Глава №13. Перемирие
12 сентября 2023 г., 23:00
В моей жизни так повелось, что я запоминаю каждый сон, который мне когда-либо снился. Для меня это редкое явление — мое подсознание рисует какие-то картинки, дай бог, раз в полгода, и они больше похожи на разноцветное психоделическое месиво, чем на сновидение адекватного человека. Самым спокойным из всего ассортимента был сон, в котором я лично пахал смену за стойкой своего бара, и все — стены, мебель, напитки, посетители, маячащие рядом Олли с Эрин, и в том числе я сам — были сделаны из щедро присыпанного серебряными блестками пенопласта. Даже музыка, игравшая в моем заведении и сопровождавшая этот арт-хаус моего сознания, больше напоминала отвратительный пенопластовый скрип. Своему врачу про это я сообщать не спешил — зная подобные изыски моего мышления, он бы давно меня упек в мягкие стены и наблюдал, как за червем под микроскопом, фиксируя мое медленное превращение в подобие человека. Сегодняшний свой сон я бы тоже вряд ли рассказал хоть кому-то — хотя бы потому, что его содержание помнил на этот раз слабо. В памяти лишь отпечаталось ощущение чего-то донельзя теплого и уютного, настолько, что это нереальным казалось. Подобного умиротворения я не испытывал никогда, даже в детстве. Наверное, именно так ощущалось зимнее утро в семейном доме, в котором родители любят своих детей и друг друга, а братья и сестры не строят козни при каждом удобном случае. Узнать этого мне было не суждено, но сегодняшняя ночь стала для меня открытием — раньше я и предположить не мог, что сон может приносить столько чувств и эмоций.
Сегодня мне было как никогда комфортно спать. И пусть за ночь я почти не сдвинулся с места, прижатый к матрасу хрупким телом одного красноволосого парня. Он накрывал меня, как шатер, почти целиком забравшийся на меня и окутавший меня чувством какого-то невероятного внутреннего трепета. Я всеми силами пытался не шевельнуться лишний раз — только бы Пауля не разбудить, не потревожить этот крепкий и наверняка очень уютный сон. Его голова все еще покоилась на моей груди, левой рукой он сжимал мое предплечье, будто боялся, что я могу уйти и оставить его. Я кинул беглый взгляд в окно — оттуда в комнату поступал приглушенный молочный свет, а залетающий в приоткрытое окно ветерок давал ощущение легкой прохлады. Скорее всего, еще даже четырех утра нет. Но этот характерный раннему утру холод я почти не ощущал из-за плотно прижатого ко мне хрупкого тела. Его руки и торс были настолько горячими, что больше напоминали печку, натапливающую непрогретый воздух. Хоть чуть-чуть сдвинуться мне было невозможно, да я и не хотел — обнаружить себя сегодняшним утром в этой ловушке я был несказанно рад, так что ни о каком бегстве и речи ни шло.
Я снова изучал и запоминал каждую черточку его лица, сейчас по-особому красивого. Он весь был пронизан этой уютной атмосферой крепкого спокойного сна, он будто дышал самой ночью. Тысячи его светлых ресниц подрагивали, он мерно глубоко вбирал носом воздух, и мне только гадать оставалось, какие сны сейчас ему снятся. Я силился не двигаться и подстраивался под него, следовал ритму его дыхания, чтобы не прервать его теплые сновидения. Вдруг губы Пауля замялись, будто он попытался что-то сказать — вышло какое-то забавное подобие полусонного мычания. Рукой он проскользил от моего предплечья к плечу, цепко ухватившись и найдя точку опоры, после чего подался чуть выше и ближе ко мне. Пауль уткнулся горбатым веснушчатым носом мне в щеку и, шумно выдохнув, снова размеренно засопел. Мягко ухмыльнувшись, я прижимаю его к себе еще крепче и прикрываю глаза. Сон, еще более спокойный и уютный, забирает меня в свои объятия снова так быстро, что кажется, будто и секунды не прошло.
Тем удивительнее было через несколько часов обнаружить себя в кровати в привычном, неприятном и даже немного обидном одиночестве. Моя «телогрейка» удалилась, об этом свидетельствовала давно остывшая постель слева и отсутствие неаккуратного кома из пестрых шмоток на кресле. Ни одного упоминания, даже подушка не примята — хотя, это неудивительно, если вспомнить, что почти всю ночь он проспал на мне. Медленно поднимаясь и разминая порядком затекшее от долгого нахождения в одной позе тело, я надеялся, что беглец хотя бы обнаружится внизу. Эта картина сама собой перед глазами застывала — заспанный, растрепанный Пауль на моей, точнее, уже на нашей кухне неторопливо завтракает и ждет, когда же я спущусь.
Но его не было и там. Напоминанием о том, что тут был кто-то совсем недавно, служит недоваренный кофе в турке на плите и две пустые чашки на столешнице рядом. Мой задумчивый взгляд сам собой проследовал в сторону прихожей. Там, на полу возле входной двери, покоился новенький скейт, так никем и не тронутый со вчерашнего вечера. Всем силами стараюсь подавить внезапно накатившее на меня чувство дикой паники. Ну, не могло же этого произойти беспочвенно, правда? Может, он по работе уехал или по каким-то другим делам. Прохожу в гостиную, попутно рыская взглядом по всем вертикальным поверхностям на предмет хоть жалкого клочка бумаги с запиской от него. Но нихуя — ни ответа, ни привета. Хватаю с кофейного столика свой телефон, надеясь увидеть там от него сообщение или пару пропущенных, но там тоже ничего. Ну, помимо уведомления о списании по какой-то платной подписке и рекламной рассылки. Злобно отбрасываю сиюминутно начавший раздражать непонятно чем смартфон на диван и обессиленно падаю рядом с ним.
