Ты на любителя, а я тот любитель

      Бывает иногда такое, что какие-то эмоции могут посетить тебя спонтанно. Они, загораясь яркой вспышкой в мозгу за секунду, так же молниеносно гаснут, оставляя после себя лишь легкий флер прежней эйфории и тягостные раздумья, что же это такое только что было. Но, даже вопреки этому, мне всегда казалось, что страх — чувство далеко не беспочвенное, и он не может появиться вот так, из ниоткуда. Мы всегда боимся чего-то конкретного — образа, события, обстоятельств определенной ситуации. И лично я всегда с трудом представлял, что боязнь может возникнуть стихийно и беспричинно. Но мы ничего не можем знать наперед, пока не столкнемся с этим в жизни. Последние несколько дней какой-то животный, почти на уровне инстинктов, ужас окутал меня и не отпускал, терзая и терзая, как старый домашний доберман мучает свою любимую игрушку, настырно вгрызаясь в нее зубами. Все это время я усиленно пытался расправится с этим плотоядным чувством и хотя бы разобраться, откуда этот страх вообще возник. Выходило с трудом, стоит признаться.       На это время я забыл дорогу на улицу. Найти в себе и грамма сил, чтобы вылезти из квартиры, я попросту не мог, не говоря уже о том, чтобы пообщаться с кем-то. Мне становилось жутко от одного предположения о коммуникации с каким-то человеком — даже в глаза ему посмотреть для меня было бы сложно. Поэтому на эти несколько дней я ушел в добровольное заточение — бродил по своей квартире призраком, разве что не завывал слезно и цепями не гремел, дешево пародируя кентервильское привидение. Лишь изредка переговаривался сам с собой сухими обрывками фраз и посмеивался каждый раз, когда ловил себя на мысли, что только что нагрубил сам же себе.       Достучаться до меня пытались, пусть и безуспешно. В первый день моего отшельничества телефон, все еще одиноко валяющийся в углу дивана, разрывался от уведомлений — мне звонили, закидывали сообщениями, порывались приехать. Но с недавних пор густую, всепоглощающую тишину даже звуки входящих звонков больше не разрезали. Задолбавшись слушать трели своего же рингтона, я набрал Эрин короткое «со мной все нормально, хватит» и со спокойной душой вырубил телефон. Объяснять своим друзьям я ничего не хотел, тем более, я и сам не понимал половины. Сделать над собой усилие и с кем-то поговорить я попросту не мог. Возможно, разговор в моем случае был бы лучшим из решений, но покинувшее меня окончательно минимальное желание коммуникации делало этот вариант решения проблемы просто невозможным. Человека рядом с собой в данный момент я представлял с таким же отвращением, с каким бы мог себе представить Тилля, невозмутимо пьющего пиво со сметаной.       Нет, увидеть одного человека я, конечно же, желал. Так же страстно и мечтательно, как желал его видеть рядом с собой каждый божий день. Несколько раз до того, пока я не отключил телефон, я видел на экране входящие от него — пытался дозвониться, осторожно и далеко не так настойчиво, как Эрин, например, но он пробовал до меня достучаться. Я даже пару раз порывался взять трубку и попросить его приехать, но так этого и не сделал — а что приезд Пауля бы изменил? В своей голове я целиком и полностью успел обозначить тот факт, что я совершенно не знаю, о чем он думает и чего хочет. Наш недавний конфликт вдруг заиграл новыми красками, заставляя меня проигрывать его у себя в голове раз за разом. У нас и правда не было поводов доверять друг другу и наши отношения со стороны выглядели не иначе, как симбиоз двух больных. Один слепой, другой глухой — вот мы и слиплись болячками, не желая искать иных вариантов. Возможно, наш союз изначально был обречен — все-таки, два человека с нестабильной менталкой вряд ли могут ужиться вместе.       Сегодня, утром четвертого дня моего добровольного изгнания, я всеми силами старался подобные мысли из своей головы выпроводить. Однако мой мозг продолжал их стоически гонять, полностью наплевав на жесткий недосып и то, что серое вещество в моей башке и так нейронами шевелило с невероятным усилием. За эти три дня в сумме я поспал дай бог часов пять, и со временем до меня дошло, что вряд ли есть смысл вообще пытаться это делать, если в моем случае все сводится к тупорылому созерцанию потолка и играющих на нем блеклых отблесков слабого лунного света. Мне было удивительно, как мой организм в принципе продолжал работать — на минимуме сна и еды, на максимуме сигарет и с бесконечными пиздостраданиями.       Я спустился по ступенькам в гостиную, вновь минуя своим вниманием кухню — есть все еще не хотелось, поэтому выбросим из головы наличие у меня этой комнаты. Босыми ногами по паркету я прошлепал к дивану и рухнул на него обессиленно, почти как выброшенный на берег умирающий кит. Из панорамного окна в квартиру пробивались тусклые лучи утреннего солнца, а из соседних квартир уже раздавались отзвуки ленивой утренней рутины собирающихся на работу жителей. Место своей дислокации я хоть и сменил, но занятие поменять в себе сил не нашел — все так же пялился в потолок и пытался заглушить свои же мысли, то и дело бьющие по вискам изнутри головы. Вылезти из квартиры и, уж тем более, поехать на работу желания все еще не возникло, и я шумно вздохнул, представляя, сколько времени вообще могу провести в этом затворничестве. Вряд ли нескольких дней мне хватит, чтобы набраться этих сил, и счет пойдет на недели. Интересно, сколько сейчас времени? Думаю, момента лучше, чтобы запустить отсчет моей изоляции от общества, не будет, поэтому сделаю это сейчас. Тянусь за телефоном, смиренно дожидавшимся своего часа все там же, в складках диванной обивки, и нажимаю на кнопку включения. Экран приветственно загорается, и через пару коротких мгновений телефон начинает разрываться от уведомлений, полученных ранее и не озвученных в силу своего нерабочего состояния. Эти послания я тоже планирую проигнорировать и снова вырубить телефон, как только узнаю время, но взгляд цепляется за крайнее из уведомлений, лезвием гильотины нависающее сверху этой вереницы пропущенных звонков.       Не могу сдержать самого себя, тыкая пальцем на окно с непрочитанными сообщениями в одном из мессенджеров, отправителем которых был никто иной, как Пауль. Приложение открывается, являя передо мной перечень коротких сообщений, датированных разными днями. Он писал каждый день по паре строчек, начиная с вечера того самого дня, как мы с ним поссорились. Пауль, 11.07, 19:33 Теперь игнорировать меня будешь? Рихард, хватит, нам надо поговорить Пауль 12.07, 13:51 Ты не пришел на работу, Эрин сказала, что ты не отвечаешь на звонки Все нормально? Пауль, 12.07, 17:06 Блять, надеюсь, с тобой все хорошо Пауль, 12.07, 23:43 Рихард ебанный Круспе, ответь хоть на один сучий звонок! Пауль, 13.07, 10:19 Тебя опять нет Если ты это делаешь с целью меня наказать, то я все понял, заканчивай Пауль, 13.07, 16:27 Я соскучился Пауль, 14.07, 0:49 Рихард, прости меня, давай поговорим Пожалуйста       Дальше сообщения заканчивались — то ли Пауль понял, что писать мне бесполезно, потому что я все равно не отвечу, то ли он сам обиделся и решил эту тираду больше не продолжать. В глубине души я даже хотел, чтобы он во мне разочаровался еще больше — так мне было бы проще принять тот факт, что вместе нам быть все равно не суждено. «Принцесса и нищенка» — всплывает в голове само собой, и я горько ухмыляюсь. Да уж, лучше и не скажешь, хотя, я бы поспорил, кто в этой ситуации «принцесса», а кто «нищенка».       Нет, я вовсе не поверил Дане — не знаю, каким идиотом надо быть, чтобы прислушаться к ее интригам и попыткам меня настроить против всех. Она и до этого в баре была на птичьих правах, а уж теперь я не удивлюсь, что Эрин решит расправится с этим раньше меня и уволит ее под шумок, пока меня нет. Я даже искренне этого жду, стоит признаться. Нет, эти сомнения в мою голову поселила вовсе не она — их автором была жестокая реальность. За эти дни я поймал себя на мысли, что почти экзамен нашим отношениям провожу, задавая все новые и новые вопросы.       Можем ли мы с Паулем быть вместе? Пока мне казалось, что наш взаимный интерес обусловлен лишь одинаковыми болячками и плюс-минус схожей судьбой, не более. Вместе нам вполне комфортно, но долго ли это продлиться — вдруг через некоторое время все снова пойдет по накатанной и я потеряю свой интерес ко всему, в том числе, и к Паулю. Сейчас об этом даже думать страшно.       А могла ли быть наша химия нереальной, напускной? На фоне долгого одиночества обоих — да, могла. Мы понимали и слышали друг друга, как никто, но это очень легко объяснить первым приятным впечатлением, дальнейшим пониманием нашего взаимного интереса в купе с долгим отсутствием у нас с Паулем партнеров. Меня он сразу зацепил, как и я его, судя по рассказам Ландерса, дальше этот интерес только креп, а кульминацией стал наш разговор за барной стойкой — в этой атмосфере взаимопонимания и уюта было тяжело не разомлеть и полностью перестать соображать логически. И именно тогда, пока я таял, совершенно упустил из вида возможность того, что это лишь магия момента, которой не суждено повториться вновь.       Ну и напоследок — действительно ли Пауль хотел того же, чего и я? Сначала мне казалось, что да — мы решались на этот шаг вместе, так и планировали все преодолевать. Но сейчас, после недавнего нашего разговора, упреков и предположений о взаимном недоверии я задумался о природе всего, что между нами происходило. Пауль мог воспринимать все иначе, как минимум — в разы проще и легче. И пока я видел в нем тот якорь, который удерживал меня, не давал уплыть в ебеня своих же серых мыслей, он во мне мог видеть недолгое развлечение.       Ухмыляюсь и отбрасываю телефон, полностью забывая, зачем я его вообще включал изначально. В поисках ответов на эти вопросы я несколько суток и провел, и если бы я реально сдавал кому-то экзамен, то давно бы уже получил свой неуд в зачетку и пошел бродить в поисках утешения по универу. Мне так хотелось все сделать проще, но не видел совершенно никакого способа этого осуществить. Хотелось по-детски заплакать и попросить помощи взрослого, лишь все проще стало. Если бы я мог, я бы на коленях ползал и умолял, чтобы все эти заебы отступили и дали нам с Паулем просто быть вместе. Но я не справлялся.       «Главное — что мы готовы со всем этим справляться. Вместе», — прозвучало в моей голове голосом Ландерса настолько отчетливо, что я еле сдержал себя, чтобы не обернуться в поисках его в своей же квартире.       В этом фантомном голосе скользила мало скрываемая доля укора — показалось, что мое же сознание меня отчитывает. А ведь есть за что — я скинул со счетов Пауля, будто и правда должен тащить эти отношения на себе один. Глупо, но я правда не спрашивал, чего он хочет, а самонадеянно решил, что уже знаю это. Уже решил, что для него это все ничего не значит, решил, что он не чувствует и доли того, что чувствую я. А самое главное — я не захотел говорить с ним об этом, а лишь спрятался, как последний трус, избегая не только Пауля, но и самого себя.       