Глава №11. На чистую воду
11 августа 2023 г., 00:53
По ощущениям, эта ночь закончилась, толком не начавшись, и солнце на темно-синем небосводе вспыхнуло одномоментно, как только что вкрученная в плафон лампочка. И пусть ночью я глаз так и не сомкнул, тупорыло пялясь в окно и периодически осматриваясь, в поиске незваных наблюдателей прямо у меня в квартире. Конечно же, я никого не находил, но неуютное ощущение слежки меня все равно не покидало. Казалось, что я нахожусь в узкой душной тюремной камере и за мной наблюдает смотрящий через экран компьютера.
Уснуть бы я все равно не смог, и именно поэтому я всю эту короткую, но невероятно мучительную ночь, просидел на кухне, убиваюсь над скорее риторическими «что?», «где?» и «когда?». Меня не особо пугал факт, что наши отношения с Паулем могут выплыть наружу против нашей воли — рано или поздно это все равно бы произошло. От ощущения нескончаемого незримого наблюдения было пиздецки некомфортно, но не более, а вот поистине дикий и даже животный страх на меня наводило то, что я настолько выпал из собственной же жизни. Я что-то упустил, потерял в поле своего же зрения, полностью погруженный в собственные пиздострадания. Настолько не желая смотреть по сторонам, я наблюдал лишь за собой и своей агонией, в то время, пока вокруг творилось что-то неведомое. Мой уставший без сна, но усиленно ворошащий информацию мозг пытался представить, кто же это мог быть. Кому из моего окружения это могло быть выгодно?
Взгляд снова и снова упирался в фотографии, перепутано валявшиеся передо мной на столе. Качественные настолько, насколько позволяла камера современного телефона, они были сделаны со стороны моего бара. Точнее, узкого закутка между баром и мастерской. Мне всегда казалось, что этот безжизненный, с перманентно прибавляющимся в его пространстве хламом переулок, не позволяет любому, даже максимально миниатюрному человеку, там протиснуться. Не говоря уже о том, чтобы притаиться в этом закутке, наблюдать и делать компрометирующие снимки тайком. От этого и было только больше вопросов, кто же это мог быть.
Забавно, что люди, которым я беззаветно доверял так долго, теперь вызывали сомнения. Хотелось истерически рассмеяться от того, насколько карикатурно я сейчас мыслил — буквально прикреплял фотографии к пробковой доске и проводил причинно-следственные связи красной нитью. И от этого только больше сомнений в голове и появлялось. Вряд ли это мог быть Олли — ему было похуй на все, кроме работы и с недавних пор Эрин, остального он вокруг вполне закономерно не замечал. Ну, может и замечал, но игнорировал — ему крайне искренне было поебать. Эрин очень вряд ли на подобное способна. Конечно, она достаточно хитрая и въедливая, к тому же, вполне вероятно она знает о том, что нас с Ландерсом связывает что-то помимо сотрудничества, но шантажировать меня этим у нет никакой надобности. Хотя бы потому, что большую часть ее требований я выполнял без лишних убеждений и уговоров — об откровенной хуйне она никогда и не просила, и чаще всего ее решения были самыми верными в наиболее проблемных положениях. Может быть, тогда фото сделала Дана? Нет, однозначно это может быть ее рук дело, но скорее бездумное и мало объяснимое ей же самой. Если судить по тем потугам, с которыми она пыталась вести интриги в баре, желая настроить меня против Эрин и Пауля, попади такие снимки в ее руки, она вряд ли бы смогла придумать, что с ними делать. И, если бы сделала, то явно максимально топорно и не скрыто — точно так же, как капала мне на мозги, внушая, что я не вижу предателей под носом.
Хотя, в этом я с ней согласен — я действительно его не вижу. Совсем неподалеку от меня был кто-то, кто копал под мой бар. После того, что произошло вчера, вполне очевидно вырисовывался образ происходящего — у нас украли деньги, свалив на Эрин, кто-то следит за мной, собирая компромат, и я совершенно не знаю, кому это может быть выгодно. Врагов у меня не было — возможно, мне просто хотелось так думать. Дорогу я, вроде, никому не переходил, намеренно на конфликты не шел, да и вообще — зачем мне это было надо, если всего, что было нужно, я достигал вполне мирным и законным путем? Даже пару циферок в квартальном отчете поправить у нас никогда желания не возникало — все складывалось пиздато и без подобных махинаций. А сейчас что вдруг происходить начало?
Как только за окном появились неуклюжие и робкие зачатки рассвета, я вскочил с места, которое просиживал на протяжении ночи, и направился на выход из квартиры. Прихватив стопку фотографий со стола, я торопливо хлопнул дверью и засеменил по лестнице вниз, к машине. По пустым, сонным утренним дорогам до бара доезжаю быстро, будто стараясь сбежать от того, кто продолжает настырно следить за каждой минутой моей жизни. Доехав, еле переборол в себе желание просмотреть все здание вдоль и поперек на предмет камер слежения, жучков и всякой прочей шпионской хуйни. Будто у меня тут где-то Джеймс Бонд притаился — в таком случае только и остается, что ждать, когда же на мой бар приземлится вертолет, и только тогда, после парочки красочных взрывов, когда агент 007 улетит на этом вертолете в обнимку с красоткой с руин бара, я смогу почувствовать себя спокойно.
В баре ожидаемо пусто. Вновь рассматриваю каждый угол каждой комнаты — ни следа и ни намека на шпионскую ебалу. Все еще не знаю толком, что ожидаю найти, но не делать этого попросту не могу. Последние несколько часов это было для меня просто необходимо, как какая-то странная компульсия, и я бы попросту не смог чувствовать себя комфортно, если бы не оглянулся пару сотен раз или не пошарил по углам, как какая-то ебанутая крыса. Сев за один из столиков у окна, я снова выложил перед собой сверток со снимками. Сверля их бездумным взглядом, я скрещиваю руки на груди и нервно вздыхаю. Ноги под столом начинают нетерпеливо дергаться, а взгляд рассеивается и стекленеет. Сменив место дислокации, впадаю в очередной задумчивый анабиоз на неопределенное время, продолжая гонять по голове до тупого очевидные риторические «кто виноват?» и «что делать?».
Не знаю, сколько так сижу. Кажется, что пару жалких минут, и вот уже за моей спиной с характерным скрипом отворяется дверь из коридора, а после этого раздается удивленный вопрос, произнесенный обычно монотонным голосом Оливера:
— Рихард? Все в порядке?
Отмираю, оборачиваясь. Олли стоит неподвижно в дверях, хмуря густые брови. Собираю стопку фото со стола, пряча в карман, и качаю головой. Уже собираюсь отвлеченно спросить, где Эрин, как дверь снова открывается. На пороге оказывается администраторша, лучезарно улыбающаяся своему новоиспеченному бойфренду.
— Представляешь, там… — начинает она весело, но, проследив траекторию взгляда Олли, замечает меня, — Ой, Рихард, рановато ты. Опять, — оглядев меня, Эрин суровеет, надевая на себя привычный облик строгой матери, — Ты опять дома не ночевал?
— Ночевал, не волнуйся, — отмахиваюсь, кивая в сторону свободный кресел напротив, — Я вас ждал. Поговорить надо.
Они переглядываются растерянно, но ко мне все-таки подходят. Оба выглядят напряженно, но стараются своего напряжения не выдавать. Расположившись за столиком напротив, Олли наигранно-расслабленно откидывается на спинку кресла и отворачивается к окну, а Эрин складывает миниатюрные ручки на столе в замок и смотрит мне прямо в глаза, пытливо и внимательно. Помолчав еще немного, она проговаривает:
— Ты меня пугаешь, Рихард, — поежившись, Эрин дергано встряхивает головой и отбрасывает густую рыжую челку с лица, — Выглядишь неспокойно.
— Ага, крайний раз такое было, когда нам новость о пропаже денег прилетела, — Оливер подает голос, растягивая губы в подобии короткой улыбки.