Почему он ушел? Вот так — без предупреждения, незаметно и явно в дикой спешке, судя по еле теплому кофе, оставленному на плите. Да и скейт, о котором, как мне казалось, мы уже все обсудили и пришли к общему знаменателю, он демонстративно не забрал. Оставил, как грубое напоминание о чем-то, известном лишь ему. Хотел бы я знать, что могло руководить человеком, чтобы отказаться от такой желанной вещи, которую он уже один раз не удержался и забрал, хотя принципы не позволяли. Не говоря уже о том, что он оставил теряться в догадках меня, пытающегося понять — что же такого произошло, что Ландерс так просто меня бросил. Что же творилось в твоей голове, Пауль, когда ты уходил?
Вскидываю голову и еще раз осматриваю мое, вновь ставшее бессмысленно серым, жилище в поисках хоть каких-то улик, но взгляд так ни за что и не цепляется. Ловлю себя на мысли, что поминутно воспроизвожу в голове вчерашний день в попытке вспомнить, чего такого я мог сделать, чем обидел Пауля. Ничего подобного в голову мне не приходит. И в чем же тогда дело? Сначала мне кажется, что он мог испугаться моего признания — все-таки, четкого ответа на это он мне вчера не дал, и подобный мой порыв мог вполне ввести его в ступор, когда он, проснувшись, посмотрел на все это со свежей головой. Однако, красноречиво недоваренный кофе, который явно планировался на двоих, говорит о том, что утро он начал во вполне хорошем настроении. Нет, тут что-то другое — скорее всего, стихийное и произошедшее довольно стремительно. Вряд ли Пауля вдруг, пока он монотонно готовил кофе, осенило, что вместе нам быть суждено лишь в мыслях, но никак не в реальности. Его что-то спугнуло, сорвало с места и заставило скрыться.
Снова хватаюсь за валявшийся поблизости телефон. Торопливо перебираю пальцами по иконкам, желая как можно услышать его голос и удостовериться, что все в порядке. Сейчас я позвоню ему, и он скажет, что убежал в мастерскую срочно, там возникли неотложные дела, требующие его присутствия, а про скейт он попросту забыл или не захотел брать, не желая повторить участь предыдущего. Но длинные гудки в трубке все не кончались, а моя тревожность все нарастала. Я набрал уже вызубренный наизусть номер один раз, второй, третий. Когда я слушаю гудки в четвертый раз, в моей голове мелькает догадка — Пауль же в принципе редко телефон в руки берет. Часто забывает его дома или отключает звук, чтобы не мешали. Эта мысль успокаивает, но ненадолго — через мгновение вызов сбрасывают, означая этим, что абонент не хочет меня слышать.
Ухмыляюсь, и смешок этот выходит каким-то раздраженным. От одного только этого его жеста непонимание сменилось на злость. Не столько на Пауля, сколько на его импульсивность и ситуацию в целом. Возможно, он решил устроить мне своего рода взбучку и показать, как именно чувствовал себя, когда я исчез на несколько дней без связи. Справедливо, конечно, но недальновидно. За эти дни моего отшельничества я понял кое-что настолько явственно и точно, что теперь мне казалась странной потенциальная неочевидность этой мысли. Ничто не решает проблему так, как разговор. Даже если бы он закатил мне скандал — ситуация была бы понятнее и мы бы точно знали, как из нее выпутываться. Но он ошибается, если думает, что это заставит меня отступить. Я пообещал себе, что не оставлю Пауля — точно нет, только не после того, что нам обоим пришлось вынести.
Рывком поднимаюсь с места и уверенно следую к лестнице. Очень надеюсь, что он сейчас в мастерской, а не где-то еще. Лучше уж Паулю быть там, потому что еще одного его побега я просто не вынесу. В любом случае, я его из-под земли достану, чтобы выведать все — зачем сбежал, почему не захотел поговорить и для чего вновь множит эти недомолвки, если мы уже, казалось бы, все решили. Миную последние ступеньки и направляюсь в сторону комнаты, ловя себя на мысли, что последний раз столько эмоций за раз испытывал еще до депрессии. Забавное получилось лекарство — чтобы избавиться от апатии мне нужно было влюбиться в человека со своенравным характером, всего-то. Моя болезнь пусть и не сошла на нет, но свое шефство надо мной значительно поубавила за то время, пока я разгадывал Пауля, пытался понять свои чувства и давал ему ко мне привыкнуть. И всю ту решительность, которая во мне сейчас взыграла, хотелось направить в верное русло, хотя, ни в какое иное она пойти попросту не могла. Я обещал Паулю, что не подведу его, обещал себе, что точно никогда его не оставлю, а я обещаний на ветер бросать не привык.
Собираюсь быстро даже для себя самого — кажется, будто и пары минут не прошло, а я уже стоял в прихожей, обуваясь. Выпрямившись, хлопаю себя по карманам — ключи на месте, телефон взял. Окидываю быстрым взглядом одиноко валяющийся у двери скейтборд. Думаю взять его с собой мимолетно, но быстро отметаю эту мысль. Зачем мне брать его, если уже этим вечером Пауль будет тут и сам решит, как ему этим скейтом распорядиться? Такой уверенности в своих силах я не чувствовал давно — настолько, что подобные мысли вызывают у меня ехидную усмешку. Что ж, подобный настрой мне сейчас и нужен.
Не забывай оглядываться назад перед тем, как от меня убегаешь, Пауль.