Одухотворенный своим внезапным осознанием, я подскакиваю с места и несусь собираться. Потребность в Пауле, растущая и крепнувщая все эти дни, вдруг перевалилась через край, и я не мог больше сдерживать себя. Мы должны увидеться и поговорить, в этом я был уверен сейчас, как ни в чем. Все может пойти по-разному, вполне вероятно Пауль пошлет меня нахуй — я бы, по крайней мере, после этого игнора именно так и сделал — но я просто обязан узнать все это именно от него. Уж лучше быть посланным, чем строить домыслы и ныть в одиночестве. И пока я топал к лестнице наверх, моя уверенность все множилась — даже если он не захочет со мной говорить, то у меня будет возможность все исправить. Самого себя ненавижу за эти несколько дней стенаний, когда вдруг вспоминаю свои же слова, сказанные Паулю:       «Если ты думаешь, что я воспринимаю это, как легкую прогулку — нет, я прекрасно понимаю все возможные сложности, которые могут произойти. Но отступать я все равно не намерен. И если ты согласишься — можешь быть во мне уверен, я не из тех, кто боится трудностей. Я не собираюсь так просто отказываться от тебя.»       Почти отказался, долбаеб, испугавшись очередных выдуманных трудностей. Почти подвел его, хотя обещал самому себе беречь и не отказываться. Какой же идиот, Рихард, непроходимый идиот.       Миную первые две ступеньки, как слышу настойчивый, продолжительный звонок в дверь. Закатываю глаза — желание проигнорировать незванного гостя растет по мере того, как этот настырный некто, раздражаясь, принимается жать на дверной звонок все чаще и все настойчивее. Хочется открыть дверь и покрыть его хуями, но ранним утром просто на чай не захаживают, могло случиться что-то серьезное. Тем более, я уже предполагаю, кого могу встретить на пороге — там меня ждет либо взволнованная и нервная Эрин, либо недовольный ворчливый Тилль, либо внешне флегматичный, но скрывающий за сарказмом свое негодование Оливер. Несколько дней меня не было, и это вполне в их стиле — самоотверженно приехать, буквально вытащить из петли и пиздов раздать. Ну, или обнаружить мой хладный труп и вызвать ритуалку.       Послушав неприятную трель дверного звонка еще мгновение и злобно шикнув сквозь стиснутые зубы, я разворачиваюсь и иду ко входу. Поворачиваю защелку на двери и тянусь к дверной ручке, но не успеваю ее даже коснуться — дверь распахивается сама и в квартиру влетает запыхавшаяся Анна. Сообразить ничего толком не успеваю — девушка набрасывается на меня с порога, принимаясь щебетать:       — Рихард, слава богу, ты открыл, — хриплым голосом произносит, цокая каблуками мне навстречу по кафельному полу прихожей, — Выручай, а. Только к тебе обратиться могу.       Пока я стою истуканом и недоуменно хлопаю глазами, мне в руки всучивают заспанную Неле, цепляя ее за мою шею, как обезьянку. Сопротивляться попросту не могу, и руки автоматически смыкаются замком под ее коленями, аккуратно придерживая. Девочка же, все еще не до конца проснувшаяся, прижимается к моему боку и кладет голову на плечо, прикрывая глазки.       — Что происходит? — спрашиваю у Анны полушепотом, не желая будить задремавшего ребенка.       — Посиди с ней до вечера, пожалуйста, — женщина складывает руки в умоляющем жесте, — Нам негде ее больше оставить, на тебя одна надежда.       — Чего? — тупо выпаливаю, морща лоб.       — Нам с Тилльхеном уехать надо срочно, а Неле оставить не с кем, — жалостливо продолжает Анна, осторожно укладывая на пол возле двери сумки с вещами дочери.       Бегло осматриваю девушку перед собой — на ней красивое алое платье в белый горох, темные волосы убраны в высокую прическу, а глаза ярко блестят, как две лампы накаливания. Хмурюсь еще сильнее — явно повышенное настроение обычно скупой на эмоции Анны в комбинации с ее внешним видом и этим ласковым «Тилльхен», прозвучавшим в разговоре ранее, наталкивали на ряд соображений. И я бы в них почти поверил, если бы не реальность, в которой чета этих недоумков развелась два года назад.       — Как «негде»? А твоя мама? — спрашиваю, пытаясь хоть как-то начать понимать, что вообще сейчас происходит.       Перехватываю девочку на руках поудобнее. Та от моего осторожного подбрасывания приоткрывает глаза и сонно безразлично хмыкает, обхватив одной рукой меня за шею крепче, а второй прижимая к себе плюшевого тигра.       — Сейчас же лето, — как само собой разумеющееся тянет Анна, снова подходя к входной двери и планируя смыться так же незаметно, как и появилась, — Она еще в середине июня растворилась в сторону дачи.       — А мама Тилля? — не прекращал я тщетных попыток избавится от этого незваного бремени.       — А она еще несколько лет назад растворилась в сторону Америки, — тараторит, деланно-безразлично махнув рукой, — Ты что, забыл?       Киваю невпопад, вспоминая, что по рассказам Тилля, его мать где только пожить не успела за свою жизнь, не так давно только осела на Новом свете. В общем, на месте сидеть не любила, как и ее сын. На первостатейную каноничную бабушку она тоже мало походила, и даже если бы была возможность оставить внучку с ней — та напоила бы ее красным полусладким, увела на маникюр, а на ночь прочитала бы что-то из Сартра. Досуг этой женщины мало был схож с тем, в который могут вписаться дети. Впрочем, как и мой.       — Вообще, у меня немного другие планы были на сегодня, — выдыхаю смиренно, понимая, что выбора мне заведомо никто не предоставлял.       — Рихард, ну пожалуйста, — Анна снова жалобно заныла, а я оторопел — не знал, что она умеет так упрашивать, — Нам правда не с кем ее больше оставить — кому-то мы не доверяем, к кому-то она сама не хочет. А ты с ней и раньше сидел.       — Так я с ней сидел всего пару часов, а не весь день же, — откликаюсь тихо, косясь на безмятежно спящую Неле. Анна же продолжает тараторить, какой я единственный в своем роде спаситель, достойный привилегии понаблюдать за их с Линдеманном дочерью до вечера, на что я нетерпеливо отмахиваюсь: — Все, ладно, уговорила, перестань бубнить только, — но, вопреки ожиданиям, женщина делать этого не перестает, но на этот раз сыпет она благодарностями, а не уговорами, и тянется бегло чмокнуть меня в щеку, — Скажешь хоть, куда вам с Тиллем так срочно понадобилось-то?       Отстранившись от меня, она целует дочку в лоб и ласково убирает несколько прядок волос, упавших Неле на лицо, проговаривая:       — Он тебе потом расскажет, пока рано, — и снова ее слова заставляют меня нахмурится, — Ладно, я побежала. Спасибо тебе еще раз.       Провожаю ее растерянным взглядом. С места не двигаюсь даже тогда, когда дверь за Анной закрывается — еще некоторое время слушаю цокот ее каблучков, удаляющихся вниз по лестнице. Подмечаю, что женщина обделяет своим вниманием лифт, хотя живу я далеко не на одном из нижних этажей — вновь на разные мысли наталкивает. Не знаю, сколько бы я еще так простоял, если бы не заерзавшая в моих руках от неудобства Неле. Почти подскакиваю на месте, уносясь с девочкой в сторону гостиной.       Осторожно укладываю сладко спящую девочку на диван, хотя мысленно нахожусь далеко не в этой квартире. Желание сорваться с места и поехать к Паулю с каждой минутой лишь крепло, как и мое почти детское негодование от того, что я не имею возможности это осуществить. Как же по-ебанутому неудачно все складывалось — несколько дней, пока Ландерс сам пытался до меня достучаться, я молчал, как шпион на допросе, а сейчас, когда я сам хотел его увидеть сильнее всего на свете — все выстроилось против меня, возводя баррикады. Складываю руки на груди, не переставая сверлить пустым взглядом безмятежно сопящего ребенка. Неле снова ерзает и переворачивается на бок, сжимая в объятьях любимого игрушечного тигра.       Может, ее с собой взять? Она Пауля любит, и он ее, вроде, тоже. Только даст ли девочка нам с ним нормально поговорить? Да и спит она, а будить ее вовсе не хочется — знаю же, какая Неле бывает активная в особо удачные дни. Тем более, меня попросили за ней присмотреть, а не таскать ее с собой по городу. Но это все меркнет перед тем, что я даже при огромном желании не смогу с ней никуда поехать, потому что у меня в машине нет детского кресла. Заебись. И из всего вышеперечисленного вытекает моя вполне явно различимая перспектива остаток дня лепить уродливых мышей из пластилина и смотреть «Холодное сердце» по телеку. А вот теплый и такой желанный сейчас образ Ландерса становился все бледнее, пока совсем не исчез на горизонте такого малообещающего для меня сегодняшнего дня.       Погруженный в такие свои не особо радужные мысли, я не сразу замечаю, что в дверь снова звонят. Неле опять ворочается, а я подрываюсь с места и торопливо семеню в прихожую — лишь бы отсрочить момент ее пробуждения. Скорее всего, Анна что-то забыла и вернулась. Могла бы просто войти, не звоня, я все равно дверь после ее ухода не запирал, к чему тут эти церемонии. Уже готовлюсь озвучить эту реплику, пока распахиваю входную дверь, но замираю невольно, так как вижу перед собой вовсе не Анну. Передо мной, нервно теребя край футболки, стоял Пауль. Услышав звук открывшейся двери, он поднимает голову и смотрит на меня. Красные волосы взъерошены, как перья только что вырвавшегося из драки воробья, на лице заметны следы неудавшегося сна, а очередная яркая огромных размеров футболка была надета наизнанку, являя миру торчащие швы и неаккуратно свисающие гирляндами нитки. Несмотря на достаточно уставший и взволнованный вид, выглядит Пауль, как обычно, невероятно соблазнительно, и я невольно засматриваюсь. Встретившись с моим зачарованным взглядом своим немного безумным, он проговаривает порывисто:       — Ты живой?       Теряюсь в недоумении. Вопрос этот прозвучал возмущенно, даже с долей какой-то претензии, поэтому первые несколько мгновений не могу придумать, что на него ответить — казалось, Пауль не ожидал увидеть меня в добром здравии. Развожу руками, отвечая:       — Да, вроде, — услышав это, Пауль нервно выдыхает, будто была вероятность, что я отвечу иначе, — А что, не должен был?       Делаю шаг в сторону, без слов приглашая его войти, и Ландерс делает несколько шагов мне навстречу, минует порог и прикрывает за собой дверь, пока я всеми силами уговариваю себя сдержаться и не прижать его к себе силой, никогда больше не отпуская. Качнув головой отрицательно, он снова успокоенно выдыхает и произносит полутоном:       — Прости, если не вовремя. Эрин говорила, что ты не хочешь никого видеть, — в моих легких застывает ледяной воздух от одного звука его голоса, — но я не мог не приехать.       Трясу головой, отгоняя рой непрошенных мыслей. Смущенные нотки в его голосе и эти совершенно ненужные сейчас извинения задевали внутри меня какую-то давно забытую и никем так и не потревоженную струну, заставляя ее надрывно взвизгнуть. Отвожу взгляд поверженно.       — Я помнил, что ты здесь живешь, но не знал номера квартиры, — продолжает он, бегло осматриваясь, — Уже прикидывал, как именно буду консьержек в каждом падике заебывать, чтоб сказали номер твоей квартиры. Хорошо, хоть Анну на выходе с ЖК встретил — она объяснила, куда идти.       Ухмыляюсь, все еще не в силах придумать, что же мне сказать. Мне бы извиняться, оправдываться и просить выслушать, но все слова почему-то застряли в горле. Пауль в очередной раз меня обезоружил — своей искренностью и отдачей, с которыми принесся ко мне, не зная толком, где именно я живу. Сделал первый шаг, несмотря на обиду. Боялся найти вовсе не меня, а мое бездыханное тело. И это все в то время, когда я глотал свои глупые догадки, ныл о жестокой судьбе и решал, кому и как будет лучше.       Все-таки, рефлексия не всегда бывает полезна. Между ней и банальным саморазрушением слишком уж тонкая грань, и чтобы сломать ее — нужно совсем мало. Например, одной мрачной мысли или события. Гоняя эту мысль в голове слишком долго и то и дело приходя к отрицательным выводам, мы из рефлексии и переходим в то самое саморазрушение. С чем я так успешно справился в последние дни.       — Рихард, может, скажешь чего-нибудь? — добавляет Пауль беззлобно, чем вырывает меня из размышлений. Я отвожу взгляд от пола и поднимаю на него — на его лице нет и тени укора или обиды, оно выражает скорее непонимание и желание помочь, — Что случилось? Зачем в отшельники записался?       Задал бы вопрос попроще — я себе-то не знаю, как объяснить, что же именно произошло. Чувствую себя таким виноватым, что завыть хочется, но, даже несмотря на это, в моей груди разливается какое-то невероятно трепетное и мягкое тепло от одной лишь мысли, что Пауль обо мне беспокоился. Смотрю в его внимательные синие глаза, желая все, возведенные мной же самим, баррикады разрушить и поскорее ощутить его губы на своих, но для начала должен все ему объяснить.       — Прости меня, я поступил очень глупо, — начинаю хрипловато от долгого молчания, — Сначала фото эти дурацкие скрыть от тебя хотел — признаю, думал только о том, чтобы тебя это не затронуло. Хотя, надо было с тобой в первую очередь поговорить, — Пауль наконец слабо улыбается, а из взгляда пропадает это невысказанное волнение, — Просто после всего, что уже с тобой произошло, я не хотел взваливать на тебя еще больше. А исчез… — все слова снова из головы испаряются, и я прикрываю глаза, набирая воздух полной грудью, — испугался, наверное. Все препятствия, которые мы с тобой столько раз обговорили, опять навалились, и в какой-то момент я перестал с ними справляться. Думал, что потерял твое доверие и боялся, что встречу лишь безразличие, когда приеду, — высказывая все, что несколько дней во мне копилось и множилось, чую неимоверное облегчение. Сейчас, когда Пауль рядом, любые предрассудки улетучиваются, и даже когда он бубнит недовольное «дурак» в ответ на то, что я озвучил, я лишь ухмыляюсь и стараюсь усмирить невероятно сильное желание приблизиться и чмокнуть его в веснушчатый нос — пока не время, — Да, дурак. Странно это понимать, но я не привык к тому, что в отношениях ответственность на двоих лежит. Думал, что либо я все на себе тащу, либо шлю нахуй. Поэтому прости меня еще раз, я… — осекаюсь, замечая, что Пауль замер и несколько испуганно смотрит мне за плечо. Сам чувствую, как начинаю волноваться, — Ты чего?       — Там пиздюк, — шепотом отзывается он, кивая в сторону.       Хмурюсь, уже собираясь переспросить недоуменно, но вовремя вспоминаю, что в квартире мы далеко не одни. Это обезличенное, немного небрежное «пиздюк» приобретает очертания, и я невольно улыбаюсь. Обернувшись, вижу, как давно уже проснувшаяся Неле самозабвенно играет со своим плюшевым тигром, не обращая на незнакомую обстановку и отсутствие людей поблизости никакого внимания. Удивительно вдумчивая и спокойная — не понятно только, в кого, ее родителям этому поучиться стоит.       — Это Неле, — поясняю я, снова поворачиваясь к настороженному Ландерсу.       — Откуда она у тебя? — он вопросительно сводит брови к переносице.       — Анна попросила присмотреть до вечера, — пожимаю плечами, — Им с Линдеманном срочно понадобилось куда-то уехать и они решили завербовать меня в няньки, — кидаю новый озадаченный взгляд в сторону ребенка.       — Чем заниматься собирались? — шершаво отзывается, отходя от меня на пару шагов.       Вижу, как Пауль опирается спиной о дверь сзади и принимается развязывать пестрые шнурки на кедах. Внутри с новой силой разливается теплая благодарность — понимаю, что уходить он никуда не планирует, и отвечаю:       — Чем она скажет. Лично я планировал просто идти на поводу у ребенка.       Окончательно разувшись, он выпрямляется, подходит ближе и, бегло поцеловав меня в губы, проговаривает:       — Что бы ты без меня делал.       Не дождавшись моего ответа, Пауль проходит в гостиную и звонко окликает увлеченную своей игрой девочку. Та сразу же позабыла все свои прежние дела — вскочила с места, радостно приветствуя Ландерса и забираясь на невысокую спинку дивана, чтобы с нее прыгнуть сразу к нему на руки. Он прижимает Неле к себе, смеется с ней в унисон и спрашивает о чем-то отвлеченном, пока я не могу найти сил с места сдвинуться. Глупая улыбка сама на лицо натягивается от наблюдения за этой картиной, и я замечаю, что атмосфера моей квартиры из гнетуще-одинокой трансформируется в уютно-шумную. Не то, что я — буквально эти стены никогда не видели такого, от чего даже серая матовая краска на них больше не кажется такой мрачной. Спустя миг, все-таки, вспоминаю, как ходить, наконец сдвигаясь с места и медленно проходя в комнату и продолжая неотрывно смотреть на эту парочку. Неле не прекращает о чем-то бойко тараторить, а Пауль внимательно слушает и опускается на диван, не выпуская девочку из рук. Подойдя ближе, сажусь в кресло напротив и встречаюсь с искрящимся взглядом Пауля. Улыбнувшись мне мягко, он задумчиво говорит, казалось бы, самому себе:       — А вот и Рихард.       Неле поворачивается ко мне и улыбка на ее личике расцветает еще ярче — настолько, что не подхватить эту искреннюю детскую радость просто невозможно.       — Выспалась? — спрашиваю у нее негромко, на что в ответ девочка активно кивает, перебираясь с коленей Пауля обратно на диван, но придерживать крохотной ручкой его татуированное предплечье не перестает, будто не хочет, чтобы он уходил, — Ну и хорошо. Куда только твоим родителям так рано понадобилось?       — Не знаю, — отвечает Неле, пожимая плечами, — они сказали, что я пойму, когда вырасту. Но я слышала, как папа говорил, что они поторопились и теперь с бумажками долго возиться придется, — продолжает тараторить она, а мы с Паулем многозначительно переглядываемся, — Он еще много что говорил, но я таких слов не знаю.       Ландерс посмеивается, приговаривая тихое «и не надо», а я и предполагать не пытаюсь, что же именно там Тилль такого наговорить мог. Но все эти «поторопились» и «проблемы с бумажками», да и еще резкая трансформация в лексиконе Анны просто «Линдеманна» обратно в «Тилльхена» на определенные выводы все-таки наталкивали.       — Ладно, чем заниматься будем? — сев полубоком к ребенку спрашивает Пауль.       — Пойдем гулять! — бойко отзывается девочка, подскакивая на месте.       — Обязательно, но позже, — улыбается тот в ответ, снова ловя прыгающую к нему в объятия Неле, — Сейчас что делать будем?       — Сейчас вы есть пойдете, — вклиниваюсь в разговор, поднимаясь на ноги, — Ты голодная? — спрашиваю у девочки, и та снова несколько раз кивает, — Ты наверняка тоже? — обращаюсь к Паулю и не могу не улыбнуться, когда он качает головой, почти как Неле мгновением ранее, — Ну, вот. Пойдемте, кормить вас буду.       Отворачиваюсь, неторопливо следуя в сторону кухни. За своей спиной слышу смешливую возню собирающихся отправиться за мной следом Пауля и Неле. Они хихикают о чем-то своем, пока я, прикрыв глаза, снова замираю. Опираюсь руками о кухонную тумбу, стараясь выровнять дыхание и унять клубящиеся одним настойчивым роем в груди эмоции. Все те чувства, которые я испытывал в присутствии Ландерса, наконец приняли более понятную и осязаемую форму — точнее, они стали таковыми уже давно, но осознаю это я только сейчас. Сиюминутно, резко и так отрезвляюще, что хотелось кричать, дать волю всем своим эмоциям. И впервые в жизни меня это понимание не пугает, а заставляет умиротворенно выдохнуть — все встало на свои места.       — Какой большой синяк, — искренне удивляясь, тянет Неле, и я невольно поворачиваюсь к ним, уже усевшимся за барной стойкой, — Ты упал?       Действительно — на руке у Пауля, от локтя до запястья, растянулся крупный, насыщенно-фиолетовый синяк. В паре мест под сеткой из черно-белых татуировок даже была содрана кожа. Травма явно свежая, и я удивляюсь, как не заметил ее раньше. Пауль же, предполагая, как я могу отреагировать на подобное, моего взгляда осторожно избегает. Синяк тоже старается как можно скорее прикрыть.       — Ага, вчера со скейта неудачно приземлился, — отзывается наигранно-беззаботно, подтверждая все мои догадки.       Понимая, что говорить с ним об этом бесполезно — высок риск снова услышать, что «он живучий» и «что ему будет» — качаю головой недовольно и снова отворачиваюсь. Надеюсь, он хоть обработать догадался нормально, а не оставил все, как было.       — А ты меня научишь на нем кататься? — вдруг с энтузиазмом спрашивает девочка.       Странно, что она вообще об этом просит после того, как увидела возможные последствия данного занятия. Списываю это на детскую непосредственность и приоткрываю один из шкафчиков, изучая, чем же могу накормить этот дуэт. Совершенно уверенный, что Пауль сейчас деликатно ей в этой просьбе откажет, я почти крякаю от удивления, когда он отвечает:       — Конечно, можно даже сегодня.       Рывком поворачиваюсь назад, привлекая всеобщее внимание. Две воодушевленные пары глаз устремляются на меня, пока я пытаюсь подобрать хоть какие-то слова. Желательно, цензурные.       — А что? — считав мою реакцию верно, проговаривает Пауль, — Мы ей шлем возьмем, там, наколенники-нарукавники. Все хорошо будет.       — Охотно верю, но она маленькая, — восклицаю, кое-как совладав с собой.       — С пяти лет уже катаются.       — Ей четыре.       — С половиной! — возмущенно вклинивается в перепалку Неле.       — Вот, — кивает Пауль, будто это и впрямь какой-то дельный аргумент, — Правда, Рихард, не волнуйся. Она же под присмотром будет, я ее всему научу. Тем более, она спортом занимается — даже падать не надо будет учить.       Закатываю глаза, уже собираясь сказать, что фигурное катание и скейтбординг — разные вещи, но меня опережает Неле, принимаясь канючить:       — Рихард, ну пожалуйста! Мы совсем чуть-чуть покатаемся, я обещаю не падать. Правда-правда!       Не знаю, какую надо иметь силу воли, чтобы справляться с этими жалобными уговорами. Еще и смотрят на меня оба настолько умоляюще, что попыток сопротивления оказывать даже не пытаюсь, тут же капитулируя.       — Ладно, уговорили, — выдыхаю, наконец отмахиваясь, чем вызываю радостные улыбки у обоих, — Только надо будет ближайший магазин подыскать, где это все купить можно. Без защиты я вас все равно никуда не пущу.       — Не надо ничего искать, — произносит Ландерс уверенно, — Тут неподалеку есть один магазин, у меня там друг работает. Там все и возьмем, — потупив взгляд, он добавляет: — Заодно и я себе новую доску выберу.       — А со старой что? — спрашиваю хмуро.       Пауль кивком указывает на покрытое синяком предплечье и немногословно отвечает:       — Сломалась, не подлежит восстановлению.       Как бы он не старался скрыть грустные интонации в голосе, они все равно слышны. Отзывается так, будто потерял какого-то старого и очень близкого друга, без общения с которым больше не представлял своей жизни. Не сожалеть ему попросту не могу, но и какая-то несмелая радость накатывает одномоментно — спасибо судьбе, что сама подала мне идею, как именно я могу перед ним извиниться.       Улыбнувшись своей идее, я решаю подумать об этом чуть позже и спрашиваю у Неле:       — Что есть будешь?       — Кашу, — говорит она тоном, не терпящим возражений.       Киваю, на этот раз обращаясь к Паулю:       — Значит, ты тоже будешь кашу.       Он ухмыляется, разводя руками, и тут же отвлекается на дергающую его за рукав вывернутой наизнанку футболки девочку. С теплотой понаблюдав за ними пару коротких мгновений, я подхожу к плите и наконец прячу свою глупую счастливую улыбку.

