катушек сносит. Резко вскочив с кресла, я в три широких шага оказываюсь у двери. Дана за моей спиной растерянно ойкает, почти теряя равновесие и падая вместе с креслом прямо на пол, но меня это особо не интересует. Остановившись, я эмоционально восклицаю:       — Я тебя, вроде бы, барменом нанимал, так? — смотреть на нее сейчас нет совершенно никаких сил, поэтому я жмурюсь, цедя каждое слово, — Ни администратором, ни юрист-консультом, ни даже частным детективом. Так вот — иди в зал, замути себе несколько коктейлей — за мой счет, разрешаю — набухайся и не попадайся мне на глаза больше!       Выплюнув это, я выхожу, напоследок смачно хлопнув дверью своего кабинета. Ноги сами несут меня во двор — поскорее на свежий воздух, поскорее выйти из этого помещения. Поскорее к Паулю. Одной секундой все мои обиды и самокопания растворяются, и я хочу, чтобы растворились и его. Все, что нам мешает, должно быть растоптано и смешано с грязью — тем более, когда это настолько несущественные вещи, которые решаются простым разговором. Отпускать Пауля я совершенно точно не намерен — понял я это достаточно давно, чтобы не успеть укорениться в этом своем желании. Все встанет на свои места, стоит нам просто обсудить это.       Почти начинаю улыбаться своим мыслям, пока миную дверь на улицу и приближаюсь к первой ступеньке. Окидываю взглядом здание мастерской и замираю, чувствуя, как не успевшая расцвести на моих губах улыбка, тухнет обессиленно. Не знаю совершенно, чего мне делать — сказать что-то, нервно рассмеяться, а может, просто развернуться и уйти. Но мое горло сдавливает ледяными тисками, ноги наливаются каким-то металлом, и я не в силах сделать и шага. Даже глаза меня будто слушаться оказываются, настырно сверля эту почти идиллическую картину напротив. Пауль трепетно, нежно и бережно прижимал к себе невысокую светловолосую девушку — такую же, какую я представлял рядом с ним в своих злобных ревнивых фантазиях. Она умильно улыбалась, прикрыв глаза и сжимая руками ткань его футболки на плечах, а Ландерс что-то тихо говорил ей на ухо, от чего та все сильнее и сильнее млела. Чувствую новый укол сотни обжигающих своим холодом игл, как только замечаю заметно округлившийся животик девушки.       «Заебись», — мелькает в моей голове ядовито, пока я разворачиваюсь и снова скрываюсь в здании своего бара.

***

      Вечера дожидаюсь каким-то невероятным усилием воли — время замедлилось еще в несколько раз, пусть и казалось, что медленнее просто невозможно. Не знаю, почему не уехал раньше и продолжал издеваться над самим собой угнетающим и совершенно бесцельным нахождением в баре, но я просидел в кресле практически неподвижно оставшиеся несколько часов и, получив моральное дозволение законно съебаться, пошел на выход из кабинета. По дороге до своей машины по сторонам старался не смотреть, мало ли, что еще могу увидеть. Благо, никто по пути мне не попался, не окликнул и не остановил, мешая поскорее скрыться в своем новом убежище.       Что меня ждет дома? Одиночество — пожирающее, отказывающееся отпускать из своих косматых лап, заставляющее тонуть в гнетущей тишине наедине с собственными мыслями. Раньше делиться своим одиночеством с кем-то я капризно не желал, потому что видел в тишине и спокойствии собственное спасение. Так рождались самые лучшие идеи, так я отдыхал и проводил свое моральное состояние в норму, и именно этим я действительно наслаждался. И только недавно я начал задумываться, каково это — делить свой быт с кем-то, выстраивать свою общую, одну на двоих, жизнь так, как удобно вам обоим, но не чувствовать от этого дикого дискомфорта. Часто я прекращал отношения со своими партнерами именно на этапе обсуждения вопроса «а не пора ли нам съехаться?» — сам своего личного пространства покидать не желал, да и в свое пускать нужным не