***
Всю дорогу до бара я был погружен в раздумья — что я скажу Паулю при встрече, что буду делать, если получу отказ или как начну действовать в случае его исчезновения. Вариантов было куча, и каждый не похож на предыдущий, но в моих планах все они работали одинаково хуево. Проигрывать все сценарии предполагаемого развития событий и каждый раз объебываться надоело, конечно, но своей уверенности я так и не растерял. Наоборот, усилил только. Казалось, чем больше я убеждаюсь в провальности всех моих попыток — тем решительнее себя чувствую. Трудно объяснить, но я чувствовал в этом и изрядную долю азарта, ведь сложные загадки всегда интереснее разгадывать. Но превалировала над всем этим дикая тяга к человеку и желание делать его жизнь лучше. Я понимал, что если Пауль скажет, что передумал и решил не связывать остаток его существования со мной — я отступлю, ведь это его трезвое и обдуманное решение, за которое он может ответить, но очередных молчаливых побегов я не потреплю. Мне нужно знать причины этого поступка, даже если за этим последует абсолютный крах. Эти размышления поглощают меня с головой, и когда я заезжаю на территорию дворика, то не сразу замечаю оживленную возню у запасного выхода моего бара. Присмотревшись, замечаю привычно что-то активно обсуждающих Флаке и Шнайдера, а ориентируясь по их жестикуляции, я наконец обращаю внимание на то, что большая часть двора завалена огромных размеров коробками, мешками и прочим разномастным хламом. Переезжают? Отчего-то эта мысль заставляет все внутри меня похолодеть. Еще раз осматриваюсь — к счастью, их железного ярко-синего корыта, который они называют «машиной», поблизости не замечаю, и этот факт заставляет меня успокоенно выдохнуть. Что же тогда происходит? Припарковавшись, из тачки выбираюсь спешно, тут же следуя в сторону разбушевавшихся ремонтников. — …и так места нет, а работать нам все равно там чаще приходится, — нервно восклицал Флаке, указывая рукой на здание моего бара, — А в мастерской вас обычной-то работой заставить заниматься невозможно, думаешь, вы это делать будете? Два, блять, брата-акробата. — Ага, один хуй, второй лопата, — подначивает того Шнайдер, нагибаясь и с забавным кряхтением поднимая на руки один из ящиков, — Пауль и так только этим сутками занимается, ему из мастерской проще работать будет. — Тебе бы только работу на кого-то скинуть, как обычно, — ворчит Лоренц, отворачиваясь и наконец замечая меня, — О, Рихард, здравствуй. Подхожу ближе и жму протянутую мне руку. Шнайдер, кое-как придержав явно тяжелую коробку одной рукой и коленом, тоже вытянул правую руку вперед для рукопожатия. Сжимаю еще одну протянутую ладонь, спрашивая: — Что у вас происходит опять? — Это у вас надо спросить, что происходит, — отшучивается Крис, спешно подхватывая вновь освободившейся рукой начавший выпадать ящик, — Предупредить бы могли, что сегодня поставщик приедет, мы бы хоть подготовились немного. — Да уж, если бы Пауля в мастерской так рано не было — мы бы до сих пор не знали ничего, — раздается сбоку ворчливый голос Флаке. — Так, стоп. Какой поставщик? — хмурю брови, все еще ничего не понимая. Делаю шаг навстречу Шнайдеру и тянусь открыть коробку, которую тот держал в руках. Внутри обнаруживается мебельная фурнитура — крепления, шурупы, крючки и прочая хуета. Морщусь еще сильнее, присаживаясь на корточки у другого ящика, стоящего на земле, и внутри него уже вижу некрупные кусочки зеркальной мозаики — точно такой же, которая должна была усеивать собой часть деревянной колонны в лаунж-зоне моего бара. Ну, потенциально, если бы не произошло то, что произошло. — Как «какой»? — проговаривает Флаке с плохо скрываемым удивлением, нависая надо мной, ошарашенно рассматривающим свое отражение в зеркальных осколках мозаики, — Наш, который нам все материалы возил. Не было его долго, конечно, но мы не лезли, понимали, что у вас там проблемы какие-то, но, вот, сегодня нарисовался с утра, подъехал без предупреждения, — вскидываю голову, заглядывая ему в глаза и даже не пытаясь маскировать свой ахуй, — Его Пауль и Эрин встретили. Резко поднимаюсь на ноги, но пути бросая: — Мне почему не позвонили? — Ну, мы думали, что ты в курсе, — крякает Шнайдер, снова подкидывая тяжелую коробку, — Ладно, я попер, мне даже стоять уже сложно. Он неуклюже шагает в сторону мастерской, пока Флаке по правую руку от меня что-то неразборчиво ворчит, а я задумчиво смотрю ему вслед. В голове роилось столько вопросов, ответов на которые я не находил — да даже озвучить их я не мог, как бы не хотел. Конечно, очевидно — поставщик привез остатки комплектующих, но в прошлый раз мы с ним разошлись на том, что поставка возможна лишь в случае уплаты полной суммы. А она, в свою очередь, уплачена быть просто не могла, так как в баре появилась крыса и деньги улетели хуй пойми куда. — Шнайдер, сюда тащи! — раздается громогласный оклик со второго этажа моего бара. Я спешно оборачиваюсь на звуки знакомого звонкого голоса. Хочу увидеть его лицо, но не успеваю — вижу лишь огненно-красную макушку, стремительно исчезающую в оконном проеме. — Нашли, блять, посыльного, — раздраженно бубнит Крис, разворачиваясь и следуя обратно к бару. Миновав все расстояние и поднявшись по лестнице, он останавливается напротив двери и бросает нам через плечо: — Не были бы вы так любезны? Понимаю суть его просьбы моментально, обходя ремонтника и распахивая перед ним железную дверь. Тот кивает мне, произнося измученно-тихое «мое почтение», и удаляется вглубь коридора. Я же снова замираю на месте повержено, даже дверь зачем-то продолжаю придерживать. — Рихард? — окликает меня притаившийся