***

      Дальше время понеслось будто на реактивной тяге. Как бы я не хотел за ним уследить, поймать за хвост, как пролетающую мимо птицу — не мог, просто не поспевал за его стремительным ходом. Как не поспевал за невероятно развеселившейся Неле и потакающим всем ее детским авантюрам Паулем. Нет, конечно, он старался быть более рассудительным и спокойным, но периодически его гиперактивная натура все равно из него вырывалась, целиком и полностью уподобляясь возрастным особенностям характера четырехлетней девочки.       Казалось бы, что это должно было мою задачу несколько усложнить — теперь приходилось следить не за одним ребенком, а за двумя, но, при всем этом, без Пауля и его помощи я бы не справился от слова совсем. Несмотря на то, что за их передвижениями по моей квартире я иногда не мог уследить из-за того, что у моих уже тронутых близорукостью глаз не всегда хватало достаточного угла обзора и пары утерянных диоптрий, он не только с этим хаосом вполне успешно сливался, но и умудрялся над ним в нужной мере властвовать. Из Ландерса выходила неплохая нянька — он, вроде бы, и шел у Неле на поводу, то и дело увлекаясь чем-то безрассудным, но мог вовремя происходящее урезонить и подобрать другую, более безопасную альтернативу. Когда атака пластилиновых роботов на мой диван была предотвращена, стихийная горка трансформировалась обратно в многострадальную лестницу и я, к счастью, смог пережить весьма пагубно сказавшуюся на моей спине игру в салки, эта пара наконец поймала дзен и принялась достаточно умиротворенно запускать бумажных журавликов из окна прямо на оживленный проспект внизу. Не думаю, что водители столпившихся в пробке машин были готовы поблагодарить их за это, но я ликовал, все большей и большей благодарностью проникаясь к Паулю. Иногда складывалось ощущение, что он следит не столько за Неле, сколько за мной, подстраиваясь и угадывая мое настроение — дает передохнуть в нужный момент, переключая ее внимание, отвлекает, придумывает более спокойные занятия. Уж не знаю, как он так понимал меня — либо просто старался не нагружать больше нужного, либо видел, как красноречиво я морщусь, стараясь разогнуть свою и так находящуюся на пределе возможного спину. Я вообще удивлен, что моя поясница все еще со мной — я бы на ее месте давно отвалился.       После полудня мы все-таки вылезли на улицу. Удивительно, как четырехлетний ребенок может иметь настолько сильный спортивный дух — Неле мало того, что не боялась, а вполне себе явственно понимала, что получится может не с первого раза и все равно невероятно хотела научиться кататься на скейте. Она продолжала сыпать вопросами, суть которых я уже давно перестал улавливать, а вот Пауль с готовностью и терпением отвечал. Даже сейчас о чем-то рассказывал, пока мы петляли по каким-то дворам в поисках нужного магазинчика. Точнее, Пауль петлял, Неле вприпрыжку следовала за ним, внимательно слушая его рассказ и волоча меня за руку следом, как какой-то мешок с мусором. Сам удивляюсь, как за ними вообще поспеваю, но выбора, в любом случае, у меня нет.       — А если я захочу остановиться? — выкрикивает новый вопрос Неле, не поспевая за все прибавляющим и прибавляющим скорость движения Ландерсом.       Тот оборачивается, и я почти вижу, как тот подавляет желание дать себе подзатыльник. Видимо, забылся и шел в привычном ему темпе, а сейчас вспомнил, что не один. Сбавляя свой шаг, он подходит к нам и берет девочку за вторую руку, отвечая:       — На скейте тормозят примерно так же, как и на коньках, на самом деле, — кидает на меня новый короткий извиняющийся взгляд, — Я покажу тебе все, Неле, не волнуйся.       После этого вопроса следует еще один, а потом еще и еще, но они заданы уже более спокойно и размеренно. Даже сам Пауль отвечал на них без прежней спешки.       Петлять по подворотням, к счастью, нам еще пришлось недолго, и спустя пару коротких мгновений Пауль, буркнув обрадованное «о, ну наконец-то», вытягивает руку и указывает на одно из зданий в отдалении. Не заметить эту дверь, мне кажется, даже при огромном желании невозможно — ярко-желтая, усеянная каким-то мелким узором, перетекающим во внушительных размеров кислотное граффити, огибающее здание до торца. Цветные разводы, будто волны, клубились и набегали, преподнося вверх старую доску для серфинга, прибитую над дверью и, очевидно, служащую в качестве вывески. На ней аэрозольной краской небрежно был написан набор каких-то мало понятных звуков, вероятно, служащих названием. Забавно — другого я от приятелей Пауля и не ожидал. Ухмылки сдержать не могу, и Ландерс стреляет в мою сторону коротким смешливым взглядом, оценивая реакцию.       — Ну, и как это читать? — спрашиваю, кивая на импровизированную вывеску.       — Как твоей душе угодно, — с готовностью отвечает тот, снова отрываясь от нас и минуя первые ступени металлической лестницы вверх, — Его многие среди панков, да и среди скейтеров, знают, поэтому названием не пользуются. Просто говорят, что «пойдут к Алеше» — и все понимают.       Останавливаюсь перед ступеньками, чтобы подхватить Неле на руки, и опешивши бормочу:       — К кому пойдут? — удивленно свожу брови к переносице. Согласитесь, имя и правда странное.       Пауль не отвечает — лишь бросает новую многозначительную усмешку через плечо и уверенно тянет на себя железную дверь магазина.       — Алеша! — кричит он с порога достаточно громко — даже по улице эхо разносится.       Пауль осматривается и повторяет свой зов еще пару раз, но отвечает ему лишь тишина. Даже я настораживаюсь — самому уже не терпится увидеть этого некто с забавным именем. Как только мы переступаем порог, Неле сразу же рвется посмотреть и потрогать все, что есть на витринах, и я не смею ее в этом останавливать. Сам это пространство изучаю с мало скрываемым интересом — помещение достаточно просторное, но настолько захламленное, что кажется тесным. Темные стены и недостаток света тоже свою роль играют, делая этот магазин больше похожим на саркофаг какой-то, чем на коммерческое заведение. Однако, ассортимент это место предлагало удивительный. Тут были не только скейты и прочая амуниция — серфы, сноуборды и даже лыжи в этом месте лишними отнюдь не казались. А вот когда в соседнем торговом зале я заметил музыкальные инструменты — в основном, различные виды струнных и ударных — сам не заметил, как мои глаза полезли на лоб.       — Немноголюдно тут, — даю свой комментарий я после очередного звонкого оклика со стороны Пауля.       — Потому что сейчас рано, все обычно к вечеру подтягиваются, — поясняет тот, после чего набирает воздух полной грудью, снова выкрикивая, но уже более нервно: — Алеша!       И в следующее мгновение мы дружно подпрыгиваем от испуга — из-под прилавка резко, как черт из табакерки, выскакивает какой-то мужчина и, с развеселым «Бу!», несколько раз хлопает в ладоши, создавая еще больше шума. Пауль замахивается в его сторону, готовый противодействовать опасности, Неле прячется за меня, а я удивляюсь, как только не теряю самообладание и не вскрикиваю. Обрадованный произведенным эффектом, незнакомец заливается громким веселым смехом, сверкая вставным железным зубом. Видимо, это и есть тот самый Алеша — даже не мужчина, а дядька старше средних лет с залысинами и в затертой клетчатой рубахе. Без проблем сошел бы за обычного работягу с завода, если бы не серьга в ухе и обилие колец за мозолистых пальцах.       — Ты больной придурок, Ромпе, — выдыхает Пауль раздосадованно, и я не могу с ним не согласиться.       — Кто бы говорил, — отзывается тот прокуренным голосом, продолжая посмеиваться, — Сам подкрадывается, аки кровосос, а мне и шуткануть нельзя. Шо мне делать прикажешь? Я ваще спать собирался, если шо, а тут ты, да не один.       Он поворачивается ко мне, кивая в приветствие, и протягивает руку для рукопожатия. Я немного недоверчиво отвечаю на жест, не прекращая таращиться на это чудо. Не знаю, что кажется мне более карикатурным — его внешность, манера речи или сочетание этого всего с его именем и местом работы.       — Я сегодня, так-то, открываться не планировал, — продолжает трещать Алеша, — Можете считать, это вам на удачу. Как говорится, кто раньше встал — тому и ху…       — Алеша! — снова громко восклицает Ландерс — на этот раз для того, чтобы перекричать надвигающийся матерный фразеологизм, — Короче, это Рихард, а это Неле, и мы к тебе по делу.       Ромпе хмурится, окидывая меня новым беглым взглядом, и присматривается к притаившейся Неле. Та своего любопытства не скрывает, но все же стесняется, цепляясь ладошкой за мою руку в поисках поддержки. Хохотнув, тот проговаривает:       — Ого, дела. Давненько, Паульхен, ты ко мне не заходил, — хмуримся мы с Ландерсом этой расплывчатой фразе почти синхронно, но Алеша не обращает на это и капли внимания, — Ну, и какие дела ко мне у вашей свистопляски?       — Неле хочет научиться кататься, за первой доской пришли, — Пауль протягивает девочке руку, и та хватает его за палец, торопливо подбегая ближе. Опять прячется — на этот раз уже за Ландерсом.       — Шо, молодую кровь в нашу секту вербуешь? — с нескрываемым энтузиазмом говорит Ромпе, неожиданно умиляясь, выходя из-за прилавка и присаживаясь на корточки перед девочкой, — Да не шугайся, малая, мы своих не обижаем. Давай лапу.       