Я прикрываю глаза, стараясь скрыть свой уже давно льющийся через край стресс, Эрин подавляет судорожный вздох, а Ридель бормочет беззаботное «ну, чего вы как на похоронах-то?», пытаясь разрядить обстановку. Все вполне привычно — так, как оно и было последние несколько лет каждый раз когда мы садились обсуждать рабочие вопросы, но чувствовать в этой обстановке на все сто расслабленно пока не могу. Для начала мне нужно в кое-чем убедиться.
— Эрин, помнишь, ты хотела со мной о чем-то поговорить? — сжимаю пальцами свои же плечи настолько сильно, что наверняка останутся синяки.
Она вопросительно склоняет голову, явно не понимая, к чему я веду. Вспомнить сейчас тот разговор и правда сложно — его мешают разглядеть все произошедшие после события. Когда в мой день рождения администраторша намекнула мне, что все знает, я даже не успел толком испугаться. Действительно, чего мне бояться, если о моем далеко не простом отношении к Паулю догадалась именно она — Эрин, моя близкая подруга, почти сестра. Но сейчас этот слегка насмешливый и по-доброму едкий разговор все больше настораживал и пугал.
— А, ты про это, — очевидно, поняв, что я имею в виду, тянет она, — Я думаю, ты и сам понял.
— Возможно, — хрипло отзываюсь, — а возможно, и нет. Поэтому просто скажи, о чем ты хотела поговорить.
Она долго и взволнованно смотрит на меня, потом поворачивается к Олли, встречаясь с его заинтересованным взглядом. Вряд ли он понимает, о чем мы вообще сейчас говорим, но, вопреки этому, слушает внимательно и спокойно. Решившись, девушка наконец откликается:
— Ну, я давно замечала, что между вами с Паулем какая-то химия странная, — начинает, еле заметно подаваясь вперед, будто хочет порывисто меня обнять, но передумывает, — При мне вы взаимодействовали мало, но каждый раз так, что казалось, скоро заискритесь. Потом, когда Пауль перестал приходить в бар, я сразу подумала — что он просто тебя избегает. Ходила к нему, пыталась поговорить поделикатнее, а он только еще больше замыкался, когда твое имя слышал, — продолжает прожигать меня обеспокоенным взглядом, а я подавляю растущую все сильнее ассоциацию с приемом у моего психотерапевта — даже его сурикатье лицо с острыми чертами перед глазами невольно вспыхивает, — А остальное — так, женская интуиция.
— Все то, над чем ты так долго размышляла, я узнал, за пятнадцать минут, — победным тоном вклинивается в этот монолог Олли, — Пауль пропадает на сутки, потом пьяный заваливается сюда, бубнит себе под нос, что должен быть решительнее и требует его, — он кивает в мою сторону, — А потом совсем не тонко намекает, что ему кто-то там нравится, щенячьими глазами смотря на Рихарда.
— Ой, ну простите тогда, — приложив руку к груди, со смешком проговаривает Эрин. В их перепалке нет и намека на привычный яд, и я искренне рад за них, но совершенно не знаю, что говорить своим друзьям дальше. Они все знали, просто молчали и наблюдали, — Эй, Рихард, ты же не думаешь, что мы смеемся, да? Мы просто…
— Мы смеемся, но над тем, как вы хуево в шпионов играли все это время, — снова перебивает Оливер, за что получает раздраженный тычок в бок от Эрин.
Поднимаю усталый взгляд на своих друзей. Оба смотрят на меня в ответ участливо, просто в разной мере. Эрин — терпеливо и эмпатично, а Олли — с долей доброй насмешки. Не могу сдержать ухмылки, и после этого они наконец расслабляются. На чужое мнение мне всегда было поебать — детство в семье, подобной моей, в любом безразличие к окружающим воспитает. Не оглядываться назад я привык и жил так, как мне комфортно, не задумываясь о мыслях посторонних. Но сейчас все было сложнее — к мнению своих близких друзей невольно прислушиваться все равно приходилось, хотя бы потому, что в особо сложные моменты, типа сегодняшнего, их точки зрения меня и правда интересовали. Да и касается происходящее не только меня, но еще и Пауля, а я уже пообещал себе сделать все, чтобы ему было более, чем комфортно со мной.
— Конечно, хуево, — начинаю саркастически, — до вас, двух ниндзя, нам еще далеко, — и под мягкий дружеский смех я вынимаю из кармана пачку фотографий, выкладывая их на стол, — То есть, я так понимаю, это не ваших рук дело?
Остатки их мягкого смеха растворяются в напряженной тишине, стоит им увидеть эти фото. Они почти синхронно вздергивают брови, удивляясь, и склоняются над стопкой глянцевой бумаги. Снимков хоть и не так много, но на них изображено достаточно, чтобы порядком озадачить и даже напугать.
— Откуда это у тебя? — тихонько спрашивает Эрин, то и дело стреляя на меня испуганным серым взглядом.
— Сфоткался и вам похвастаться принес, — выдыхаю, не пряча иронии, и снова жмурю порядком уставшие глаза, — В машину кто-то подбросил.
— И ты подумал на нас? — сухо прозвучал голос Оливера.
— Больше не на кого, потому что в радиусе пятисот метров обычно бывает полтора человека в день, — не открывая глаз, нудно ворчу, — Хотя, если честно, я на кого-то определенного не думал — никому тут это не выгодно. Но факт остается фактом.
— А с ними не было… ну, записки, может быть? — робко отзывается Эрин, предполагая, — Ну, с требованиями какими-то. Не могли же подобные фото подкинуть без предполагаемого подтекста.
— Мне кажется, это просто намек, — озвучиваю свое предположение, — Заигрывание. Кто-то хочет показать, что следит и много знает. Возможно, дает знак, чтобы я помалкивал и не высовывался.
Оливер пожимает плечами и, откинув стопку фотографий на столешницу, фыркает:
— А я думаю, что этот кто-то просто не знал, что с этим еще сделать, — смотрю на друга непонятливо и тот поясняет: — Ну, даже если бы он и хотел, чтобы ты «не высовывался» — он бы как-то на это указал, а не просто весь компромат на тебя тебе же и вываливал, — слова Риделя звучат вполне логично, и я задумываюсь, — Выглядит, если честно, так, что этот кто-то растерялся от собственного бессилия.
Мой взгляд снова стекленеет, и я снова погружаюсь в свои монотонные тяжелые раздумья. Это «растерялся от собственного бессилия» приземляет и буквально открывает мои глаза, бывшие до этого слепыми. Дополнительный раз даю себе мысленный подзатыльник за несообразительность и начинаю выстраивать все в одну более-менее связную цепочку.
— Рихард? — еле слышно произносит администраторша, боясь меня напугать.
Сфокусировав взгляд на людях напротив, я задумчиво подал голос:
— Как вы думаете, это могла быть Дана?
— Вполне, — тут же отзывается Олли, — Не знаю, она ли это на самом деле, но это в ее характере, на самом деле.
— Не хотелось бы зря наговаривать, но это и правда на нее похоже, — Эрин кивает в сторону фото, размышляя вслух, — По Дане сразу видно, что она на многое пойдет, чтобы своего добиться.
— О чем ты? — хмыкаю я, чуть наклоняясь ближе к подруге.
— Я сразу поняла, почему ты ее на работу взял, — продолжала высказывать собственные мысли Эрин, — Меня на место поставить хотел и повелся на ее симпатичное лицо — в том твоем состоянии от тебя другого ждать и не следовало, — слегка морщится от неприятных воспоминаний, — А вот зачем она за наш бар так рьяно зацепилась, мне было не ясно. Ну, до поры до времени.
— И все еще я нихуя не понимаю, — качаю головой.
— Бармен из нее хуевый, — привычно прямолинейно отвечает Олли, — Тебе не говорил — знал, что бесполезно, ты упрямый же, как баран. Надеялся, хоть сам заметишь и поймешь, — невольно вспоминаю все те разы, когда Ридель звал меня поприсутствовать на их занятиях. Каждый раз я отплевывался, но все равно шел, в надежде что рано или поздно от меня отъебутся. И, естественно, ничего противоестественного я не замечал — попросту потому, что особо не следил, — Потом решил хоть Эрин позвать — благо, она сразу все поняла.