неподалеку Лоренц, и я еле сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть, — Все в порядке? — В полном, — я киваю, срываясь с места и ныряя внутрь бара. Оставляю озадаченного Флаке за дверью, спеша как можно скорее найти Эрин. Слишком уж много загадок свалилось на меня в один день, надо бы начинать их потихоньку решать. Широкими шагами преодолеваю коридор слишком уж быстро, и уже тянусь к ручке двери, ведущей в зал, как сзади меня снова окликают. — По шагам поняла, что это ты, — из-за двери своего кабинета высунулась взвинченная Эрин, — Идем, поговорить надо. — Я тоже как раз тебя искал, — выпаливаю по пути, пока меняю траекторию своего движения, — Может, ты мне объяснишь, что здесь происходит вообще? Захожу в кабинет, прикрывая за собой дверь, и тут же попадаю в вихрь нервозности нашей администраторши. Я и сам особой эмоциональной стабильностью в данный момент не отличался, но в такие моменты, когда холеричность Эрин шкалила особо сильно, проявить хотя бы малую часть от своего негодования я считал неуместным. Замираю на пороге, как вкопанный, наблюдая, как миниатюрная девушка, шумно топая, меряет шагами пространство. Пыхтит, как закипающий чайник, а отросшие пряди рыжих волос смешно покачиваются в такт ее движениям. — Это просто абсурд какой-то, — начинает тараторить девушка, — В банке не знают, как так получилось, говорят: «Все операции выполнены верно». Конечно, не мог же перевод прийти к получателю с задержкой в месяц, — очертив еще один круг по помещению, Эрин останавливается напротив меня и нервно всплескивает руками, — Я уж испугалась, что они опять с нашего счета улетели, но нет — все на месте. Получается, грабитель передумал нас грабить, представляешь? Она посмеивается и уже набирает воздух в легкие, чтобы продолжить свой поток возмущений, как я его пресекаю — подхожу на шаг ближе и укладываю руки на плечи девушке, проговаривая: — Все, Эрин, успокойся, — заглядываю в ее темные, как грозовое небо, глаза и чувствую, как та выдыхает, стараясь привести свои эмоции в порядок, — Давай лучше присядем и ты мне по порядку объяснишь, что произошло. Замечаю, как администраторша еле подавляет так и рвущийся из нее новый приступ бешенства — на мгновение прикрывает глаза, выравнивает дыхание, поджимает губы. Продолжая придерживать ее за плечи, утягиваю за собой на софу у двери и вынуждаю присесть на самый край, опускаясь рядом следом. — Поставщик приехал сегодня в полседьмого утра — хорошо, хоть я была на работе. Да и Пауль как раз пришел в это время, помог встретить, — невольно хмурюсь, думая совершенно о постороннем — получается, Пауль вышел из квартиры примерно часов в шесть, — Сказал, что как только деньги получил, собрался и поехал к нам, все равно все комплектующие у него были подготовлены. Не предупредил примерно по этой же причине, так как думал, что мы в курсе, раз всю сумму целиком перевели ему наконец. Пыталась выведать у него, с какого счета деньги пришли, — Эрин снова начинает заводиться, — этот дядька головой мотал, говорил, что в накладной все написано. И что чек он тоже нам оставляет. Только вот там ничего — перевод выполнен с нашего счета, который цел, несколько раз проверяла. Потом я позвонила в банк, — встаю и отхожу к столу, где стоит ее бутылка с водой — может, хоть пара глотков воды ее в чувства приведут, — там тоже ничего не знают, говорят, что с нашим счетом операций не производилось. Протягиваю ей бутылку, сам присматриваясь к документам на рабочем столе. И впрямь, венчала этот вечный беспорядок прозрачная папка с накладной и чеком. В графах отправителя значится наш счет, как Эрин и сказала, дата перевода стоит сегодняшняя. Приняв из моих рук воду, администраторша откручивает крышку бутылки, делает несколько жадных глотков и прикрывает глаза, полушепотом проговаривая: — Надо что-то делать, — короткие, почти детские пальчики напряженно стискивают бутылку, едва не выплескивая из нее все содержимое, — но я не знаю, что. — А ты ничего с этим и не сделаешь, — развожу руками, опираясь о край столешницы, — как и я. Хотя бы потому, что у нас с тобой таких полномочий нет, — наблюдаю, как Эрин раздосадованно пожимает плечами, снова припадая к горлышку бутылки. Поразмыслив еще пару секунд, тянусь в карман за телефоном и задумчиво бормочу: — Но я знаю человека, у которого такие полномочия есть. Выискиваю контакт Роберта, но набрать ему так и не успеваю — воодушевленная Эрин, встрепенувшись, поворачивается ко мне резко и спрашивает: — Ты Роберту будешь звонить? — киваю, но позвонить мне вновь не удается — девушка заинтересованно тараторит: — Ты мне так и не рассказал, зачем он приезжал. Ну, в тот день, когда ты пропал. Хмурюсь непонятливо, переводя взгляд на собеседницу. Но доходит до меня быстро — действительно же, в тот день, когда я решил уйти в добровольное изгнание, в бар Роберт заезжал, личное дело бывшего бармена забрать. — Ну да, он зачем-то дело Тома забирал, — отмахиваюсь безразлично, не видя в этом факте ничего такого. — Тома? — тихо отвечает девушка, морща лоб, и добавляет на грани слышимости: — Ну да, понятно все… Тут уже приходит мое время удивляться. Мои руки неконтролируемо опускаются и я внимательно смотрю на потупившую взгляд Эрин. Так, интересненько, блять. — Ты что-то знаешь? — спрашиваю настороженно, складывая руки на груди. Девушка мнется и отвечать не спешит, поэтому мне приходится ее окликнуть: — Эрин? Всплеснув руками, она порывисто отзывается: — Когда все началось, ты был больше на выброшенного на берег кита похож, чем на человека, и я не хотела тебе об этом рассказывать, — она морщит курносый нос, намекая тем самым, что