Набравшись смелости, девочка протягивает Алеше руку и здоровается. Тот приговаривает что-то про «крепкое рукопожатие» и «боевую девчонку», и я вижу, как Неле постепенно тает, привыкая к новому знакомому. Весь свой интерес он теперь обращает к ребенку и выбору ей первой доски, полностью забывая о нашем с Паулем присутствии. Ландерс, наблюдая за этим, лишь посмеивался, приговаривая, какой же Алеша дед и ему пора бы уже внуков. А тот, тем временем, шутками и отвлеченными рассказами, увлекает девчонку вглубь зала, где и принимается подбирать подходящий вариант. Сначала Пауль в выборе худо-бедно участвовал, но позже бросил любые попытки — понял, что эти двое вполне справляются без него. Некоторое время мы с ним бесцельно слонялись по магазину, переглядываясь и коротко переговариваясь о своем.       — Забавные у тебя знакомые, — тяну задумчиво, становясь за плечом замершего у одной из витрин Ландерса.       Он даже не вздрагивает — будто ждал, что я подойду. Коротко улыбнувшись, он отвечает:       — Такие же, как и я, — пожимает плечами, — Хотя, он только кажется распиздяем — на самом деле, ответственный очень. Я с ним познакомился, когда еще в школе учился — сразу показалось, что ему можно доверять, — следующую фразу он говорит намного тише внезапно поникшим голосом: — Даже жил у него некоторое время, когда из семьи ушел.       Озвучив это, он нервно качает головой и срывается с места. Не хочет продолжать разговор. Тема дома и семьи для него всегда была больной, так что эта реакция оправдана, но я все равно теряюсь. На меня вдруг накатывает невероятно сильное чувство вины, хотя и сам не понимаю, в чем же я могу быть виноват.       К моему удивлению, выбор всего необходимого надолго не затягивается — повозившись в одном из залов еще немного, Алеша уже вел довольную Неле к прилавку, в руках удерживая выбранные вещи. Видимо, он и правда мастер своего дела, если смог подобрать все настолько быстро, да еще и ребенку.       — Вы сговорились все, или я просто соображать туго стал, — бубнит он себе под нос, проходя мимо нас с Паулем, — Недавно Вислый своего племянника, семилетку, приводил, тоже доску выбирали, теперь, вот, вы, — почему меня совершенно не удивляет наличие в их окружении человека с кличкой «Вислый»? Хотя, зная этих людей, это вполне может быть имя или фамилия, — Мне-то без балды, лишь бы выручка была, но чую, такими темпами доски строгать успевать тяжеловато будет.       — Кстати, — вспоминает вдруг Пауль, вскидывая голову резко и обращаясь к Ромпе, — мне тоже доска нужна будет.       — А с твоей какая ботва? — спрашивает тот, протягивая Ландерсу на одобрение выбранный для Неле скейтборд.       Он принимает скейт из рук своего приятеля, с грустным вздохом коротко отвечая:       — Сломалась.       — Дека, шо ли, треснула?       — Да вся, Алеша! — раздраженно отмахивается, — Целиком.       — Ты как так ухитрился-то? — Алеша хмурится, продолжая настойчиво донимать Пауля вопросами и ни капли не замечая его негодования, — Ну, ты затейник, канешн. Ты ж сам ее тогда собирал, она тебе, как родная была, — в ответ на это Пауль бубнит тихое «была», а Ромпе снова его эмоции игнорирует и, не прекращая причитать, опускается под прилавок, — Да, облом, ничо не скажешь. Хорошо, хоть припас я тут кое-шо. Кипятком можешь не сцать.       Покряхтев, он выуживает оттуда заранее убранный туда скейт и победно водружает его на столешницу перед Паулем. Охнув еле слышно, он вскидывает брови и рассматривает предложенный ему вариант, живого интереса не скрывая. Представить даже не могу, каким критериям должна отвечать действительно хорошая доска, но именно эта визуально, несмотря на свою минималистичность, подходила Ландерсу в полной мере — яркое неоново-красное «rush!» красовалось на нижней части деки и, казалось, светилось вполне по-настоящему. Но, естественно, эта характеристика была важна лишь для меня, как для полного профана в этом деле. Пауль же, примерно с таким же восторгом рассматривал крепления, качество материалов и толщину покрытия. Почти любовно очертив пальцами ее поверхность, он переворачивает ее ценник. В глазах даже удивления или расстройства нет — лишь смиренная печаль.       — Любишь ты душу потравить, конечно, — произносит еле слышно, нехотя выпуская скейт из рук.       — Да не кипишуй, подкопишь — возьмешь, — безразлично отзывается Алеша, — Я ж его для тебя припрятал.       Пауль бубнит приглушенное «угу» и отходит к радостно рассекающей по торговому залу Неле. Провожаю взглядом его явно поникшую фигуру, понимая, что вот она — возможность его отблагодарить. В два широких шага приближаюсь к прилавку, не прекращая осторожно оборачиваться назад — только бы мой замысел не разоблачили. Опускаю руку на столешницу и говорю заговорщицки тихим тоном:       — Не убирай, я покупаю ее.       — Шо? — удивленно переспрашивает Алеша, и мне приходится приложить указательный палец к губам — слишком уж громкий у него голос. Приняв правила игры, он повторяет намного тише: — Шо? Зачем тебе?       — Тебе правда не похуй? — посмеиваюсь я, — У тебя дорогую вещь берут, а тебя причины волнуют?       — Да не похож ты на скейтера, без обид, — задумчиво потирая затылок, откликается. Как будто подобное наблюдение и правда должно было меня обидеть.       — А кто сказал, что она мне? — хмыкаю, снова поворачивая голову в сторону моих спутников, снова заигравшихся в какую-то новую, явно выдуманную только что игру, — Эта доска, вроде бы, Паулю понравилась.       После непродолжительной паузы Ромпе тянет понятливо:       — А-а, ну так бы и сказал, — снова смотрю на него — Алеша улыбается хитрюще, щуря и без того маленькие глаза, а позже добавляет наигранно-восторженно: — Боже, какой мужчина.       Качаю головой, пропуская мимо ушей эту реплику. Расплачиваюсь за все торопливо, чтобы не вызывать лишних вопросов. Почему-то, только сейчас до меня доходит, какое же это благо — бесконтактная оплата. Даже больше минуты ждать не пришлось.       — Кстати, — подаю я голос снова, — Не говори ему, что это я скейт купил.       — И шо мне ему сказать?       — Не знаю, придумай что-нибудь, — хмурюсь, выдумывая что-то плюс-минус правдоподобное, — Скажи, что даришь ее.       — Да он сразу поймет, шо я брешу, — Ромпе сам не замечает, как интонация его голоса снова повышается, — Ваще, зачем мне ему врать-то?       Пожимаю плечами:       — Мало ли, вдруг не возьмет.       Сказав это, я отворачиваюсь и иду к выходу, оставляя Алешу разбираться с нашими покупками в одиночестве. Слышу краем уха, как тот бормочет мне вслед что-то типа «от меня шо ли возьмет?» и прочее, но меня это уже мало волнует. Не возьмет — придумаю что-то другое, но этот скейт точно будет у Пауля. В любом случае, у меня будет возможность продумать этот план чуть получше и не действовать вот так стихийно.       — Я вас на улице подожду, — бросаю максимально непринужденно, проходя мимо Пауля, — Покурю пока.       Свое согласие он подтверждает коротким кивком головы, снова возвращая все свое внимание пышущей энтузиазмом девочке. Я же скорее спешу на волю — мне просто необходим свежий воздух, щедро пропитанный табачным дымом.       Потихоньку на город опускался вечер — томный, немного прохладный и расслабленный, в отличие от привычно суетливого дня. Осматриваю тихий двор, в котором находится магазин, и на меня тут же накатывает ощущение какого-то дикого уюта. Крайний раз я такое чувствовал, когда шел в общежитие после пар темным зимним вечером, зная, что там меня ждет отдых, друзья и та самая домашняя атмосфера, которой мне всегда было мало. Ведь я не чувствовал ее даже сейчас, когда жил в собственной квартире. Я бы мог решить, что этого пресловутого ощущения дома и не существует вовсе — жил же как-то до этого в холоде и одиночестве. Но нет, я точно знал, что это чувство есть, и оно кроется в людях. Раньше домом для меня была общага, ведь там жили все мои друзья — пусть я и не общаюсь сейчас почти ни с кем из них, но тогда для меня не было людей роднее. Сейчас же ощущение этого уюта может накрыть меня одномоментно, и опять же — совершенно независимо от места. Я могу почувствовать себя дома где угодно, даже тут — в пыльном беспорядке локального скейт-магазинчика, если рядом со мной нужный человек. Его не хотелось отпускать, не хотелось давать ему поводов сомневаться в моих намерениях и мыслях — его хотелось лишь делать счастливым. Именно в этом я видел тот самый смысл, который так долго искал.       Телефон в кармане вибрирует, оповещая о входящем сообщении. Достаю его из кармана, окидывая цепким взглядом экран. Тилль писал, что заедет через пару часов за ребенком. Да уж, быстро этот день пролетел. Набираю короткий ответ, что мы будем в парке через дорогу от моего ЖК, и прячу телефон назад, как слышу, что дверь за моей спиной открывается. Первой на улицу выбегает довольная Неле — уже спешит к краю лестницы, желая поскорее начать прыгать по ступенькам, но я ее вовремя торможу, ловя в свои руки и отрывая от земли. Не хватало еще, чтобы она с такой высоты упала. Следом за ней из помещения выходит нагруженный всяким барахлом Ландерс. Он осматривает растерянным взглядом пространство, и когда натыкается на меня, почти замечаю, как он вздрагивает. Хочет что-то сказать, но не решается. Осматриваю его бегло и замечаю, как он прижимает тот самый скейт к себе, зажав его подмышкой. Мои губы трогает довольная улыбка, которую я тут же стараюсь смыть, но не успеваю — Пауль явно замечает эту мимолетную эмоцию.       Как только мы минуем все ступеньки, я опускаю Неле на землю, позволяя ей конвоировать нас до самого парка. Она тут же отрывается, убегая далеко вперед, но из поля зрения не исчезает, постоянно оглядываясь на нас. Забираю половину пакетов у Пауля из рук и пытаюсь заглянуть ему в глаза, но не выходит — моего взгляда сторонится, смотря куда угодно, но не на меня. Спустя еще пару минут гнетущего молчания, он все же проговаривает:       — Не надо было этого делать.       — Почему? — отнекиваться и прикидываться дурачком уже поздно, поэтому сразу же перехожу к сути.       — Потому что я бы сам его купил, — говорит он монотонно, что я даже теряюсь от этой интонации, — просто позже.       — Ну, а я это «позже» немного приблизил, — сверлю испытующим взглядом его профиль, — Ты же хотел его, почему я не могу тебя порадовать?       Жду какого-то колкого, возможно грубого ответа, но того, что Пауль делает в следующую минуту, не ожидаю точно. Моего слуха касается немного хрипловатый и пронизанный невероятной печалью смех. Этот звук даже кажется истеричным, и он поджимает губы, но упрямые нервные смешки продолжают вырываться из его горла. Хмурюсь все сильнее, замечая, насколько сильно прикусывает Ландерс свою нижнюю губу — чуть ли не до крови, лишь бы сдержать в себе этот порыв. Хочу остановиться, поговорить с ним спокойно, расспросить о всем, но моим планам сбыться не суждено. Нас окликает заждавшаяся чуть поодаль Неле, и Пауль прибавляет шаг. Не знаю, от меня бежит или же нет, но некоторое время еще наблюдаю, как его плечи подрагивают от задушенного смеха.       Если он хотел так спрятаться, то у него не вышло. Теперь я просто обязан с ним поговорить.