считал. Совместная рутина, привыкание друг к другу, мелкие домашние пустяковые споры — что может быть отвратнее? Тем страннее казалось то, что в последнее время подобные вещи стали для меня пределом мечтаний. Я не представлял конкретной обстановки, но отчетливо видел одного определенного человека и те ситуации, которые мы вместе переживали. Просыпались по утрам в одной постели, медленно и лениво собирались на работу, шутливо споря о каких-то мелочах. До места добирались вместе, по дороге обсуждая, что нужно заехать и купить корм попугаю. В течение дня изредка списывались, отчитываясь, что «жив, цел, орел». Возвращались домой, ужинали, пересказывая друг другу все, что произошло за день, и засыпали в звуковом сопровождении какого-то дебильного сериала по телеку. От этих сопливых, но таких родных мыслей в моей душе загорался огонь легкой надежды, что такое реально возможно. Посмеяться самому себе в лицо хочется — рано размечтался.       Качнув головой и отогнав от себя эти горькие мысли, я завожу машину и медленно трогаюсь с места. Выезжаю с пустынного двора, не оглядываясь, хотя так хочется окинуть взглядом тихое здание мастерской через зеркало заднего вида. Веду машину на автомате, бездумно — наконец-то в моей голове нет нихуя и я могу хоть немного отдохнуть. Мысли меня и правда не одолевают до тех пор, пока я не замечаю какой-то посторонний стук, доносящийся из-под капота машины. Прислушиваюсь — звук негромкий, но вполне отчетливый, чтобы его не заметить. Насторожившись, решаю свернуть на обочину, останавливаясь. Вовремя успеваю — стоит мне приблизится к тротуару, машина полностью глохнет. Охуенно, еще этого мне для полного счастья не хватало. Пробую завестись — первый раз, второй, третий, и все без толку. Опираюсь локтями о руль, пальцами зарываясь в свои волосы и пытаясь решить, что же делать. Ладно хоть от бара отъехал не так далеко.       Нехотя вылезаю из тачки, обхожу сбоку, открываю капот. Не знаю, зачем это делаю — во всей этой хуйне я понимаю примерно столько же, сколько в письменах на древнекитайском. Тупо пялюсь на зрелище перед собой и думаю, что надо бы позвонить Тиллю. В механике он вроде бы шарит и помочь мне может, а вызывать эвакуатор сейчас у меня нет никакого желания. Выдохнув нервно, шарю по карманам в поисках телефона.       — Сломался? — слышу знакомый голос за спиной, вздрагивая от неожиданности.       Обернувшись рывком, вижу перед собой Пауля. Он стоял чуть поодаль, спрятав ладони в карманы широченных джинс. Выглядит настолько расслабленным, что кажется даже немного сонным — будто проснулся каких-то жалких пять минут назад и телепортировался сюда, как черный плащ, почувствовав, что кому-то требуется его помощь. Я бы поверил в его безразличие, если бы не сквозившее во взгляде волнение. Нервничает, хотя пытается казаться невозмутимым. Осматриваю его, не прекращая хмурится, и отзываюсь, сглатывая внезапно застрявший в горле ком льда:       — Заглохла, не заводится больше.       Пауль кивает, в несколько коротких шагов подходя ближе. В глаза мне снова пытается не смотреть, все свое внимание направляя под капот. Бегло окидывает взглядом внутренности моей тачки, пока я пытаюсь понять, что и зачем он делает.       — Инструменты есть какие? — спрашивает, легонько дергая рукой одну из деталей машины.       Не отвечаю, молча отходя к багажнику. Какие-то инструменты там точно были, но они ни разу мне не пригождались. Машина всегда работала исправно, а в случае каких-то поломок я успевал вовремя доехать до сервиса, поэтому вникать во все эти мелочи нужным просто не считал. Выудив оттуда чемоданчик с инструментами, возвращаюсь на свое прежнее место и протягиваю его Паулю. Тот, приняв его из моих рук, опускает чемодан на тротуар, открывая, и выуживает оттуда пару каких-то ключей, вновь возвращая все свое внимание под капот. Ухмыляюсь невольно, наблюдая, как тот деловито копошится в механизме моей машины, совершенно не обращая на меня ни капли внимания, будто так и должно быть. Кивнув своим мыслям, отворачиваюсь и достаю из кармана пачку сигарет, прикуривая. Бедрами опираюсь о крыло машины и скрещиваю руки на груди.       — Как день прошел? — вдруг спрашивает Пауль приглушенно, как бы между делом.       Искреннее и настырно вертящееся на языке «хуево» проглатываю, хмыкая в ответ:       — Вполне спокойно, — выдыхаю сигаретный дым, флегматично наблюдая, как тот, клубясь, все выше и выше взмывает в небо, — А твой?       — Знаешь, примерно так же, — задумчиво тянет, — Починил плавильню, научился плавить бронзу. Много нового узнал. Продуктивно, короче.       Растягиваю губы в едкой улыбке. Интересно, а в его понятие слова «продуктивно» входит наша немая ссора, тянущаяся до сих пор, или визит его подружки на сносях?       — Я заметил, — непроизвольно проговариваю себе под нос, но от Пауля эта моя реплика не скрывается.       — Да уж, — сарказма в голосе и не прячет, — А то, как твоя подчиненная у тебя же на коленях оказалась, ты тоже заметил или это как-то мимо тебя проскользнуло?       Посмеиваюсь, не в силах сдержаться. Как невоспитанно, Пауль. Не хотел я начинать этого разговора, но раз уж ты первым его затеял…       — Никто у меня на коленях не сидел, — откликаюсь я, и, проигнорировав недоверчивое «ага» со стороны Ландерса, парирую: — В любом случае, мне до тебя далеко.       Смотрю на парня через плечо — тот невольно выпрямляется и заглядывает мне в глаза непонятливо. Отворачиваюсь, вновь поднося тлеющую сигарету к губам.       — Что за хуету ты несешь? — спрашивает опешивши.       — Ну, извини, — тяну едко, от еле сдерживаемой злости затягиваясь сигаретой так, что почти скуриваю ее до фильтра, — Не ко мне же на работу беременные подружки заявляются. Тебя поздравить можно или как?       Помолчав немного, Пауль опешивши бормочет:       — Ты дебил? — резко поворачиваюсь обратно к нему — смотрит на меня и впрямь как на абсолютного идиота, — Это же Белка была!       — А-а, а я думал, сова, — с сарказмом отзываюсь, все еще не в силах понять, как это должно было меня успокоить.       Ландерс цокает языком, прикрывая глаза, и бормочет себе под нос:       — Ебучий случай, конечно, — отложив ключ в сторону, он подходит на шаг ближе и смотрит мне прямо в глаза, объясняя: — Это Ульрика была, жена Криса. Беременна, соответственно, тоже от него, представляешь?       Цепляясь за этот яд в его голосе, отзываюсь в тон:       — Не знал, что Шнайдер женат на Белке.       — Да это кличка, — закатывает глаза нетерпеливо, — Сейчас не вспомню, почему именно «Белка», но она ничего против этого не имеет, — вновь упирая взгляд под капот моей тачки, он невольно ухмыляется, — Не виделись с ней давно, а жаль. Моего будущего крестника носит, все-таки.       Нервно швыряю сигаретный бычок прямо на проезжую часть, не трудясь дойти до урны, и крепко жмурюсь. Одну из проблем можно считать решенной — я приревновал Пауля к жене Шнайдера. Даже звучит несколько забавно, прямо как клише из старинных и похожих один на другой анекдотов. Та обжигающая меня своим трепетом картина, которую я застал у порога своего бара, теперь казалась вполне обыденной и уютной — Пауль обнимал свою подругу, которая хотела видеть его крестным отцом будущего ребенка. Идиллия, в которую я со своей ревностью ворвался.       — Слушай, давай поговорим нормально наконец, — прерывает поток моих мыслей Ландерс, суетливо перебирая детали машины руками, — Я пойму, если ты скажешь, что я для тебя — просто развлечение или какой-то там эксперимент, ничего страшного в этом нет, — голос его немного подрагивает, выдавая, что это «ничего страшного» больно ему дается, — Я давно уже заметил, что между тобой и Даной что-то есть, поэтому давай просто на берегу все решим, чтобы не усугублять ничего, и…       — Пауль, — перебиваю с укором в голосе, — не перестаю поражаться, насколько хуевого ты обо мне мнения. Нет, кое в чем ты прав, конечно, — тот заметно напрягается после этих слов, — Мы с ней переспали как-то один раз. Потом она пришла ко мне на работу устраиваться, а я по глупости принял — у меня в то время холодец вместо мозга был, видимо, — Ландерс ухмыляется, тут же стараясь замаскировать свой смешок под кашель, — Пожалеть не раз успел об этом — она прет, как танк, а я уже не знаю, куда от нее прятаться. Я бы ее уволил давно, но без повода нельзя по закону.       — Бедненький, — иронизирует Пауль, и на его губах наконец-то расцветает добрая, лишенная всякого яда улыбка. Пожимаю плечами, подхватывая его улыбку, пока он продолжает посмеиваться: — Ты же говорил, что профессионала в первую очередь на работу берешь.       — Так она и есть профессионал, ты ее портфолио не видел, — поворачиваюсь, сверля задумчивым взглядом резво орудующие инструментами тонкие татуированные руки, — Вела бы себя еще нормально.       Снова смеется, и я ловлю себя на мысли, что не могу оторвать от него своего цепкого взгляда. Как бы ни хотел и не пытался — это невозможно. Я словно приклеился, не в силах оторвать своего внимания от этих тонких губ, растянутых в улыбке, смеющихся ярких глаз, быстро трепещущих светлых ресниц. В моем сознании от этого вспыхнуло лишь одно емкое слово, вдруг заполнившее собой все мои мысли, сводящиеся к единственно верному поводу — соскучился.       — Значит, я не эксперимент? — спрашивает кротко, пряча взгляд и заставляя меня устало закатить глаза.       — Еще раз так скажешь — я в тебя чем-нибудь кину, — предупреждаю, вновь вызывая у Пауля веселый смех, — И вообще, неужели ты думаешь, что у меня до тебя ничего с мужчинами не было? — его лицо привычно вытягивается, как и каждый раз, когда он искренне удивляется, — Так что не переживай — все эксперименты были проведены до тебя.       — Миленько, — полностью расслабившись, резюмирует. Коротко заглядывает мне в глаза с каким-то воодушевлением, после чего отворачивается к ящику с инструментами, попутно спрашивая: — Получается, ты и вашим, и нашим?       Неплохая формулировка. Смешок сам собой срывается с моих губ, когда я отвечаю:       — Ну, если это так называется теперь, — щурюсь, не прекращая изучать его лицо, по которому успел истосковаться за такое короткое время. Но его мягкая улыбка чуть меркнет, когда я спрашиваю: — Ты, я так понимаю, тоже?       Пауль не напрягается и не замыкается, но по его глазам вижу, что слова подбирает, желая выразится максимально правильно. Помолчав немного, он откликается наигранно-безразлично:       — Я бы так не сказал, — стреляет в мою сторону коротким взглядом, — Скажем так, девчонок за косички дергать меня никогда особо не тянуло.       — В смысле? — тяну недоверчиво, — Ты девушкам нравишься, я же вижу. Да и Луиза эта твоя…       — Девушкам я нравлюсь, потому что не подкатывал ни разу ни к одной — не вел себя, как мудак, сальных шуток не отпускал, не приставал. Грустно, раз для них простая вежливость — уже что-то непривычное и притягательное, — шмыгает носом и безразлично пожимает плечами, — А Луиза… Знаешь, когда тебе четырнадцать, а тебе не интересно, что там у девчонок под юбкой, хотя все твои друзья только об этом и говорят — немного настораживаешься, — Пауль смотрит на меня с веселыми огоньками во взгляде, хотя я вижу, что ему тяжело. Явно он не часто о подобном рассказывает, поэтому и пытается казаться спокойным, — Она мне не нравилась — я хотел думать, что она мне нравится. Когда с ней в классе запирался, посчитал, что все само собой произойдет. Так и случилось — она меня первая поцеловала, а я не мог понять, куда себя деть. Такое ощущение было, будто меня какая-то бешеная собака облизывает.       