разговор предстоит не из приятных, — Я за Томом часто недостачи замечала, особенно в последнее время его работы. Казалось, он эту текилу в ведра сцеживает и домой уносит. Послеживала за ним, а когда поняла, что он сюда своих друзей водит и бесплатно наливает — поняла, откуда недостача взялась, — приоткрываю рот в возмущении, чтобы задать вопрос, но Эрин меня перебивает, вытягивая руку вперед и предвосхищая все, что я мог спросить, — Да ты тогда уже признаки жизни с трудом подавал. Можешь считать это самоуправством, но я не хотела тебя лишний раз донимать. С ним проблему решила на берегу — намекнула, что все знаю, только тебе не говорю. Это как раз перед твоей поездкой в Сингапур было. Стоило тебе уехать — начался, извините меня, пиздец, — напрягаюсь — все-таки, Эрин редко матерится, и если допустила в своей речи такое слово, значит, происходившее действительно никак иначе, как «пиздец», не назовешь, — Недостачи прекратились, но он стал на смены выходить только тогда, когда ему захочется. Во дворе часто проезд другим машинам перегораживал своим «Опелем». На него жалобы посыпались одна за одной. — Чего? Он же тихоня был всегда, на что жалобы? — бормочу непонятливо, не отрывая внимательного взгляда от собеседницы. — Ну, видимо, решил мстить, я не знаю, — пожимает плечами, — Грубил, напитки делал не по меню, Олли нахуй слал, меня тем более. Я решила еще раз с ним поговорить, но на этот раз напрямую, вызвала к себе в кабинет. Долго мы не проговорили — он сразу, почти с порога, начал руки распускать. Почти ощущаю, как мои глаза от удивления ползут на затылок, а пальцы непроизвольно сжимают деревянную столешницу сильнее от накатившей резко злости. — Он что-то тебе сделал? — Не успел, я отбилась, — почти безразлично отмахивается Эрин, но я вижу проскользнувшее на ее лице отвращение, — С этого момента было понятно даже ему, насколько все далеко зашло — после смены он заявление написал. Видимо, решил, что уйти по собственному в его случае — наилучший из вариантов. Выдыхаю обессиленно, совершенно не зная, что ответить на ее рассказ. Спрашивать, почему Эрин ничего не рассказала об этом мне, бесполезно — в том своем состоянии я бы вряд ли воспринял это нужным образом. Из эмоций во мне тогда были отчаяние и редкое раздражение. Самого себя корить за полнейшее безразличие к своим друзьям и делу всей своей жизни тоже смысла не имеет. И не потому, что это уже прошло и кое-как решилось, нет. Я виню себя, лишь в том, как похуистично отнесся к своему состоянию — настолько, что это принесло вред не только мне, но и моему окружению. Только сейчас до меня доходит впервые — видимо, это и правда депрессия. Та самая, которой частенько запугивают, как одной из самых страшных болезней, известных миру. И от этого осознания у меня холодеет внутри. Бегло обдумывая все произошедшие за последние несколько месяцев в моем баре события, не могу сдержать нервного смешка. Эрин переводит на меня озадаченный взгляд и спрашивает: — Ты чего? — Да так, — сквозь короткие смешки проговариваю, — Мы с тобой, как администрация этого бара, в последнее время слишком часто домогательствам подвергаемся. Ты от Тома, я от Даны. Эрин невесело хмыкает в согласие, склоняя голову и ничего не отвечая на мою глупую шутку. Я и сам понимаю, насколько этот мой юмор сейчас неуместен, но эти слова сами с языка срываются. После секундного молчания, разрываемого лишь моими нездоровыми смешками, голос подает встрепенувшаяся Эрин: — Кстати, о Дане, — жестом просит меня прекратить хихикать и поднимается с места, подходя ближе, — Ты не говорил с ней? Она фотографии подкинула? — подтверждаю ее догадку быстрым движением головы, после чего администраторша недовольно цокает языком, — Так и знала. Пока тебя не было, она тут агитации проводить пыталась. — Ты о чем? — хмурюсь вопросительно. — Ну, намекала всячески на истинную природу ваших отношений с Паулем, — девушка складывает руки на груди и приподнимает уголки губ в ироничной ухмылке, — Так руки чесались уволить ее, но просто за стервозный характер с работы не выгоняют. Да уж, а так жаль. Я бы сам давно уволил ее просто потому, что она меня заебала, но закон есть закон. Как она сказала когда-то: «Ничего, я терпеливая». Заметно — она точно от своего не отступится и будет, как надоедливая муха, жужжать по окрестностям бара и бесить окружающих своей назойливостью. Зачем только ей все это, не совсем понятно. Пока нам остается только и делать, что ждать первого удобного случая, чтобы вышвырнуть ее пинком под зад. — А еще, — добавляет Эрин, вспомнив дополнительную деталь, — я пару раз замечала, как она с включенной камерой или диктофоном на телефоне ходила, — почему-то не удивляюсь ни капли — это понятно было, что она не бросит попытки вынюхать что-то, — Даже хотела начать ее методами действовать — один раз она отошла, а телефон на стойке оставила, я хотела глянуть, что она там успела наснимать, — смеется коротко, — Не успела, в тот день Пауля сбили, и я на него отвлеклась. Замираю невольно, тихо спрашивая: — Пауля что? Эрин осекается — видимо, понимает что сболтнула лишнего. Замешкавшись, она продолжает: — Ну, он позавчера решил к тебе поехать — он и так твое отсутствие болезненно переживал. Далеко не доехал, его на перекрестке чуть машина не переехала. Он сказал, что даже не заметил ее, — она накрывает рукой мое плечо в попытке успокоить, — Машина его и не задела даже, он об асфальт приложился. Скейт только сломался. Смотрю пустым невидящим взглядом перед собой, не чувствуя ничего, кроме клокочущей глубоко внутри злобы. На себя и свою невнимательность, на человека, чуть не покалечившего Пауля и