***

      Остаток дня пролетел настолько стремительно, что в какие-то моменты мне начинало казаться, что этого дня и не было вовсе. Будто это такой странный цветной сон, больше похожий на бред сумасшедшего. Вот, сейчас я проснусь в своей пустой квартире, вокруг меня будет холодная пустота, а телефон будет разрываться от непрошенных уведомлений. Но этот день был абсолютно реален — настолько, что напоминать о нем мне еще долго будет боль в спине и ноющие от бесконечных улыбок щеки.       Все-таки, Неле — удивительный ребенок. Такая смелая и упрямая, это редкость для ее возраста, некоторые взрослые такими не бывают. Возможно, такой дух ей привили в ее спортивной секции, но то, с какой силой она хотела научиться кататься на скейте и то, как упорно старалась, даже Пауля удивляло. Он не успевал отвечать на все ее вопросы, как она уже задавала новые. Падала на колени, снова поднимаясь и настырно пробуя добиться своего. Я пару раз заметил, как Ландерс терялся, отвечая на все ее бесконечные «зачем», «что» и «почему», но отвечать стоически продолжал, направляя и помогая. Я же принял на себя роль группы поддержки, и все, что от меня требовалось — время от времени реагировать на развеселые «Рихард, смотри!» и следить, чтобы никто из них не убился. И с этим я, нужно признать, вполне справлялся — годы работы в детских лагерях недаром прошли, все-таки.       Чуть позже приехал Тилль. Долго ворчал, что еле нас нашел, и что нам вообще на месте не сидится, но растаял, как только увидел, каким энтузиазмом и интересом горят глаза его дочери. Хотя, стоит признать, он и сам светился не меньше. Таким я его видел единожды — когда он открыл свой салон и тем самым исполнил свою старую мечту. Пока я наблюдал за его горением, складывая пазл из предположений в своей голове, задумчивого взгляда от друга отвести был просто не в силах. Это и от Линдеманна не ускользнуло — он меня знал, как никто, и точно понял, что именно значит такое мое выражение лица. Поэтому, только смекнув, что я могу обо всем догадываться, он собрал свою дочь и ее вещи в охапку и удалился, торопливо прощаясь на ходу.       Так нас с Паулем наконец оставили наедине. Он еще долго смотрел вслед уходящим вдаль Тиллю и Неле, почти не двигаясь с места, лишь катая ногой по земле новенький скейт. Казался таким спокойным, даже расслабленным, что мне хотелось утащить его точно так же, как Линдеманн только что утащил своего четырехлетнего ребенка. Собственнически и глупо, но я ощущал в этом такую невероятную потребность уже давно, просто сейчас это обострилось до предела. Не знаю, насколько долго я смотрел на его умиротворенное лицо, но в какой-то момент фраза «пошли домой» сама сорвалась с языка, и я даже не успел обдумать, что же именно произношу. И каково было мое удивление, когда Пауль мягко улыбнулся и заглянул мне в глаза, коротко, но уверенно кивая. Своего ликования скрыть я был уже не в силах, поэтому разулыбался в ответ и явно выглядел, как полный идиот, но вовсе этого не стыдился.       И вот, мы уже пару часов сидим перед телевизором в моей гостиной. Я, заебанный и уставший, решил ничего не готовить и просто заказал еду, пока Пауль выбирал фильм, с которым мы вечер и проведем. Свой выбор он остановил на первой части «Властелина колец», и когда узнал, что я этого фильма не видел, как и двух последующих, долго возмущался — дескать, как так, это же классика, такое с молоком матери вообще впитывать нужно и все такое. Я лишь ухмыльнулся и ответил, что совершенно не против того, чтобы он меня с ними ознакомил лично, на что Пауль отреагировал с нескрываемым энтузиазмом. А мне, честно признаться, было совершенно похуй, что смотреть, если рядом в этот момент сидел Ландерс и тихо комментировал каждую реплику, доносящуюся с экрана. Когда мы наконец поужинали и фильм уже близился к завершению, я понял, что скрываться и делать все как можно более осторожно попросту больше не хочу. На экране мучился в предсмертной агонии персонаж Шона Бина, пафосно произнося свою последнюю речь — что-то про честь, доблесть и его народ, который он пиздец как любит и хочет оберегать, как достойный правитель — и слушал я ее вполуха, а за событиями фильма вообще давно следить перестал. Я беззастенчиво и в открытую пялился на Пауля и думал. О нем, о нас, о том, как же я был глуп раньше, о том, сколько времени проебал, когда мог давно сделать то, что задумал только сегодня. Ведь это было так очевидно, а я бегал, как от Пауля, так и сам от себя. Стыдно не было — было обидно, что будь я чуть поумнее, сейчас все могло быть чуть иначе. Это был бы не первый наш просмотренный фильм, не первый съеденный вместе ужин и не первый уютный совместный вечер. Повсюду в моей квартире бы уже валялись его вещи, как напоминание о том, что в этой квартире наконец-то есть жизнь. На столике у окна стояла бы клетка с Аланом. Все бы было так, как и должно быть. И я намерен это исправить, пусть и с заметным опозданием.       — Рихард, ты чего? — вдруг спрашивает Пауль, заметивший мое зависшее состояние. Не могу не улыбнуться — вот меня и раскрыли, — Тебе неинтересно?       — Интересно, — лукавлю, конечно. Думаю, сейчас и настало время поговорить, но начать решаю издалека, — Просто задумался. Ты тоже заметил, как Тилль странно себя вел?       — Ага, — оживляется он, поворачиваясь ко мне и забираясь на диван с ногами, — Я его, конечно, редко в откровенно хуевом настроении видел, он почти всегда веселый при мне. Но вот таким воодушевленным — вообще никогда не наблюдал. Да и Анна сегодня с утра была слишком… бодрая, так скажем, — он ухмыляется и задумчиво отводит взгляд, — Как думаешь, что с ними?       Пожимаю плечами, отвечая искренне:       — Есть у меня, конечно, пара догадок. Одна забавнее другой, — замечаю, как Пауль заинтересованно подается ко мне чуть ближе, — Но я почти на девяносто процентов уверен, что они снова сошлись, — в ответ на это он коротко кивает — видимо, тоже думал об этом, — Это заметно хотя бы по тому, что крайний раз я слышал, чтобы Анна называла его «Тилльхен» через год, после свадьбы. А дальше все, как по накатанной уже — он «пес», она «горгулья».       Пауль весело смеется и двигается ко мне еще чуть ближе, пока я держу себя всеми силами, чтобы банально руку ему на колено не положить. Коротко прикрываю глаза, уравновешиваю дыханье и уже планирую продолжить размышлять, как Ландерс меня снова перебивает.       — Хотя, все равно странно, — отзывается он со скромным сомнением в голосе, — Я думаю, тебе они бы точно сказали. Ты же лучший друг, все-таки.       — А в этом и есть те недостающие десять процентов, — выдыхаю, разминая руками уставшие плечи и шею, — Они скрываться не умеют, обычно все сразу вываливают, как оно есть, а когда действительно появляется нужда придержать языки за зубами — выдают себя тем, насколько усиленно пытаются это сделать, — мой голос почти переходит на заговорщицкий шепот, будто я излагаю какой-то хитроумный план по захвату мира. Усмехаюсь этой ассоциации и добавляю уже чуть громче: — Мне кажется, помимо их возобновившихся отношений есть еще что-то, о чем они пока говорить не хотят.       — Что например?       На это у меня ответа пока нет, поэтому я пожимаю плечами и отвожу взгляд задумчиво. Мы снова молчим, и на этот раз эта тишина кажется какой-то тягучей. Не потому, что мы внезапно перестали чувствовать тот комфорт, который был между нами ранее, или вдруг нам стало не о чем разговаривать. Напротив, нам было максимально хорошо рядом и тем для разговоров было навалом — и именно из-за понимания того, о чем нам просто необходимо поговорить дальше, каждый начал чувствовать пусть легкое, но вполне ощутимое напряжение. На экране телевизора уже шли титры в сопровождении тихой и немного жутковатой музыки, но никто на это внимания уже не обращал — между нами уже незаметно и безмолвно шел диалог о совершенно другом. Смотрю на Пауля — тот свой взгляд хмуро потупил, нервно пожевывая нижнюю губу и явно не решаясь сказать что-то, что давно вертелось у него языке. Почувствовав мой взгляд, он вскидывает голову и смотрит на меня. Встречаясь с моим внимательным взглядом, он резко выдыхает и произносит, явно мало задумываясь об озвученном:       — Я тебе деньги чуть позже верну, хорошо? — сказав это, он снова закусывает губу, и я почти вижу, как его зубы вонзаются в тонкую кожу и прокусывают ее до мелких капелек крови. Вопросительно хмурясь, надеясь, что это не то, о чем я подумал, и он добавляет: — Ну, за скейт.       — Боже, Пауль, — качаю головой, отрицая тот факт, что он вообще правда это вслух произнес, — Не надо мне ничего возвращать. Я хотел его тебе купить — я купил, не думай ни о чем, тем более, о деньгах, пожалуйста.       — Я так не могу, — отвечает, нервно ерзая на месте, — Это дорогая вещь. Я мог бы его изначально не брать, конечно, но не сдержался, — он жмурится, будто стыдится за этот порыв, — Короче, я все отдам. Так будет честно.       — Будет честно, когда ты перестанешь думать об этом. Считай, что я так извинился перед тобой, — наконец перестаю себя сдерживать и накрываю ладонью его острое голое колено, выглядывающее из неаккуратной дыры на джинсах, — Я вел себя откровенно хуево в последнее время, поэтому хочу тебя задобрить. Это же просто вещь, которая тебе понравилась. Почему я не могу взять и порадовать тебя просто так?       