— После занятия я с ней поговорила, — дополняет рассказ бармена Эрин, очевидно, не замечая, как мои глаза все сильнее лезут на лоб от растерянности и удивления, — Конечно, в открытую она ни о чем не говорила, но дала понять, что она настойчивая и всегда может рассчитывать на твою поддержку, — не сдерживаюсь и накрываю лицо руками, — Не сложно было предположить, что она скорее за тебя держалась, чем за работу.
Если бы я мог вынуть свой мозг из своей же черепной коробки, прополоскать его хорошенько от того хлама, которым он заплыл, и вернуть назад — я бы так и сделал. За те невнимательность и похуизм, которыми я страдал в последнее время, не просто подзатыльник себе отвесить хотелось, а отпиздить хорошенько. Пусть признавать это и неприятно, но из-за депрессии я действительно не видел дальше собственного носа и своих мрачных, мало проглядывающихся вдали серых перспектив. Чуть позже в поле моего зрения все чаще начал маячить Ландерс, и тогда уже мое внимание переключилось на него. И сейчас, когда все эти такие очевидные и заметные вещи наконец до меня доходят, мне хочется самого себя уволить за проеб.
— Пиздец, — все, что могу вымолвить.
Растираю лицо ладонями рьяно и кидаю беглый взгляд на своих друзей. В их взглядах не было и намека на упрек, хотя только этого ждать и оставалось.
— Да ладно тебе, мы же знаем, что ты не без повода такой был, — говорит Олли обнадеживающе, — Хорошо, хоть сейчас глаза открылись. Это могло произойти с кем угодно из нас, и мы знаем, что ты точно так же бы поступил на нашем месте. Иначе наш бар и месяца бы не проработал.
Бормочу тихое «спасибо», хотя сказать должен намного больше и намного эмоциональнее — все равно эта их поддержка стоила намного больше любой благодарности, которую я мог озвучить. Но друзья этой благодарности, кажется, и не ждут. Эрин кивает в подтверждение слов своего молодого человека, мягко улыбаясь, и спрашивает:
— Что делать с этим будешь? Уволишь ее?
— Нет, — отрезаю уверенно, — Хочу понаблюдать, что она делать будет.
— Смотри, не донаблюдайся, — усмехается Олли, — Мало ли, что она с этими фотками сделать решит.
— Мне похуй, что она с ними сделает, — презрительно морщусь, прикидывая все варианты, которые могли бы прийти Дане в голову, — Точнее, мне похуй, как это отразится на мне. К тому же, я более, чем уверен, что на мне это никак не отразится. Волнуюсь я в этой ситуации вовсе не за себя, — заключаю пространно, кидая новый задумчивый взгляд на снимки перед собой.
Забавно — если откинуть весь этот налет таинственности и невысказанной угрозы, фото были даже красивыми. Те, где был запечатлен наш первый поцелуй, особо тепло ощущались — наверное, из-за той ситуации, которую собой изображали. Даже робкое сопротивление Ландерса на одной из фотографий каким-то агрессивным или обескураженным не казалось — будто так все и должно быть. Тонкие руки упирались мне в плечи, в уголках глаз залегли тонкие паутинки морщинок, и вся его поза выдавала собой немую мольбу, обращенную либо ко мне, чтобы я его наконец оставил в покое, либо к нему самому, чтобы продолжал сопротивляться, несмотря ни на что. На вчерашних снимках уюта и тепла намного больше, и от одного взгляда на них в моей груди что-то надрывно екает. В этом поцелуе Пауль тоже умолял, но тон его изменился — он безмолвно просил, чтобы я не отпускал его. Тонкие губы парня, плотно прижимавшиеся к моим, улыбались в поцелуй, а россыпь морщинок около глаз теперь напоминала череду ярких солнечных лучей. Даже моя собственная фигура рядом с ним выглядела нехарактерно мягко, и казалось, что она не мне принадлежит вовсе.
Шумно вздохнув, я широким жестом собираю снимки со стола и поднимаюсь. Киваю благодарно своим друзьям и проговариваю:
— Спасибо, что выслушали, но давайте-ка работать.
Удаляясь от столика в сторону двери в коридор, слышу, как Оливер кидает мне вслед веселое «ну ты как обычно» и невольно улыбаюсь этой реплике в ответ. По пути до кабинета небрежно заворачиваю стопку фотографий все в тот же кусок крафтовой бумаги. И стоит мне пересечь порог кабинета, как моего телефона в кармане джинс касается настойчивая дрожь вибрации входящего вызова. Прикрыв за собой дверь, торопливо подхожу к столу, отбрасываю на него сверток, тут же теряя к нему интерес, и вынимаю телефон из кармана. На экране высвечивается имя «Роберт», и я с готовностью принимаю вызов.
— Алло?
— Доброе утро, Рихард, — хрипит низкий голос в трубке. В нем чувствуется сильная усталость, хотя Роберт и старается говорить с присущей ему бойкостью, — Прости, что так рано беспокою, но не хотел это в долгий ящик откладывать.
— Ты что-то нашел? — настораживаюсь не на шутку, сжимая пальцами деревянную столешницу письменного стола.
— Нет пока, но хочу кое-что проверить. Тогда, возможно, что-то и найду, — увиливает с характерным его профессии мастерством, — Ты личные дела своих бывших сотрудников хранишь?
Замираю, услышав этот вопрос. Не знаю, что меня так удивляет — его неожиданность или, напротив, ожидаемость, и после короткой паузы я откликаюсь:
— Ну, да, они у меня все хранятся, — невольно окидываю взглядом шкаф справа, где все папки с личными делами, собственно, и лежали, — Зачем тебе?
— А ты как думаешь? — усмехается Роберт по ту сторону телефонной трубки, — Человечка одного хочу проверить. Подготовьте его личное дело, в течение приеду — заберу.
— Хорошо, — бубню озадаченно и уже хочу сбросить звонок, как вспоминаю: — Эй, а чье именно дело-то надо?
— Я не сказал, что ли? Блять, заработался, надо бы отдохнуть, — безэмоционально и устало посмеиваясь, мужчина наконец добавил: — Мне нужно дело Тома Кински.
В легком замешательстве приподнимаю брови. Зачем ему дело бывшего бармена? Том всегда был тихим и мало примечательным, и чем он мог вызвать интерес у Роберта, лично мне понять сложно. Если судить по тому, что мне говорила администраторша по поводу его увольнения, то Том уже давно переехал в свой город мечты и даже не думал вспоминать про наш бар, а мы тут его никак забыть не можем.
Распрощавшись с Робертом, обещающим в ближайшее время заехать, я убираю телефон обратно в карман и медленно подхожу в шкафу у стены. Том уволился не так давно, а это значит, что его личное дело пока не успело затеряться где-то в залежах прочих бумаг. Нужно просто найти его заранее, чтобы не возиться потом, и я принимаюсь перебирать папки с документами в поисках нужных. И, как только угрюмое лицо бывшего бармена встречает меня на фото, вложенном в личное дело, и правда лежавшее на самом верху стопки, я успокоенно выдыхаю, откладываю папку на стол поблизости и закрываю дверцы шкафа. Не вздрогнуть не получается — справа от меня тихо и почти незаметно за дверцей шкафа притаилось яркое пятно, при близком рассмотрении принявшее очертания Пауля. Ладно, хоть не взвизгиваю постыдно от неожиданности.
— У тебя входит в привычку меня пугать, да? — спрашиваю, чуть отдышавшись, — Как ты так тихо вошел?
Поправив растянутый ворот смешной желтой футболки, он хитро улыбнулся и ответил:
— Будем считать, что мы квиты, — подходит на шаг ближе, не разрывая со мной зрительного контакта, — Ты так увлечен был, что даже не заметил, как я пришел.