на самого Ландерса в том числе. Кто же, мне интересно, совсем недавно размышлял о том, что подобное замалчивать нельзя, а нужно обсуждать, так как мы теперь вместе должны решать подобные проблемы? Казалось, что ему самому было бы неплохо прислушаться к своим советам. — Кто за рулем был? — спрашиваю бесцветно, жмуря уже порядком уставшие глаза. — Я не знаю, машина не остановилась. Пауль тоже никого не увидел. — Скорую вызывали? — Нет, он не захотел, — Эрин качает головой, немного виновато поджимая губы, — До бара доковылял, я ему ушибы обработала, как смогла. В ответ на это ничего не говорю, лишь хмыкаю задумчиво. Конечно, не захотел, он же неубиваемого из себя корчит. Боюсь представить, насколько насыщенно-синие синяки скрываются у него под одеждой. Снова задумываюсь о доверии между нами. Теперь я понимал Пауля, когда он говорил, что его обижает мое замалчивание проблем, хотя я не говорил о произошедшем вовсе не из-за недоверия, а из-за желания не пугать. Возможно, об аварии Пауль мне не рассказал по этой же причине, но неужели он сам не услышал себя же самого?***
Произошедшее, как мне казалось, не возобновило жизнь в баре, а просто вверх дном ее перевернуло. Все привычно суетились, со второго этажа доносился знакомый изученный до последнего стука шум ремонта, а я, тем временем, совершенно не мог найти себе места. В каждом уголке этого здания я чувствовал себя недостаточно комфортно, будто само место меня отторгало. Даже мои излюбленные прятки в моем же кабинете не помогали — там я тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Спустя несколько часов своих бесцельных скитаний по бару, я вышел в пустой главный зал, приняв решение выпить. Пару коктейлей мне сейчас точно не помешают и, возможно, чуть-чуть разгрузят слишком уж забитый ненужными мыслями мозг. Казалось, я думал обо всем и сразу: прокручивал несколько раз наш телефонный разговор с Робертом — ничего однозначного он не сказал, но новость о внезапном возвращении денег его не на шутку заинтересовала; не прекращал наблюдать урывками за заметно избегающей меня, но оттого не менее подозрительной Даной; и пытался уловить момент, чтобы наконец поговорить с увлеченно занятым ремонтом Паулем. Тот тоже, к слову, меня заметно избегал. Сидел на втором этаже безвылазно, а курить ходил под конвоем кого-то из своих друзей. Выражение лица весь день у него было какое-то жгуче-ледяное, а взгляд колючий, пусть он и в мою сторону стоически не смотрел. Я же пристально наблюдал за ним каждый раз, когда он появлялся в поле моего зрения и чувствовал, как внутри меня разгорается настоящее бешеное нечто. Постепенно и осторожно, но это нечто все росло и росло, и я чуял, что совсем скоро оно возьмет надо мной верх. Меня злила не столько эта глупая молчанка, сколько полное визуальное отсутствие какой-либо реакции. Я знал, я видел, что Пауль на меня обижен, но я, во-первых, не знал и даже не мог предположить, за что, а во-вторых, он так настойчиво пытался делать вид, что все нормально, что не беситься с этого было просто невозможно. Встав за стойку, на мгновение прикрываю глаза, настраиваясь на нужный лад. Именно сейчас во мне просыпается плохо контролируемое желание творчества — подобные эмоциональные моменты всегда подобным порывам только благоприятствуют. Любая чистая и сильная эмоция может хорошо помочь в творческом начинании, даже в барном деле — я, кажется, уже говорил, как много для профессии бармена имеют значения именно желание творить и яркая фантазия. Вот и сейчас я не хотел делать что-то по меню или какой-то из уже известных мне напитков — хотелось выдумать что-то, направить распирающие меня чувства в более мирное русло. Мысль ведет меня сама, насколько я за ней могу поспевать: закидываю лед в шейкер и тяжелый узорчатый рокс, оставляю их на высокую столешницу стойки, а там отворачиваюсь к стеллажу. Руки сами к бутылке водки тянутся, и я не смею их останавливать. Сначала заливаю тридцать грамм, потом решаю не церемониться и бабахаю все пятьдесят — все равно лед все разбавит. Дальше в шейкер отправляются лимонный сок и сахарный сироп, для баланса, ну, а затем — абсолютный полет фантазии. Осматриваю стойку еще раз бегло, совершенно не замечая, как со спины ко мне кто-то подходит. — Я уж думала, что в баре тебя можно не ждать, — елейные интонации в голосе Даны заставляют меня вздрогнуть. — Ты ошибалась, дорогая, — стараясь скрыть свое раздражение, отзываюсь, — Я здесь буду появляться хотя бы потому, что это мой бар. Решаю, что в моем коктейле пиздецки не хватает цитрусовости, поэтому снова отхожу к стеллажу в поисках трипл-сека. Дана подозрительно молчит, но ее взгляд буквально чувствую спиной. Тяжелый и изучающий, он не отрывается от меня и злит все сильнее. Настолько, что я сам своей выдержке удивляюсь. — Как твоя слежка продвигается? — продолжаю, цедя слова сквозь тесно сжатые зубы чуть ли не по слогам, — Или пока меня не было, в грязном белье тебе копаться было неинтересно? Тем ядом, который по капле проникает в мои интонации, упиваюсь, и очень сильно жалею, что не могу сцедить его немного в свой сегодняшний злобный коктейль. Вместо него в шейкер отправляется немного трипл-сека, а дальше я, ведомый свое фантазией и переполняющей меня агрессией, тянусь к полке со свежими травами и срываю пару листиков базилика. Слышу, как Дана за моим плечом еле слышно посмеивается, но я не обращаю на это и капли внимания. Молча растираю базилик в ладонях и отправляю его тусоваться к алкогольной смеси, подхватывая со стойки барную ложку. — Когда же ты поймешь, что я помочь тебе пытаюсь? — отзывается девушка сквозь свой тихий смех. Хмыкаю