Снова посмеиваюсь его метафоре, а Пауль робко моему сверху отвечает, коротко улыбаясь.       — А причем тут огнетушитель?       — Я не знал, как ее правильно оттолкнуть, чтобы она не обиделась, а он под рукой оказался. Я на чистом автопилоте тогда действовал, — буркнув это, он наконец-то смеется расслабленно, отпуская свой страх, — После этого себе сопротивляться перестал и ближайшие полтора класса школы пускал слюни на капитана местной футбольной команды, — сверкает хитрым взглядом, — Хотя, когда из больницы выпустили несколько лет назад, пытался еще с девушками попробовать — не смог. Не мое. Расстался с последней в тот день, когда ты меня сбил, кстати, — Пауль выпрямляется, откладывая инструмент в сторону, — Она мне такую пощечину зарядила тогда, а потом и ты меня чуть не переехал. Я думал, до вечера не доживу.       Синие глаза меня из своего плена не отпускают, заставляя неотрывно смотреть в них и думать, насколько же этот человек невероятен. Своей искренностью меня обезоруживает в который раз, заставляя лишь молча слушать, не перебивать, вникать в каждую короткую реплику и удивляться. Например, тому, насколько много у него поводов бояться быть непринятым и насколько стоически он старался это переносить. Пауль держал все в себе, не раскрывая своих тайн больше положенного, варился в этом в одиночку, и сейчас, когда он начал посвящать меня в эти секреты, открываться, я понимал, что просто не имею права его подвести. Он мне доверился, и эта мысль грела меня, мотивировала работать над собой и своими принципами, лишь бы его не разочаровать.       Вдруг Пауль, отпрянув, коротко жмурится и снова хватает в руку какой-то инструмент, выдыхая от чего-то дрожащим голосом:       — Я сейчас еще кое-что посмотрю, подкручу немного, но мне кажется, тут с коленвалом что-то.       Киваю с улыбкой, переводя задумчивый взгляд на пустынный тротуар слева. Разливающееся внутри тепло игнорировать просто не могу, поэтому глуповатая улыбка с моих губ никак сползти не может. Сколько я уже узнал о Пауле и сколько мне еще предстоит узнать — предположить не могу, но все то, что мне уже ведомо, заставляло меня полностью перевернуть мое мышление, задуматься о многом. Прежде о морали и принципах я мало размышлял — считал, что подобное лишь обременяет, не дает ощущать себя свободно, жить достаточно комфортно, совершенствоваться. Жить без раздумий о правильности своих поступков и правда было проще, но комфортнее ли? Да, мне удобнее быть непреклонным — это эгоистично, но, как мне казалось, верно. И сейчас мое мировоззрение будто кувырком переворачивалось. Какой смысл жить, лелея свое одиночество и отказываясь от любых изменений, когда ты от этого даже никакого удовольствия не испытываешь? Весь такой сильный и независимый, я не видел раньше причин подстраиваться под что-то или кого-то. Зачем, ведь под меня должны подстраиваться, с моими правилами должны свыкаться. А сейчас до меня наконец дошло — никаких единственно верных правил, под которые кто-то обязательно должен прогнуться, нет. Это все ложь, миф, придуманный идиотами, считающими свое мироощущение единственно верным. Меняясь ради кого-то, ты не прогибаешься — ты совершенствуешься. Любая, даже самая сильная гордость, отходит на второй план, когда в твоей жизни появляется стоящий любых, даже самых тяжелых метаморфоз человек. И для Пауля я должен меняться, переступая через себя — стать более чутким, отбросить свою недоверчивость, принять тот факт, что я не один. Ничто в моем характере не стоит того, чтобы заставлять Пауля страдать, сомневаться и жалеть о своем выборе.       