Не улыбнуться ему в ответ просто не могу, и улыбка моя выходит кривоватой, ленивой, почти незаметной, но именно этим жестом я могу максимально искренне передать тот пожар, который разгорелся внутри меня, стоило Ландерсу переступить порог моего кабинета. Такую мою улыбку он уже успел изучить, потому что являлась она только ему и никому больше. Любого другого знака, кроме этого, было бы просто недостаточно. Простых слов и улыбок уже было критически мало, мы оба это понимали, и осознание этого с каждым днем только обострялось. Видимо, Пауль сейчас думал об этом же — коротко зажмурившись, он отводит взгляд в сторону и принимается рассматривать стены кабинета, которые за все это время уже успел разглядеть вдоль и поперек. Руки сцепляет в замок за спиной, проговаривая с наигранной беззаботностью в голосе:
— Я увидел твою машину на парковке, — звучит так, будто он оправдывается за свой внезапный визит, — Ты обычно заходишь, когда приезжаешь, а сейчас не зашел, поэтому я решил…
Дальше уже не слушаю, лишь качаю головой. Наверное, еще долго нам придется работать над этим — рассеивать страхи и сомнения, убирать свой индивидуализм в сторону и выстаивать доверие именно так, как обоим бы было комфортно. Пока мы с ним действуем по большему счету вслепую, прощупывая почву и сглаживая многие острые углы. Но в этом и был весь тот вкус, который я ни разу не мог распробовать в предыдущих отношениях. Прежде любая мелочь, которая не состыковывалась в моем мировоззрении или мировоззрении моего партнера, была препятствием и дополнительным поводом эти отношения пресечь на корню — лучше вообще не рыпаться, чем тонуть в сомнениях и страхах. Но узнавать Пауля мне искренне нравилось. Страх сложностей и ответственности куда-то торопливо отступал, когда я вспоминал, ради кого именно я эту ответственность на себя беру. Мы до сих пор многого боялись, но видели смысл и желание работать, от этих препятствий избавляться. Например, сейчас Пауль пришел ко мне, откинув сомнения, что я его вообще жду. Пусть меня это в чем-то задевало, потому что как он вообще мог подумать, что в какой-то из реальностей я могу его не ждать, но он старается и это невероятно меня греет.
Так странно — раньше я и предположить не мог, что умею испытывать такие эмоции в таком количестве, разве что не задыхаясь от одной мысли о человеке. А Пауль не вызывать эти эмоции попросту не мог — с самого первого дня они обрушились на меня своей разрушительной лавиной, разнося все мое самообладание в щепки. Они были разными и сменяли одна другую с ходом времени — непонимание и настороженность, удивление, желание разгадать его, как загадку, позже — искренний интерес и дикая, почти непреодолимая тяга. С каждым днем все эти чувства лишь наслаивались друг на друга, становясь все сильнее, но именно сейчас над всеми ними преобладало лишь одно чувство. Оно заполнило, казалось, меня всего полностью, копилось, рискуя вырваться наружу в любой момент. Сейчас, глядя на него и слушая звук его тихого голоса, я понимал лишь одно, настолько отчетливо, насколько знал свое же собственное имя — он мне нужен. За то время пока мы были не вместе, пока усиленно друг друга отталкивали, не желая просто поговорить и все выяснить эта дикая тяга все росла, а вчерашние глупые сцены ревности и моя мрачная, лишенная всякого просвета ночь послужили вишенкой на торте. Я нуждался в нем уже давно, нуждался, как в глотке свежего воздуха, но сегодня это желание превалировало над всем, заставляя меня наконец сломаться и Пауля себе присвоить.
Делаю нетерпеливый шаг Ландерсу навстречу и укладываю обе ладони ему на талию, притягивая не сопротивляющегося парня к себе. Он все понимает и не видит смысла мне в этом препятствовать, и только за это я хочу держать его в своих объятьях вечность. Когда мои губы наконец достигают его, мысли начинают путаться еще сильнее, окутывая все вокруг подобием какого-то дикого дурмана. Руки Пауля мягко смыкаются на моих плечах и он отвечает на поцелуй, полностью подстраиваясь и откликаясь на каждый мой жест. Понимаю — он скучал, тоже неимоверно по мне тосковал все это время. Сердце бьется отрывисто и часто, предвосхищая все, что я планирую сделать, и я уже теряюсь, не понимая, чей именно пульс так отчетливо слышу — свой собственный или же это сердце Пауля колотится, будто заведенное, настолько громко, что заполняет своим звуком все это помещение. Он целует меня несмело, но в то же время со всей отдачей и готовностью, безмолвно соглашаясь, целиком и полностью мне доверяясь и исследуя меня в ответ. Чередой нетерпеливых прикосновений, все больше напоминающих пощипывания, я спускаюсь все ниже и умещаю свои ладони на его ягодицах, притягивая его еще ближе. Темп поцелуя все нарастал, и, не в силах совладать с самим собой, он коротко просяще стонет в мои приоткрытые губы. Все, что он хочет мне сказать этим, понимаю без слов, ведь сам только об этом и думаю так мучительно долго. Попытки задвинуть эти чувства куда подальше, на самые задворки моего сознания, терпят крах каждый раз, когда Пауль просто на меня смотрит, а уж сейчас, когда он впивается ногтями в кожу моих плеч, когда целует все напористее, все чаще отрываясь, чтобы сделать новый глоток критически недостающего кислорода, моему самообладанию приходит абсолютный пиздец.
Мягким движением толкаю его к своему письменному столу, ища наконец точку опоры и более комфортное для всех моих планов место. Повинуется, двигаясь плавно и аккуратно, не желая отстраняться от меня больше положенного. И когда Пауль упирается копчиком в столешницу, я отрывистым движением веду ладонями по его бедрам, помогая приподняться и забраться на стол. Удобно устраиваюсь меж его разведенных коленей и резко подаюсь навстречу, имитируя толчок, чем выбиваю из его легких новый жалобный приглушенный стон. Даже не удивляюсь той стремительности, с которой разгораюсь — другой реакции от меня ждать и не приходилось после столького времени ожидания. Глажу руками его колени, бедра, талию, грудь, забираясь под футболку, и благодарю судьбу за то, что сегодня Пауль надел на себя это безразмерное нечто. Он выглядел в этой тряпке слишком уж соблазнительно — один только вид этой тонкой шеи и выглядывающих из-под ворота изящных ключиц был настолько притягательным, что я уговаривал себя не сорваться каждый раз, когда его видел. Благо, сейчас я могу делать с ним, что угодно, и я абсолютно не видел смысла себя больше останавливать. К шее Пауля припадаю жадно, веду влажные дорожки языком вдоль, пробуя его кожу на вкус, и чувствую, как его руки уже гуляют в моих волосах, сжимая и притягивая ближе. Наши короткие вздохи все больше становятся похожи на стоны, и дрожащий голос Ландерса сейчас кажется для меня музыкой.
— Наконец-то, — шепчет, задыхаясь, но легкая насмешка в его голосе все равно читается, — Я уже думал, что ты созреешь только после свадьбы.
— Мне бросить? — отзываюсь полутоном на его шутку, растягивая губы в едкой улыбке и вновь впиваясь в его кожу губами. Только попробуй сказать «да».
— Только попробуй остановиться, — прочитав мои мысли, сквозь стон произносит Пауль, и я послушно выполняю его требование.