безразлично, набирая немного своего коктейля в трубочку и пробуя на пропорции. Кислая какая-то у меня злость выходит — не хватает горечи, — Ты окружил себя совершенно не теми людьми, и я пытаюсь тебе это показать, как тебе не… — Ангостуру подай, — перебиваю ее бред, кидая на нее быстрый взгляд из-за плеча. Та вдруг мешкается — растерянно осматривает полки перед собой, явно не понимая, что именно ищет, но все равно старается, даже нижнюю губу закусывает от усердия. Решаю понаблюдать за этим спектаклем еще немножко, поэтому для удобства разворачиваюсь к ней целиком и складываю руки на груди. Понимая, что от меня она вряд ли получит помощь, Дана продолжает искать нужную бутылку на просторах стеллажа. И уже ее рука тянется к бутылке с блю кюрасао, как я со смешком сам беру нужный мне биттер со стола прямо напротив нее. — Интересно, — бубню себе под нос так, чтобы она тоже это услышала. — Я просто забыла, — оправдывается, простодушно разводя руками. — Да, я понимаю, — в открытую злорадствую, — Все же бармены с восьмилетним стажем и кучей выигранных конкурсов периодически забывают, как выглядят самые распространенные миксовые компоненты. В ответ на это Дана лишь звучно цокает языком, но не уходит. Напротив, сокращает расстояние между нами и становится совсем рядом, опираясь бедрами о столешницу по левую руку от меня. Старается заглянуть мне в глаза, пока я продолжаю усиленно колдовать над своим авторским видением собственного раздражения в виде напитка. И именно в этот самый момент слышу приближающиеся шаги со стороны лестницы, ведущей на второй этаж. Сначала смотреть туда даже не собираюсь, но агрессивный, резонирующий с моей собственной злобой, темп ходьбы этого некто вдруг притягивает, и я поднимаю голову, бросая беглый взгляд на приближающегося человека. Даже не удивляюсь, когда вижу там Пауля, стремительно пересекающего лестницу и, не глядя на нас, отрывисто следующего к двери в коридор. Взглядами с ним мы не встречаемся, но я вижу, насколько отчетливо на его лице написано жуткое отвращение и даже ярость. Громко хлопнув дверью, он выходит в коридор, а я невольно начинаю посмеиваться. Боже, какой же абсурд. — Не знала, кстати, что вы съехались, — ехидно отозвалась Дана, проводив Пауля взглядом. Настороженно хмурю брови — откуда она могла это узнать? Спрашиваю полутоном: — В смысле? — В прямом, — отзывается та с мало скрываемой иронией, — Он так мило кофеек тебе сегодня утром варил. Пока я его не спугнула. — Что? — все, что могу выпалить опешивши. Поворачиваюсь к ней, чувствуя, насколько же тяжело мне дается сдерживаться. У той же какое-то едкое ликование с лица не сходит, когда она произносит: — Я кое-что забыла у тебя в квартире, решила сегодня забрать, — чувствую, от каждого слова мои пальцы сжимают деревянную поверхность барной стойки все сильнее, — Дверь была открыта, я зашла и столкнулась с ним. Он так расстроился, когда увидел меня. Прикрываю глаза, всеми силами стараясь себя контролировать. Да, входную дверь я и правда периодически забывал закрыть — в моем ЖК эта потребность отмирает, так как в квартиру там может незаконно пробраться лишь непрошенный сквозняк. Видимо, вчера об этом я в очередной раз не подумал и ко мне в квартиру пробралось что-то похуже сквозняка. Усмехаюсь нервно. Теперь понятно, что так оскорбило Пауля и заставило сорваться с места настолько стремительно. Его обида теперь мне ясна, но моего раздражения это нисколько не уменьшает. Опять же — было бы намного лучше и честнее с его стороны, если бы он закатил мне банальный скандал, но ни в коем случае не отмалчиваться. А еще больше меня злила Дана. Она и до этого особой симпатии не вызывала и все чаще заставляла меня хотеть сгноить ее на месте, но именно сейчас эта агрессивная буря окутала меня с ног до головы. Резким движением подхватываю со стойки шейкер, закрываю его и перемешиваю напиток, вкладывая в свои движения все переполняющие меня сейчас эмоции. Говорить вслух ничего не хочу. Кажется, что стоит мне открыть рот — я зарычу, как какой-нибудь зверь. Как бы я не отталкивал Дану все это время, она лишь притягивалась, настойчиво и резко, как магнитом. Это бесило неимоверно, и способов избавиться от ее внимания было немного, большая часть которых не сработала. Выкидываю лед из рокса, одним движением переливая готовый коктейль туда. Композицию решаю дополнить розовым перцем. Кинув в стакан щепотку, я подхватываю бокал со стойки и разворачиваюсь к выходу, по пути предпринимая еще одну попытку оттолкнуть ее, на этот раз явно успешную. Одномоментно мне становится похуй на любые законы. — Ты уволена, — делаю первый глоток своего злобного коктейля, радуясь, что получилось именно так, как я и планировал, — За документами завтра придешь. Оглядываться на нее нет никакого желания, да и выслушивать ее не хочется. Молча выхожу из-за стойки и следую в свой кабинет, оставляя растерянную девушку за спиной.***