Пауль снова начинает смеяться — точно так же, как смеялся сегодня у магазина. Также напряженно и почти истерично, но настолько горько, что у меня в груди замирает ледяной ком, больно протыкающий своими иглами сердце. Сжимаю его колено пальцами чуть сильнее, давая понять, что я рядом и он может мне доверять, и тот переводит печальный взгляд на мою руку. Сверлит ее несколько мгновений своим пронзительным взглядом, а после, выдохнув, накрывает сверху своей, плотно стискивая. Чувствую легкое спокойствие, но его недостаточно для того, чтобы расслабится окончательно. Пауль переплетает наши пальцы, начиная рассказывать полутоном:       — У меня никогда ничего своего не было. Ни вещей, ни пространства. Что-то доставалось от кого-то, что-то я находил и чинил. Даже то, что я на свои деньги покупал, моим и не было как будто. Детдомовское воспитание сказывается, — в глаза мне старается не смотреть, будто стыдится своего рассказа, — Нас же восемь человек в комнате жило, и там не может быть понятия «мое» или «чужое» — там есть понятие «общее». Помню даже, что мы еду тырили, — он улыбается одними уголками губ, но в этой улыбке нет ни доброй ностальгии, ни веселья, — Ну, знаешь, в детдоме же все по расписанию — кормят четыре раза в день по часам, и похуй, хочешь ты есть или нет, может, ты чуть позже проголодаешься, а может, ты вообще это есть не хочешь. Нет, хочешь или нет — жри, что дают и когда дают. А по вечерам всегда очень есть хотелось — настолько, что любая противная баланда с вожделением вспоминалась. Ну, мы и таскали по мелочи — хлеб, печенье, фрукты, если давали. Прятали в комнате, а потом ели все вместе. Воспитатели, конечно, находили, пиздили нас, но воровать никто не прекращал, — замечаю, как мне становится больнее его слушать с каждым словом, — Когда меня в семью забрали, я еще долго по детдомовским законам жил, даже еду продолжал прятать. Кое-как отучили, но на место этой привычки пришла другая. Я понял, что твое никогда не может быть твоим на сто процентов. В любом случае — найдут, заберут, отругают. Это единственное правило, которое в моей жизни только подтверждалось, — Пауль поднимает голову и смотрит мне в глаза. Пусть он и старается улыбнуться, но глаза его выдают — в них столько грусти и непонятной мне неуверенности, что я теряюсь в этом синем взгляде, — Когда несколько дней назад ты пропал и перестал выходить я связь, я решил, что вот оно — мое правило опять подтвердилось. Стоило мне наконец-то почувствовать себя спокойно и защищенно, как причина этого моего самочувствия, то есть ты, испарилась. Я не понимал, что мне делать — сначала был обижен на тебя, особенно из-за нашего разговора накануне, потом заскучал, понимая, насколько сильно я к тебе привязался, но думал, что тебе больше не нужен. А потом мне стало пиздец как страшно — за тебя, потому что с тобой могло что-то случится, и за себя, потому что мне уже начинало казаться, что тебя не существует и ты моя галлюцинация.       Чувствую, как он цепляется за мою руку еще сильнее, будто хочет удостовериться, что я действительно настоящий. Я отвечаю ему тем же — сжимаю его ладонь, поглаживаю большим пальцем запястье, короткими ногтями скольжу по костяшкам. Я задумчиво наблюдал, что неторопливая дорожка титров фильма наконец пресекается, зловещая музыка останавливается, а на экране вспыхивает крупная оранжевая надпись, настойчиво требующая оценить только что просмотренную картину. Мыслей и слов в моей голове сейчас настолько много, что кажется, будто я не смогу их высказать Паулю и за всю жизнь, хотя так хочется. Хочется втолковать ему, что он достоин всего, чего только может пожелать и не пожелать, что любые деньги, которые хоть раз попадали мне в руки — ничто по сравнению с ним. И что своей жизни без него я представлять просто не в состоянии.       — Знаешь, Пауль, за свое исчезновение я себя, наверное, никогда не прощу, — отзываюсь хрипло, полный решимости, — До сих пор не могу до конца понять, зачем это сделал — знаю же, как напугал тебя, и если ты перестанешь мне доверять после этого, это будет наименьшее из того, как ты можешь мне отомстить, — он прикрывает глаза, отрицательно покачивая головой, — Я обещал себе, что со мной ты страдать не будешь. Возможно, в какой-то момент начал перебарщивать, чем твое доверие и подорвал, а потом вообще исчез, хотя говорил, что ты можешь быть во мне уверен, — произнося это, я снова не испытывал и капли стыда — было больно и обидно за собственную глупость, да, но не стыдно. Я неотрывно смотрел на него — рассматривал лицо, очерчивал взглядом такие родные черты, и чувствовал, как меня почти разрывает от незнакомых, но таких теплых и приятных эмоций, которые я могу лишь пытаться высказать в полной мере, — Но, все-таки, эти несколько дней были мне нужны. Многое до меня наконец-то дошло и я, если честно, в ахуе от того, как я не додумался до этого раньше. Тот скейт — просто вещь, но я знаю, как много она для тебя значит. Будем считать, что это своего рода извинение.       — Твоего виноватого ебала сегодня утром мне было достаточно, чтобы понять, что ты действительно раскаиваешься, — тихо отшучивается Пауль, и я не в силах не подхватить его улыбку, — И все равно это лишним было, правда. Он такой дорогой, и я…       — Не надо говорить, что ты не можешь его взять, — перебиваю нетерпеливо, — Можешь и возьмешь, Пауль. Ты заслуживаешь намного большего, а я от тебя досками откупаюсь, которые ты еще и брать не хочешь.       Он закатывает глаза, ежась, и резковато проговаривает:       — Я видел, сколько она стоит.       — И? — отмахиваюсь, не скрывая своего безразличия, — Поверь, по сравнению с тем, что я должен был сделать на самом деле, она столько не стоит.       — Да почему?       — Да блять, потому что, — пытаясь втолковать Паулю свои мысли, рывком поворачиваюсь к нему. Теперь мы сидим друг напротив друга, и я укладываю обе руки ему на плечи, заставляя неотрывно смотреть мне в глаза, — Потому что ты дал мне намного больше — например, смысл, который я так долго искал и не мог найти. Или потому что я хочу, чтобы ты чувствовал себя уверенно и ни в чем не нуждался, — мой голос звучит ровно, почти не допуская лишних интонаций, от того мои слова кажутся монолитными и нерушимыми, почти как единственно верная из всех известных этому миру истин, — Ну, или может быть, потому что я тебя люблю.       Глаза Пауля округляются. Он замирает, проглатывая вдруг все колкие слова, которые хотел сказать мне до этого, даже дышать, казалось бы, перестает. Я же наоборот наконец чувствую, что дышу — вбираю воздух полной грудью, ощущая, насколько он теперь кажется другим. Более чистым, более приятным, более комфортным. Правильным.       — Прикольные у тебя способы о подобном сообщать, — он несмело растягивает губы в улыбке, но в интонациях голоса нет прежнего раздражения или неуверенности.       — Я бы не сказал, что раньше часто это делал, — отзываюсь, разжимая пальцы и скользя ими по его плечам, предплечьям, запястьям, и касаясь наконец ладоней, — О таком надо не словами говорить, а поступками. И это был даже не первый, а нулевой шаг из задуманных мной.       Он прикрывает глаза и подается в мою сторону, утыкаясь лбом мне в плечо. И этого мне более, чем достаточно, чтобы понять, что Пауль чувствует то же самое, что и я. Накрываю правой рукой его затылок, перебирая пальцами огненно-красные волосы, и чувствую себя настолько умиротворенно, что хочется кричать и плакать, дать свободу своему счастью, чтобы весь этот жалкий город, как и весь этот абсолютно ненужный мир, узнали, насколько мне сейчас хорошо. Понимаю отчетливее, чем вообще могу знать хоть что-либо — я больше никому и никогда его не отдам.       — И какой у тебя дальше шаг по плану? — раздается приглушенный вопрос мне в шею.       — Я хочу, чтоб ты остался, — улыбаюсь, отвечая на этот вопрос, — Долго не мог придумать, как сказать об этом, а сейчас мне кажется, что по-другому попросту невозможно больше, — Пауль выпрямляется и вопросительно смотрит мне в глаза, — Как ты смотришь на то, чтобы съехаться?       — А, я понял, — шутливо тянет тот, счастливо посмеиваясь, — Содержанкой меня хочешь сделать? Чтобы я встречал тебя каждый вечер в шелковом халате на голое тело?       — Ага, а еще лучше — в фартуке, — подхватываю эту шутку, чем заставляю Пауля рассмеяться еще ярче, — Нет, правда, я давно уже думал об этом. Никогда не чувствовал такой острой потребности в том, чтобы впустить кого-то в свою квартиру, — продолжаю задумчиво, и он посмеивается, сжимая мое предплечье, — Тем более, этот твой чулан над мастерской мне в кошмарах снится уже.       — А что не так с моим чу… — запинается о слово, тут же поправляясь, — домом?       Смотрю на Пауля удивленно — казалось, он искренне не понимает, чем мне не нравится его жилище. Пожимаю плечами, предполагая один из вариантов:       — У тебя вместо нормального стола — пластиковый садовый.       — Ну, это же стол. Функционал не потерян, — парирует в тон.       — Диван жесткий и пружин из него торчит больше, чем в нем вообще их было изначально, — не прекращаю я попыток.       — Зато у меня спина не болит, как у тебя, например.       Закатываю глаза, используя свой последний шанс:       — Твой холодильник старше нас с тобой вместе взятых.       — Ну и что, он работает. Я же его починил.       — Блять, я тебе уже говорил, что тебе в маркетинг или в дипломатию надо? — всплескиваю руками, посмеиваясь, — Ты что угодно преподнести можешь так, что это раем на земле покажется.       