Хочу его сильнее, чем дышать сейчас. И когда только мы успели так зажечься? Губами скольжу все ниже и требовательно задираю края его футболки, касаясь кончиками пальцев его напряженной горячей кожи. Пауль снова будто проявляет чудеса телепатии, на мгновение отстраняясь и стягивая этот безразмерный желтый мешок через голову. Возвращаясь ко мне, он цепляется за пуговицы моей рубашки и принимается торопливо их расстегивать, недовольно пыхтя — почти слышу, как он ворчит, что ненавидит каждую рубашку в моем гардеробе. В наш новый жаркий, почти плотоядный поцелуй он рычит, еле сдерживаясь, чтобы не разорвать ткань моей одежды. Мелкие пуговки все еще отказывались ему поддаваться, и я беру эту задачу на себя. Получается у меня не многим лучше, но спустя некоторое время рубашка все-таки оказывается расстегнута. Истосковавшиеся по такому желанному телу руки возвращаю на его бедра, поглаживая и скользя вверх, в критической близости от паха. Пауль же, чуть откинув края моей рубашки в стороны и освободив себе больше пространства, разрывает поцелуй и касается губами моих скул, подбородка, продвигаясь ниже. Осыпает меня этими прикосновениями так трепетно, что я еле сдерживаю свой граничащий со стоном возбужденный вздох и откидываю голову назад. Руками он гладит мою шею, плечи, грудь, оглаживает пальцами цепочку, которую сам же и подарил и которую я, почти благоговейно, носил с того самого дня, не снимая. И когда я сжимаю в руках ремень его джинс, Пауль, причмокивая, от моей шеи отрывается и судорожно немногословно шипит:
— Дверь, — в ответ на это тяну хриплое «м-м?», и Ландерс дополняет: — Дверь открыта, могут зайти.
Нехотя отстраняюсь и, бегло окинув довольным взглядом растрепанное раскрасневшееся зрелище перед собой, торопливо удаляюсь к двери в кабинет. Слышу за спиной его тяжелое дыхание, которое до сих пор в моих ушах эхом отдается, и снова задумываюсь по пути — как я смог так стремительно и бесповоротно растерять все свое самообладание? Настолько, что даже не подумал о нашей с Паулем приватности, о комфорте, прежде чем набрасываться на него. Тем более, в условиях недавно произошедшего. Я буквально чуть не подкинул нашему незримому наблюдателю новый повод для шантажа — заходите, смотрите и фотографируйте все, кто хочет. Улыбаюсь — хорошо, хоть вовремя вспомнили об этом. Нашарив в кармане связку ключей, собираюсь закрыть кабинет изнутри, проигнорировав кажущуюся сейчас ненадежной щеколду. Совладать со своими же руками, неуклюже перебирающими непослушные ключи в поисках нужного, получается далеко не с первого раза. Почти хнычу недовольно — эта диверсия моего же организма воспринимается почти как предательство. Боже, сейчас не время для этого, пожалуйста, функционируй нормально. Меня ждет самый прекрасный и самый желанный человек, и я должен как можно скорее оказаться с ним — от этих мыслей тороплюсь все сильнее, и это ситуации нисколько не помогает. Наконец справившись со связкой ключей, я поворачиваю нужный в замочной скважине и запираю кабинет. Нас никто не беспокоит, и эта мысль теплом разливается в груди. Скорее к Паулю, всего за пару минут успел по нему страшно соскучится.
Разворачиваюсь на пятках и спешу обратно, на свое прежнее место. Снова смотрю на Пауля, хищно и жадно, но то, что я вижу, заставляет меня остановиться на полпути и растерять большую часть прежнего возбуждения. Ландерс растерянно, почти испуганно перебирает в руках те самые злосчастные фотографии, ежась и нервно дергая правой ногой. Недовольного вдоха подавить не могу, чем отвлекаю Пауля от созерцания нас же самих, запечатленных на снимках. Упирается взволнованным взглядом в меня и задает несмелый вопрос:
— Рихард, что это?
Врать не буду, говорить об этом Паулю я не планировал. Об этом ему знать совершенно не обязательно, особенно в условиях его неуверенности. Все эти проблемы хотелось сохранить в тайне и Ландерса в них не посвящать. После всего, что он пережил, его хотелось оберегать и от любых невзгод прятать, поэтому эти фото до него дойти точно не должны были. Но сейчас, когда он то и дело переводил озадаченный взгляд со снимков в своих руках на меня и обратно, мне ничего не остается, чем обнадеживающе пробормотать:
— Ничего серьезного, Пауль, не переживай, — качаю головой, в пару шагов приближаясь, — Давай сюда, я уберу.
Протягиваю вперед руку, желая забрать у него из рук фото, но, вздрогнув, Пауль отстраняется и из рук ничего не выпускает. Его испуганный взгляд скачет по изображениям в руках, будто он хочет найти ответ на свой вопрос где-то там, на запечатленной картинке.
— Пауль, все хорошо, я с этим разберусь, — мягко приподнимаю его лицо за подбородок, встречаясь с синими встревоженными глазами, — Тебе нечего бояться.
— Это было вчера утром, — указывая пальцем на одну из фотографий, тихо отзывается Пауль, — Где ты это взял?
Поглаживаю его по щекам, ласково стараясь успокоить, и отвечаю на вопрос:
— Нашел у себя в машине вечером, — глажу большими пальцами его виски, теряясь в этом взгляде, — Пауль, правда, тебе нечего бояться.
— В смысле «нечего»? — с крепнувшим в голосе возмущением выпаливает Ландерс, но, к счастью, не отстраняется, — За нами кто-то следит, а ты говоришь, что «ничего страшного»? Как это понимать прикажешь?
— Так и понимать, — выдыхаю, — Я не хочу, чтобы мои проблемы касались тебя.
Видимо, эту фразу я сказал зря — на этот раз Пауль отшатывается от меня, сбрасывая мои руки и спрыгивая со стола. Запуская руки в волосы он воскликнул:
— Схуяли это «твои» проблемы, когда они наши? — он наотмашь отбрасывает снимки в сторону и выходит в центр кабинета, — Я не юная леди, за которой надо все время таскаться и подносить ридикюль, и это твое ебучее джентльменство все больше смахивает на недоверие.
Ну вот и все. Весь флер рассеялся так же быстро, как и окутал нас. Теперь Пауль смотрит меня не страстно, а раздраженно, скрещивает руки на все еще обнаженной груди и нетерпеливо переступает с ноги на ногу. Сжимаю пальцами переносицу, возражая:
— Это не недоверие. Да, я хотел тебя защитить, возможно, немного переборщил, но это никак не влияет на доверие между нами.
— Влияет, Рихард, — обессилено проговаривает, — Мы с тобой, вроде бы, ввязались в какие-никакие отношения, а это значит, что мы со всем должны справляться вместе, — Пауль всеми силами старается не срываться, но с каждой секундой распаляется все сильнее, — Особенно, когда проблема касается нас обоих. Ты и так мне не рассказываешь нихуя, а теперь утаиваешь еще и то, что касается меня напрямую.
— С чего ты взял, что я что-то тебе не рассказываю? — угасающим голосом спрашиваю. Сил ругаться абсолютно нет, но, видимо, иного выхода у нас нет.
— Да с того, блять! — он раскидывает руки в стороны, — Сколько раз я спрашивал, почему ты ремонт остановил? А сколько раз ты мне ответил? — испытующе смотрит на меня, а я не знаю, что ему ответить. Я и правда избегал этих разговоров, по все тем же причинам — не хотел втягивать его во что-то явно нездоровое, но я и предположить не мог, что Пауля это так обижает, — Вывод простой — ты либо мне не доверяешь, либо абсолютным идиотом меня считаешь. И я не знаю, что неприятнее.
— А ты так хочешь это знать? — понимая, что миновать бури не выйдет хотя бы потому, что она уже в самом разгаре, принимаю его правила игры.
— Ну, наверное, раз спрашиваю, — ядовито цедит, стреляя колючим взглядом.
— Окей, — бормочу себе под нос, готовясь рассказать события последних дней.
И я рассказываю. Неторопливо, размеренно, подробно. Пауль слушает внимательно, не перебивает, что кажется немного нехарактерным его взвинченному состоянию. Несколько раз мне казалось, что он сейчас рванется и выбежит из кабинета, настолько он был сосредоточен, но Пауль лишь перешагивал в другой конец комнаты, то и дело хрустя пальцами на руках. Тело его полностью напряжено, как перед прыжком, хотя лицо не выражает совершенно ничего. Полнейшая пустота отражается в глазах Ландерса когда я рассказываю ему о пропаже денег, о подозрениях на Эрин, о Дане, как вероятной авторше этих фото и о том, как она настойчиво пыталась настроить меня против всех вокруг, в том числе, и против самого Пауля.
— Интересно, — тянет монотонно, хмурясь и сжимая губы в тонкую полоску, — Ты ей поверил?