Эти теплые раздумья вдруг прерываются, когда я замечаю мелькнувшую вдалеке знакомую фигуру. Из подворотни слева достаточно торопливо выныривает Дана и, не озираясь по сторонам, цокает каблучками по тротуару. Сам не понимаю, почему вдруг ее замечаю — может, обращаю внимание на совершенно нехарактерные ей шмотки, которые уже успел заприметить, а может, двигается она настолько суетливо и отрывисто, что не заметить этого просто невозможно. То и дело нервно отбрасывая назад длинные, падающие на глаза волосы, девушка подходит к темно-зеленой машине, припаркованной за углом, и занимает пассажирское сиденье. Стоит дверце хлопнуть, тачка тут же трогается с места, а я продолжаю сверлить ее изучающим взглядом. По мере ее удаления из поля зрения, мою голову не покидает мысль, что эту машину я точно где-то видел раньше.       — Так, ну все, наверное, — бормочет Пауль сбоку, — Попробуй завести.       Ныряю за приоткрытую дверцу с водительской стороны. Пара быстрых, уже доведенных до автоматизма манипуляций — и машина благополучно заводится. Довольно улыбаюсь наблюдающему за мной через лобовое Паулем, и тот отвечает мне тем же, кивая. Выбираюсь на улицу снова, сопровождаемый его задумчивыми разъяснениями:       — У тебя, скорее всего, с электрикой проблемы, сигналы с коленвала не доходят, — присаживаясь на корточки, Ландерс убирает инструменты обратно в ящик, — Я поправил, конечно, но в сервис все равно заглянуть надо будет на днях.       — Спасибо тебе, — произношу, чуть качая головой.       — Да ладно, — Пауль хмурит брови и ведет худыми плечами, отмахиваясь, — Мне же не сложно.       — Пауль, — касаюсь его предплечья рукой, мягко сжимая, отчего тот заглядывает мне в глаза неуверенно, — не только за это.       Растерянно скользит по моему лицу взглядом, не двигаясь и пытаясь понять, что именно я имею в виду. Осознав наконец истинный смысл моих слов, улыбается самыми краешками губ, отвечая:       — Тебе тоже, Рихард, — замечаю, как в его взгляде снова загораются знакомые и такие любимые шкодливые огоньки. Оглянувшись вокруг пару раз, он привстает на носочки и прижимается к моим губам, целомудренно и мягко целуя. Замираю на это короткое мгновение, прикрываю глаза, и уже хочу обхватить ладонями его за талию, прижимая ближе и продлевая поцелуй, но Пауль отстраняется, сверкая хитрым взглядом, — До завтра.       Он отворачивается, отходя от меня на несколько шагов и скрываясь за углом соседнего здания, а я все еще не знаю, как начать двигаться. Все то тепло, которое я испытывал при одном только взгляде на него, вдруг умножается на сто, переполняя меня, переливаясь через край. Смотрю Паулю вслед еще несколько мгновений и отмираю лишь тогда, когда оранжевый уличный фонарь неисправно моргает над моей головой, немного пугая и заставляя наконец сдвинуться с места.       Салон моей машины встречает приветливо, и я откидываюсь на спинку кресла, расслабляясь и прикрывая глаза. В попытке унять колотящееся на запредельных скоростях сердце, я выравниваю дыхание и осматриваюсь, будто внутри что-то должно поменяться. Невольно взгляд цепляется за сверток крафтовой бумаги, небрежно брошенный на соседнее кресло. Не помню, чтобы я оставлял здесь что-то подобное, но никак иначе это сюда попасть не могло. Настороженно взяв в руку импровизированный конверт, я разворачиваю его, присматриваясь.       Такое я тут точно не оставлял.       Держу в руках несколько цветных фотографий. На них мы с Паулем прямо тут, в моей машине. Перебираю фото — на первой я притягиваю Пауля к себе в настойчивом поцелуе, а тот сопротивляется. Дальше — он уже вполне активно мне отвечает, прижимаясь и податливо обнимая. Следующие фотографии совсем свежие — на них запечатлено наше с ним сегодняшнее ласковое приветствие на крыльце мастерской.       Кто и зачем это сделал? Солнечное сплетение холодеет, горло сдавливает железным ледяным испугом, и я принимаюсь оглядываться вокруг, ища своего названого наблюдателя.