Пауль снова ухмыляется, заглядывая мне в глаза как-то по-особенному внимательно и цепко. Так, будто хочет прочитать меня, увидеть какие-то скрытые мотивы и понять, зачем я это все делаю. Я бы мог обидеться, ведь говорил максимально искренне и честно, только понимал, что Пауль имеет полное право сомневаться. Не столько во мне, сколько вообще во всем, что его окружает. Ему столько дерьма вынести пришлось, что невольно научишься смотреть на мир с опаской. Тем и была удивительней его открытость и доброжелательность, будто несмотря на все, что он пережил, в людях он вовсе не разочаровался.       И тем неожиданнее для меня стал его следующий жест. Решив что-то для себя, не найдя в моем взгляде и намека на хитрость или ложь, он приблизился и коснулся моих губ своими. Сначала невесомо, почти целомудренно, потом более нетерпеливо, и не ответить ему я уже просто не мог. Мы отрывисто целовались, иногда забывая сделать очередной вдох, отчего кислорода нам стало страшно не хватать, но отстраниться друг от друга было чем-то, сродни пытке. Он игриво прихватывает мою нижнюю губу, оттягивая, и я чувствую, как его губы снова коротко улыбаются прямо в тот момент, когда накрывают мои снова и снова. Надавив рукой мне на грудь, Пауль заставляет меня лечь, а сам нависает надо мной, не прекращая прерывисто целовать.       — Это значит «да»? — спрашиваю в перерывах между поцелуями, руками сжимая его ягодицы.       — А на что, по-твоему, это похоже? — в тон мне задушенно произносит он.       — По-моему, это похоже на вполне внятное «да, Рихард, я весь твой на веки вечные», — смешиваясь со звуками поцелуев, мой голос звучит еще ниже, чем на самом деле.       — Какой догадливый, — эта короткая реплика тонет в новом, уже глубоком и жадном поцелуе.       Воздух, которого и так страшно не хватало, вдруг улетучивается абсолютно. Кажется, что поцелуй не может быть еще более ненасытным. Мы буквально не могли и не хотели останавливаться, напирая и напирая. Уже становилось понятно, куда именно все идет. Руками Пауль уже скользил у меня под футболкой, оглаживая бока, живот, грудь. Звуки из жадных рваных вздохов, коротких полустонов и причмокиваний от поцелуя сливались для меня в одну единую и самую прекрасную на свете симфонию. И осознание того, что теперь я могу слушать ее ежедневно, зажигала внутри меня особый огонь — не палящий и сжигающий все на своем пути, а теплый и уютный. Тот, от которого люди согреваются или тот, который дарит долгожданный мягкий свет. Эта надежда, распаляющаяся внутри меня, дарила давно забытое ощущение, что все верно — именно так быть и должно, других вариантов попросту не бывает.       Моим рукам недостаточно. Недостаточно всего — того уровня осязания, которым они обладают, того доступа, который им давала поза и до сих пор несправедливое наличие на Пауле одежды. Веду руками вниз, от ягодиц по бедрам до колен, потом начинаю подниматься вверх, забираясь под футболку и следую по торсу. Касаюсь сосков — сначала бегло и почти невесомо, потом мягко сжимаю, заставляя его разорвать поцелуй и жалобно простонать. Снова нетерпеливо ловлю его губы, вынуждая его вернуться ко мне, а пальцами опять скольжу вниз и накрываю ремень его джинсов. Пряжка не поддается — то ли руки меня слушаться отказываются, то ли сам ремень мне сдаваться не намерен. Почти одолеваю ее, когда моего слуха касается назойливый звук моего же рингтона, доносящегося откуда-то из складок дивана. Хочу проигнорировать звонок, так не вовремя поступивший, но Пауль останавливает поцелуй и, чуть отдышавшись, говорит:       — Тебе звонят.       — И что? — спрашиваю, планируя снова притянуть его к себе и продолжить начатое, но тот мягко уворачивается.       — Да Рихард, — он посмеивается, выпрямляясь и слезая с моих коленей, — А вдруг что-то серьезное?       — Ага, как минимум, из кабинета министров звонят, — проговариваю ворчливо, поднимаясь, и начинаю выискивать телефон. Найдя его наконец, бросаю быстрый взгляд на экран и добавляю коротко перед тем, как ответить на звонок: — Вы, Пауль, вместе с Эрин — жесткие обломщики, конечно.       Пауль снова смеется, а я нажимаю на зеленую кнопку приема вызова. Сказать банальное «алло» не успеваю — на меня тут же летит неуемный ураган из претензий моей администраторши.       — Да неужели, надо же. Кто же это? Это правда ты, Рихард, или я до самого рая дозвонилась? Хотя, с тобой, скорее до ада, — ерничает девушка, и я почти вижу ее искаженное насмешкой лицо и ощущаю, как весь яд из ее голоса прожигает во мне кровавые дыры, — Ну что, закончил свои прятки? Или еще посидишь в заточении денек-другой?       Красноречиво закатываю глаза, демонстрируя Паулю, что разговор не самый теплый и приятный из возможных, проговаривая в трубку деланно-вежливо:       — И тебе доброго вечера, Эрин.       — Какого «вечера», ночь на дворе уже, — не заканчивает гундеть она, — Что случилось-то, не расскажешь? Я как на иголках четвертый день, от тебя ни слуху, ни духу, еще и Пауль сегодня пропал.       — Он у меня, не переживай. С нами все хорошо, — отвечаю слишком уж счастливо, не прекращая улыбаться, хотя скрываться и не намерен, — И завтра мы будем на работе, обещаю.       Эрин начинает причитать что-то о том, что она так и думала и что догадывалась, по какой причине я исчез, а следом за мной и Пауль. Щебечет безостановочно о том, как волновалась и не знала, что делать, и я прекрасно понимаю, что это кончится еще не скоро. Поэтому я поворачиваюсь к притихшему Ландерсу — тот не прекращал мягко улыбаться, думая о чем-то своем. Касаюсь его запястья бегло, заставляя со вздрагиванием вскинуть голову на меня.       — Иди спать, я скоро подойду, — приглушенно произношу, прикрывая динамик телефона ладонью, — Спальня наверху, вторая дверь слева.       Он кивает и торопливо клюет меня в губы, поднимаясь на ноги и удаляясь в сторону лестницы. Провожаю его взглядом, не в силах оторваться, и только когда Пауль скрывается из виду, отмираю и прислушиваюсь к тому, что же говорила все это время Эрин мне в трубку.       — …так что не делай так больше, у меня и так все из рук валилось, а тут и ты пропал. Я уже думала слесаря искать и к тебе ехать, дверь вскрывать, — она наконец останавливается, переводя дыхание от быстрого и наполненного разномастными эмоциями монолога, и я усмехаюсь, когда она снова подает голос, но уже намного спокойнее и тише: — Ну, что молчишь?       — Прости меня, но мне правда нужно было… подумать немного, — встаю, отходя к окну и вглядываясь в вид снизу. Проспект постепенно пустел, ночной город мерцал огнями, все больше напоминая небрежно скомканную старую гирлянду. Этот вид я наблюдал почти каждый день крайние несколько лет, но именно сегодня он кажется мне поистине прекрасным, — Как там в баре дела хоть?       — Нормально, вроде, — отзывается девушка, — Все по-старому. За Даной я послеживала немного, поэтому, думаю, завтра нам надо будет поговорить.       — Она опять что-то сделала? — настораживаюсь я.       — Нет, но мне кажется, что планирует. Она, конечно, стараясь не выглядеть подозрительно, но считай, что это моя интуиция.       — Ясно, — со смешком отзываюсь я, чувствуя, как с фразой «это моя интуиция» улетучивается и мое легкое волнение, — Ладно, давай завтра поговорим, сейчас уже поздно.       — Ага, — слышу в ее интонациях явное облегчение, — Я убедилась, что ты живой, могу не переживать. Не делай так больше, дурак, — смеется по-доброму Эрин, — Давай, спокойной ночи.       — Спокойной.       Сбрасываю звонок и откладываю телефон в сторону, прикрывая глаза. Столько эмоций за один день пришлось испытать, что страшная и еле выносимая усталость обрушивается на меня, как груда камней. Я выдыхаю, чувствуя себя как никогда хорошо, и несмотря на мое страшное измождение, этот день кажется мне таким невероятно прекрасным, что заканчивать его и правда не хочется. Хочется продлить и приукрасить, чтобы картина казалась максимально полной и яркой. И сама мысль, что там, наверху, меня ждет Ландерс, делала все мое существование наполненным смыслом настолько, каким оно не было наполнено никогда в принципе. Срываюсь с места, скорее спеша туда, где сейчас теплилось то единственное, что давало мне силы жить.       Порог своей спальни миную торопливо, тут же притормаживая. Замечаю, что Пауль явно задремал — его одежда покоится небрежным комом на кресле у двери, а он сам отвернулся к стене, мерно сопя. Не могу сосчитать, в который раз за сегодня улыбаюсь глуповато, на автомате принимаясь стягивать с себя одежду. Забираюсь к нему под одеяло, но сдерживаю себя от того, чтобы притянуть его ближе и прижаться к теплому телу. Мало ли, не хочу его разбудить. Вместо этого сверлю искрящимся взглядом потолок своей спальни. Надо же, только сегодня я делал то же самое, гоняя в голове мало приятные и совсем не позитивные мысли о том, что мы с ним обречены и ничего нас в дальнейшем не ждет. А сейчас я был уверен, что другого исхода и быть не может. Бегать и сомневаться совершенно не время, упускать еще больше времени я точно не собираюсь.       В следующий миг слышу, как Пауль начинает ворочаться. Неужели все-таки разбудил? Перевожу на него обеспокоенный взгляд и вижу, как он, перевернувшись на другой бок, приближается и как-то неловко прижимается к моей груди, обвивая руками. Мои ладони сами по себе смыкаются замком на его талии, и я мягко целую его в макушку, наконец прикрывая глаза успокоенно.       Наконец-то все так, как и должно быть.