— Что? — мои брови неконтролируемо ползут наверх, — Нет, конечно.
— Ага, и именно из-за доверия ко мне ты нихуя не рассказал, да? — горько усмехнулся Ландерс, — Слушай, Рихард, я несколько раз тебе предлагал все это закончить. Ты отказывался каждый раз, и я тебе поверил. Думал, что с тобой можно отпустить ситуацию и просто ждать, что будет дальше, главное — что мы готовы со всем этим справляться. Вместе. Без доверия у нас ничего толкового не выйдет, — замираю, слушая Пауля — его голос становился все тише и грустнее, и от этих интонаций я терялся, — Я понимаю, что ты весь такой дохуя сильный и независимый, но твое рыцарское желание меня от чего-то оградить — и есть недоверие. Не говоря уже о том, что ты мог поверить этой нафуфыренной кукле, но не мне.
Пауль срывается с места и подходит ко мне. Хочу обрадоваться, но тот отводит взгляд и тянется руками к столу — там все еще лежала его футболка. Зацепив ее пальцами, он расправляет ее и спешно напяливает. Сжав переносицу пальцами, проговариваю:
— Да блять, о чем ты говоришь? — глаз не открываю и слышу удаляющиеся негромкие шаги, — С чего ты взял, что я ей поверил?
Распахиваю глаза нетерпеливо — Пауль уже стоит у двери, вполоборота ко мне. Положив руку на дверную ручку, он отзывается бесцветно:
— А это была наименьшая из претензий.
С этими словами он дергает дверь за ручку, но та не поддается. Выругавшись, Ландерс отворачивается и спешно поворачивает оставленный в замочной скважине ключ. Ругаю себя за лишнюю непредусмотрительность. После такого громкого в кромешной тишине щелчка открывшегося замка Пауль выныривает в коридор, даже не оборачиваясь. А я остаюсь в кабинете, со все еще расстегнутой рубашкой и разгорающимся где-то глубоко внутри отчаяньем.
***
Сейчас молчаливая атмосфера этого помещения воспринималась враждебно. Почему-то именно сегодня замечаю, насколько шумно работают настенные часы на стене напротив. Тикают громко, монотонно, с металлическим отзвуком шумно крутящихся шестерней. В голове проносится непрошенная ассоциация, что они отсчитывают секунды до момента моей смерти. Вот так — прагматично и со знанием дела, будто намекают — «жди и бойся». Я сюда вернулся недавно — большую часть времени я провел в главном зале, уговаривая себя, что наблюдаю за Даной, а не вовсе мой же кабинет меня из себя выдавил. Девушка вела себя максимально подозрительно — работала, изредка прерываясь на перекур со своим злоебучим айкосом, ко мне, постоянно маячившему поблизости, даже не липла. Не знаю уж, испугалась моих вчерашних воплей или просто потеряла интерес, но невероятно внезапно Дана сделалась паинькой. Даже странно — а вдруг не она фото сделала? Не знаю, но пока она не выдала себя ничем, ни одним, даже минимальным проебом. Встреча с Робертом тоже ожидаемого облегчения не принесла — в ответ на каждый мой вопрос он лишь кинул пару многозначительных «посмотрим» и удалился вместе с личным делом бывшего бармена. Ну, а мысленно, где бы я не был, я постоянно возвращался к Паулю. Прокручивая в голове все те раздраженные реплики, которые он успел мне сказать, я тосковал по нему все сильнее, но каждый раз настырно себя останавливал, когда в голове вспыхивала мысль догнать его и переубедить. То, что он воспринимал мое желание избавить его от каких-либо проблем как недоверие, ощущалось неприятно. Одна моя часть хотела доказать ему обратное, а вторая — гордо отмахивалась, говоря, что он может думать, как угодно, но правдой это вопреки его ожиданиям не станет. Нужно ли говорить, что я уже доверял Паулю больше, чем кому бы то ни было? Видимо, нужно, раз до сих пор это было не на поверхности. Моя потребность все непременно проговаривать и обсуждать, внезапно взыгравшая именно с Ландерсом, сейчас давала сбой. Забыл, что ни у кого из нас нет умения читать мысли, никто из нас не уверен в своем будущем на все сто и никто из нас не нуждается в излишней опеке. Вообще предположить не мог, что у меня могут быть проблемы с гиперопекой, которые проявятся именно так. Да, Пауля хотелось защищать и прятать от всего и всех, но очевидно, это и выглядело как недоверие, нежелание слушать и понимать. И, одолеваемый именно этими мыслями, я заталкиваю свою гордость куда подальше, поднимаюсь с места и уверенно направляюсь в сторону мастерской. По старой памяти нажимаю уже давно отпечатавшийся на подкорке код от домофона мастерской и распахиваю двери, надеясь очутиться в привычной тихой атмосфере среди станков, молотков и болтов, но моментально попадаю в шумный суетливый скандал. Шнайдер, стоящий в углу, около кузнечного горна, активно возмущался и ворчал, в то время, как флегматично-недовольный Флаке сидел за эскизным столом и усиленно делал вид, что слушает своего коллегу. — …делать, ты же знаешь, что я это пиздец как ненавижу! — из потока негодования Криса вырывает хлопок железной двери, закрывшейся за мной, — О, Рихард, здоро́во. Ссутулившись, он подходит ближе и протягивает руку для рукопожатия. Я здороваюсь, попутно спрашивая: — Что случилось? — Рубашка в жопу засучилась, — в рифму отвечает тот, снова злясь, — Я думал, мы живем в свободном государстве, где каждый сам вправе выбрать тот род деятельности, который ему нравится. Но наш домашний тиран Флаке решил переписать законы. — Блять, Шнайдер, это и есть твоя работа, — парирует тот, многозначительно поправляя очки. Он кивает мне в приветствие и объясняет более спокойным голосом: — Нам принесли несколько теплоходных клапанов, попросили сделать из них ножи. Задача пустяковая — Пауль за сутки справляется обычно, но вот Шнайдер этого делать категорически не хочет. — Да потому что ты знаешь, что я ненавижу ковать! — выкрикивает кучерявый, и я замечаю, как тот хочет пнуть стоящую поблизости наковальню, но вовремя передумывает, — Это дело спокойно дождется Пауля, но нет же, тебе надо меня припахать. Вздыхаю — конфликты, видимо, сегодня повсюду, остается только смириться. Присев напротив Флаке за стол, я подпираю голову рукой и безэмоционально продолжаю слушать их ругань. — Да потому что Пауль и так девяносто процентов работы делает, — отзывается Лоренц назидательным тоном, — Вот, например, вчера весь день бронзу плавил, шаблоны точил, короче, на месте не сидел. А ты где был в это время? Шнайдер упирает руки в боки, отвечая: — Белку в женскую консультацию возил. Надеюсь, я не краснею постыдно. Вчерашняя сцена ревности всплывает в голове, и я поджимаю губы. — Ладно, причина уважительная, — Флаке поднимает руки в примирительном жесте, — но все равно — в последнее время ты частенько отлыниваешь, и твое скорейшее становление батей тебя не отмазывает, — достав из кармана несколько каких-то железяк, он с грохотом укладывает их на столешницу и заключает: — На, куй. Видимо, это и есть теплоходные клапаны — больше похожи на гигантские ржавые гвозди. Измученно выдохнув, Шнайдер подходит к столу и поднимает один из них со стола. И пока он осматривает предстоящий фронт работы, я спрашиваю у Лоренца: — А где Пауль? — Уехал, — отвечает тот, снова возвращаясь к эскизам, но, стрельнув в меня каким-то внимательным взглядом, добавляет: — Он у Тилля, татуировку бьет. Телефон с собой взял, я проверил, так что не переживай. Теряюсь в этой внезапно мягкой интонации. Кажется, будто Флаке хочет обнадежить, дать уверенность, что все будет хорошо. Именно так я раньше разговаривал с Эрин, когда хотел помирить ее с Олли — осторожно, с тонким, понятным только ей подтекстом. Хмурюсь еле заметно, желая спросить у Флаке о всем напрямую, но меня перебивает никак не успокаивающийся Шнайдер. — А я слышал, — начинает он, не прекращая рассматривать ржавый кусок железки, — что в некоторые клапаны добавляют магний или натрий, а это значит, что если их разогреть, то они могут въебать. Вот ты, Флаке, знаешь, что тут за сплав, и не оставляешь ли ты мою жену без мужа и будущего сына без отца? — Там обычная сталь, тот же сплав, из которой гайки льют. Так что не рванет, — безразлично отвечает Флаке на очередную попытку отмазаться, и его лицо приобретает хитрое выражение, — Ты же недавно говорил, что не шаришь в этом ничего. Или мне показалось? Кристоф отмахивается, смиренно снимая толстовку и отходя к кузне: — Я косил под идиота. — Неплохо получилось, даже косить не пришлось. Шнайдер погрозил своему коллеге рукой в старой холщовой рукавице — видимо, планировал показать средний палец, но вышло хуево. Флаке лишь ухмыляется, возвращаясь к эскизам на столе, а я наконец получаю возможность задать волнующий меня вопрос. — Флаке, — проговариваю, пока тот, продолжая что-то чертить на бумаге, тянет вопросительное «м-м?», — Пауль тебе что-то рассказывал? — Ты о чем? — Ну, — мельком кидаю взгляд на суетящегося между горном и наковальней Шнайдера, — о нас с ним. Лоренц смотрит на меня поверх стекол очков и еле заметно улыбается, обнадеживающе произнося: — Он мне ничего не говорил, но по вам все и так вполне предельно понятно, — его улыбка становится чуть ярче, когда он замечает расцветающее на моем лице удивление, — Да вы и не прятались особо, если честно. Ну, последнее время по крайней мере. Отворачиваюсь, сверля невидящим взглядом Шнайдера, разогревающего кусок металла в очаге. Надо бы что-то спросить, узнать, как он догадался, но не могу никак сложить слова в правильный адекватный вопрос. Пытаясь что-то сформулировать, начинаю барабанить пальцем по столу, чем, видимо, даю Флаке понять, в каком замешательстве нахожусь. — Я знаю, каким бывает Пауль, когда влюбляется, — начинает он размышлять, — С тем обмудком-Маркусом он, конечно, другой был, но настроение у него примерно одинаковое каждый раз — старается вести себя спокойнее, работает больше обычного, чтоб отвлечься, задумывается дольше, чем на пару секунд, — Флаке усмехается, стреляя в меня взглядом, — Давно я его таким не видел, стоило тебе в его жизни появиться — он сразу же растекся. А сегодня, когда он к тебе пошел, я сразу подумал — придет либо довольный, либо злой. Пришел злой, — пожимает плечами, вычерчивая на эскизе прямую линию по линейке. А Флаке хороший друг, оказывается. Его рассуждения даже чем-то похожи на теплые мысли старшего брата о своем пиздюке. Ухмыляюсь, вспоминая как он отзывался о своих друзьях в тот день, когда мы с ним познакомились: «Я иногда себя батей с двумя бешеными пиздюками ощущаю — за ними следить невозможно просто». Он взял на себя ответственность за Пауля и Шнайдера и исправно ее нес, хотя один из них сам в скором времени отцом заделается. Забавно. — Шнайдер знает? — зачем-то решаю поинтересоваться. Даже если и знает — вряд ли имеет что-то против. — Мы с ним напрямую об этом не разговаривали, но, я думаю, он догадывается, — глухо отзывается Лоренц, — Шнайдер же как собака — все понимает, просто сказать не может, — усмехается, выпрямляясь и смотря на своего товарища, перекидывающего из руки в руку внушительных размеров кузнечный молот, — Кстати, я бы на твоем месте сейчас собрался и к Тиллю поехал. Что бы там у вас не произошло — лучше все сразу решить. У Пауля фантазия хорошая, надумает себе всякого, потом долго еще разбираться придется. Раздается первый металлический удар молота о наковальню, и я вздрагиваю от резкого грохота. Череда размеренных звуков обрушивается на меня снова и снова, напоминая мне все то же тиканье часов, отсчитывающих секунды до моей смерти. Пытаюсь прикинуть, что же именно Пауль мог себе надумать, и понимаю, что действительно что угодно. Подтверждением тому служит его предположение о моем тотальном недоверии, выросшее из моей навязчивой идеи защищать Пауля во что бы то ни стало. И с каждым отзвуком, с которым тяжелый молот обрушивался на металлическую наковальню, это доходило до меня все явственнее и понятнее. Вздрогнув повторно, я вскакиваю с места и, кивнув Флаке в благодарность, иду к двери. Тот лишь по-доброму улыбается, провожая меня взглядом. Стремлюсь поскорее очутиться в своей машине, которая отвезет меня к Ландерсу. Распахиваю дверь, когда за моей спиной слышится недовольный запыхавшийся голос Криса: — В следующий раз надо будет Линдеманна позвать. Пусть он молотом машет, детина ебаная. Оставляю этот конфликт интересов за дверью, скорее спеша к машине. На полпути останавливаюсь, хлопая себя по карманам — ни ключей, ни телефона. Ехать я, видимо, я на магнитной тяге собрался. Цокнув языком, разворачиваюсь на пятках, торопливо следуя в бар, в свой кабинет. Хлопая дверьми и громко топая, я быстро добираюсь до точки назначения, шарюсь по столу в поисках нужного. Благо, долго искать не приходится — все лежит на своих привычных местах. Телефон опускаю в карман джинс, а ключи нетерпеливо перебираю в руке, шумно звеня — совладать с нервами получается с трудом. Так спешу, что почти сбиваю с ног человека, примерно так же торопливо несущегося по узкому коридору в сторону главного зала. Бегло осматриваю этого некто. Передо мной стоит Дана, явно чем-то расстроенная — она останавливается, завидев меня неподалеку и смотрит в ответ с нечитаемыми эмоциями во взгляде. Белая футболка девушки залита чем-то, а сама она брезгливо поджимает руки и морщит нос. Подавив сильнейшее желание убежать, не оглядываясь, я вежливо спрашиваю: — Все в порядке? — Ничего не в порядке, — проговаривает с почти детскими обиженными интонациями, — Меня какой-то… человек только что кофе облил у перекрестка, — в ответ на это тяну холодное безразличное «м-м», но уйти вопреки ожиданию наглости не хватает, — Такси в час пик сюда не едет, забрать меня никто не может, а запасную одежду я в бар не приносила. — Переоденься в форму, — предлагаю сухо, на что Дана с готовностью парирует: — Это и есть форма, — еще раз пробегаюсь по ней взглядом — ну да, она действительно в форме. Общий ее вид настолько жалкий, что во мне зарождаются мелкие зачатки сожаления, а сама Дана, будто заметив это, принимается более активно давить мне на совесть, — Я не знаю, что мне делать. Живу я далеко, идти мне некуда, и самый реальный из вариантов — ждать несколько часов, пока за мной не заедет подруга. «Твое ебучее джентльменство», — отдается в моей голове голосом Пауля, пока я произношу поспешно: — Пошли, — киваю на выход во двор и, не оглядываясь, иду наружу. Думать, пойдет ли девушка за мной, не приходится — она нагоняет меня на улице, в паре шагов от моей машины. — Рихард, куда ты? — интересуется, и я пропускаю мимо ушей то, настолько наигранно-неуверенным кажется ее голос. — Ко мне домой, — возможно, это звучит несколько двусмысленно, поэтому поправляюсь, дополняя: — Переоденешься, вызовешь такси. Не придется долго ждать, короче. Занимаю водительское сидение машины, слабо надеясь, что Дана сейчас начнет ломаться и у меня будет вполне уважительная причина проигнорировать ее беду. Но та с готовностью ныряет в салон моей машины, нисколько не сопротивляясь. Что ж, это в ее характере. Надеюсь, что долго этот обмен любезностями не продлится, и я смогу в ближайшее время отправится к Паулю, к которому мое сердце продолжало настырно рваться. Эта поездка могла бы длиться вечно, если бы я не жил относительно близко к бару. И даже с учетом вечерних пробок наш путь проходит вполне бодро, не заставляя меня чувствовать себя некомфортно. Крайний раз Дана была в этой машине совсем при других обстоятельствах, и я почти усмехаюсь своим мыслям вслух. Тогда, в ночном мраке и во власти алкогольного дурмана все казалось нереальным, а Дана рядом, влажно целующая мою шею воспринималась, как фигура призрачная, которая испарится в ближайшие несколько мгновений. И сейчас, когда по прошествию времени, она вновь сидит рядом, я не испытываю к ней ничего, кроме безразличия. То мое размытое и стихийное влечение к ней теперь кажется смехотворным — неужели мне и правда когда-то нравились такие? Сейчас меня это скорее удивляло — как быстро у человека может поменяться мировоззрение. Мне с ней даже разговаривать не о чем. К счастью, Дана тоже попыток коммуникации со мной не предпринимала — сидела молча, изредка набирая кому-то сообщения в телефоне. Видимо, отчитывалась той самой подруге, что с ней все в порядке. Ухмыляюсь такой ее внезапной молчаливости. Хотя, более куцо сейчас выглядела моя же внезапная сердобольность — именно об этом я и задумался, пока следил усталым взглядом за дорогой, стараясь игнорировать распространяющийся по салону мало приятный флер духов Даны вперемешку с запахом разлитого кофе. Не скажу, что подобное поведение мне было мало характерно, но раньше я бы точно не поступил так, как поступаю сейчас. Моя квартира всегда была местом закрытым, туда я мало кого пускал, а сейчас везу туда свою подчиненную, которой совершенно не доверяю, даже подозреваю в некоторого рода интригах, но все равно отзывчиво предлагаю ей помощь, выкидывая все это из головы. Возможно, это было бы странно даже для меня, но я чувствовал, что в банальной и сухо выраженной жалости примешалось все то же желание понаблюдать. Кто знает, как она себя может проявить дальше, и упускать этой возможности я не могу. — Приехали, — отзываюсь тихо, паркуясь на привычном месте напротив моего подъезда. Дана опять непривычно молчаливо кивает, выбираясь из машины следом за мной. До квартиры добираемся так же быстро и в кромешной тишине, и вот я уже скрываюсь за дверью гардеробной, цепляя рукой полотенце и первую попавшуюся футболку. — Милая квартирка, — раздается из коридора непрошенная ремарка Даны. Вздыхаю, стараясь заталкивать свое раздражение поглубже, и выхожу из гардеробной. На том месте, где девушка осталась, когда мы только пришли, я ее не нахожу, поэтому следую вглубь помещения, на поиски своей гостьи. Обнаруживаю ту в гостиной — она стоит у широкого панорамного окна и невозмутимо стягивает с себя испачканную футболку. Отбросив ту на стоявшее неподалеку кресло, Дана поворачивается ко мне и хитро заглядывает в глаза, ни капли не стесняясь своего неглиже в белом кружевном бюстгальтере. Опять, блять. — Ванная на втором этаже, по коридору налево, — не скрывая недовольства в голосе, произношу и кидаю на то же кресло полотенце и футболку. Отворачиваясь, иду в сторону кухни, как мне в спину прилетает едкое: — До сих пор ломаешься, — почти могу представить выражение лица, с которым она это говорила, — Неужели я настолько не в твоем вкусе? — Ты, вроде бы, сюда приехала не интерьером любоваться и не о моем вкусе рассуждать, Дана, — подойдя к кухонной тумбе, наливаю себе стакан воды и, сделав глоток, продолжаю: — Давай, поторопись, у меня еще планы есть. Не оборачиваюсь, надеясь, что она меня послушает и смиренно пойдет в ванную, но она все делает по-своему. Проигнорировав все, что я ей сказал до этого, девушка подходит ближе, касаясь рукой моей спины. Напрягаюсь, игнорируя неприятные ощущения и скрипя зубами. — Интересно, чем именно тебя тот парнишка из мастерской так зацепил? — говорит Дана томно, заставляя все мое нутро похолодеть, — Вообще предположить не могла, что ты по мальчикам. По тебе не видно, что ты подобных… взглядов. Лишь одним замечанием Дана подтверждает все мои предположения. Прикрываю глаза, решаясь все-таки свою догадку закрепить в правдивости: — Так это ты? — Если ты о фото — то да, я, — ее миниатюрная ладошка ползет выше, ложась на плечо. Сдерживаю истерический смешок. Несколько часов моей игры в наблюдателя пошли нахуй — нужно было всего лишь остаться с ней наедине и она сама все рассказала. Она уже во всю мягкими движениями разминает мои плечи, но я уже абстрагироваться от этих раздражающих касаний — меня волновало лишь одно. — Ну и зачем? — спрашиваю, и глупое хихиканье все-таки срывается с моего языка. — На вашу реакцию посмотреть хотела, — как бы между прочим говорит девушка, — Точнее, твою реакцию я примерно предполагала изначально — знала, что ты сделаешь невозмутимый вид и попытаешься все выяснить максимально бескровно, — ее рассуждения даже немного пугают — как она успела изучить меня за такое короткое время, — А вот за Паулем понаблюдать интересно было. Но он — парень изворотливый, я не ошиблась. Терпеть ее руки на себе стало просто невыносимо, и я порывисто ускользаю из-под рук Даны. Двигаюсь я резко, но она отнюдь не пугается — будто наслаждается произведенным эффектом, хитро улыбается и следит за моими нервными движениями с ядовитым прищуром. — Думаешь, он не знает, как манипулировать человеком в депрессии? — продолжает она, и я силюсь игнорировать ее присутствие, — Ты же ни на кого, кроме него все это время не смотрел. И пока он из тебя веревки вил, Эрин за твоей спиной все провернула. Я даже в каком-то плане ему помогла с этими фотками — у него появился благовидный предлог тебя бросить, не испачкавшись. Хочу зажать руками уши, чтобы не слышать этого всего. Дана продолжает что-то говорить, но для меня все ее рассказы сливаются в одну буквенную кашу. Думать совершенно не хочется, хотя мысли в моей голове все роятся и роятся, путаясь, приобретая иные, более сложные и мало понятные формы. «Слушай, Рихард, я несколько раз тебе предлагал все это закончить. Ты отказывался каждый раз, и я тебе поверил.» Сейчас я и сам не знаю, кому могу верить. Я и так доверял всем по минимуму — так точно можно быть уверенным, что не наебут и не обведут вокруг пальца. Но, несмотря на это — меня наебали, вне зависимости от того, верю я кому-то или нет. Единственным человеком, которому я хотел доверять без оглядки во всех смыслах, был Пауль. И сейчас, в этой подвешенной ситуации, когда между нами снова выстроилась стена и недосказанности и обид, слова Даны отдавались внутри чем-то колючим и больным. — Уходи, — бросаю безразлично, перебивая все еще тараторящую о чем-то девушку. Та замолкает, но с места не двигается, а я так сильно хочу остаться один, что не выдерживаю, грубо выпаливая: — Я сказал что-то непонятное? Уйди. Как она уходит, не слежу — медленно подходя к панорамному окну в гостиной, я будто впадаю в подобие какого-то мрачного транса. Почему-то все мысли улетучились так же быстро, как и появились, и теперь я хотел только одного — одиночества. Желательно безмятежного и спокойного, но это уже что-то из разряда фантастики. Хлопок двери, закрывшейся за Даной, кажется спасением, но ровно до тех пор, пока телефон не начинает разрываться от входящего звонка. Достаю его из кармана брюк, желая поскорее сбросить, но взгляд цепляется за ярко выделяющееся на экране имя Пауля. Хочу ли я с ним говорить? Очень хочу, я все еще очень хочу, чтобы он был рядом, но имеет ли это какой-то смысл? Я думал, что Пауль — и есть смысл для меня, но хотел ли он сам быть моим смыслом? Нервно нажимаю на кнопку сброса вызова и отбрасываю телефон на диван, удаляясь в ванную.