Остаток дня свое раздражение я подавлять и не пытался. Оно взяло надо мной абсолютный верх, полностью овладевая моим сознанием и заставляя вести себя, как последний говнюк. Даже вечно спокойный Оливер вытерпеть меня был не в силах и смотался, стараясь больше не пересекаться со мной. Я ехидничал, срывался, грубил, разве что молниями из глаз не стрелял. Смотрели на меня косо, все-таки, я так себя почти не вел, особенно в условиях моей затяжной депрессии. А сейчас я попросту устал себя сдерживать, давая свободу самому себе и этим разрушительным эмоциям. На улице стемнело, рабочий день закончился, все разъехались по домам, а я снова сидел в своем кабинете. Уже привычно за сегодня упивался своим кипением. Домой не хотелось — что мне там делать без Пауля? Это место приобрело смысл только вчера и тут же его утратило после стихийного побега Ландерса. Теперь представлять свою квартиру без него я попросту не хотел, даже несмотря на то, что та существовала как-то без него все это время. Она именно существовала, а не жила. Те крупицы жизни, которые ей испытать довелось, вновь испарились и возвращаться явно не желали. Я явственно понимал, чего хотел — Пауля, во всех возможных смыслах этого слова. И добиться этого, наверное, на данный момент самая важная из всех моих целей. Как бы меня в данный момент к нему не тянуло, пойти в его чулан над мастерской я не мог. Точно не сейчас — не хочу, чтобы он видел всю эту агрессию, заполняющую меня. Я должен перегореть, привести мысли, эмоции и чувства в порядок, прежде чем говорить с ним. Страшно представить, на что я вообще способен в таком состоянии, поэтому лучше не рисковать. Пережду и пойду к нему завтра. Надеюсь, это ожидание пойдет мне на пользу — я все взвешу и пойму, что именно стоит сказать Паулю, чтобы убедить. Не в силах больше оставаться на месте, я решаю сходить на второй этаж. Сегодня я там не появлялся, хотя как заказчик должен мониторить процесс работы. Пауль со мной пересекаться желанием не горел, да и я не хотел на него срываться. А я мог, если судить по моему состоянию. Миновав широкую лестницу, попадаю в почти уже готовую лаунж-зону. Электричество пока тут не наладили, поэтому рассмотреть все как следует пока не могу, но в тусклом свете, доносящемся из зала, вижу некоторые детали. Круглую барную стойку с грубыми металлическими решетчатыми перекрытиями в центре помещения, высокую и широкую колонну из цельного деревянного массива, наполовину оклеенную зеркальной мозаикой, и гигантских размеров панно из темного стекла во всю стену. Даже так это выглядело просто шикарно — именно так, как я себе это представлял в своих мечтах. Казалось, что картинки из моих мыслей по щелчку пальцев превратились в реальность, но это не радовало, а даже больше злило. Почему во всем нельзя так сделать — просто пожелать и осуществить, будто проще этого задачи и не существовало. Слышу, как за моей спиной по ступенькам лестницы кто-то спешно поднимается. Делаю шаг навстречу этому некто, выходя из сумрака — не хотелось бы напугать его своим молчаливым присутствием во тьме помещения. Остановившись в дверном проеме, сталкиваюсь с задумавшимся Паулем. Внутри все сжимается, стоит мне увидеть его так близко. Пауль тоже замирает, еле не впечатавшись носом мне в грудь. Вижу, как он пугается, поднимая растерянный взгляд на мое лицо. Родные синие глаза мимолетно радуются, видя перед собой меня, но это быстрое счастье за секунду сменяется на холод. — Я телефон забыл, — бесцветно проговаривает, резким движением хватая свой телефон, оставленный на груде ящиков у входа. Спрятав смартфон в карман, он на пятках разворачивается и уходит, перепрыгивая через несколько ступенек разом. Я же не могу держать себя в руках, срываясь следом за ним. — Пауль, постой, — пересекаю ступени слишком уж быстро, стараясь поспеть за ним, — Нам надо поговорить. — Не надо нам ни о чем говорить, — порывисто отвечает, не сбавляя шага. — Да остановись же ты, — цепко обхватываю пальцами его запястье, крепко сжимая. Сдерживаемый мной, он наконец замирает и нервно сжимает руки в кулаки. Не оборачиваясь на меня и крепко зажмурившись, он колко произносит: — Руку убери. — Не уберу, пока мы не поговорим, — цежу ему в тон, стискивая пальцы еще плотнее после того, когда тот предпринимает попытку вырваться, — Ты ушел из-за Даны? Он посмеивается, снова делая рывок из моей хватки, но безуспешно. Злобно шикнув, Пауль бросает: — Ты не предупреждал, что у тебя подобные соглашения еще с кем-то, кроме меня, заключены, — его голос звучит хрипло от кипящей в нем злобы, — О таком обычно предупреждают, знаешь ли. А я на такого рода отношения подписываться не собираюсь. — Что ты несешь? — еле сдерживаюсь, чтобы не закричать, — Пауль, как такая хуйня тебе вообще в голову могла прийти? — Знаешь, очень просто, — снова попытавшись вырваться, он раздраженно выдыхает, — Просто так женщины в квартиру мужчины в поисках блузки не приходят. Тем более, такие, как эта твоя Дана. Даже не собираюсь представлять, как она в тот день ушла от меня без блузки. Да и не волнует меня это совершенно — мне интересно лишь то, каким способом я могу достучаться до этого непробиваемого человека напротив. — Тебе какой-то тряпки было достаточно, чтобы уйти и так просто бросить меня? — интонации моего голоса понижаются, стоит подобной догадке посетить мою голову. — Не в тряпке дело, — его голос тоже становится порядком тише, — а в том, что подобное происходит каждый раз, стоит мне тебе довериться. Я не знаю, что еще от тебя ждать и как тебе верить, Рихард. И если ты можешь оставить меня в любой момент — то лучше и не пытаться. Он опять дергает рукой, желая вырваться, но снова безуспешно. Но на этот раз это выводит меня из себя — я ответным рывком притягиваю его к себе, одной рукой обвивая торс, а вторую укладывая на шею. Движения Пауля скованы тисками моих рук, но попыток выбраться он не прекращает, то и дело ерзая, отбиваясь. Наклонившись чуть ниже, шиплю ему прямо на ухо: — В следующий раз, если решишь сбежать, оглянись назад несколько раз, — дергаться перестает, вслушиваясь в мой голос, — Потому что эту молчанку я выносить больше не намерен. — Отпусти меня, — отвечает напряженно, сжимая похолодевшими пальцами мои запястья. — Я тебя не отпущу хотя бы потому, что я обещал этого не делать как тебе, так и себе, — скольжу рукой по его талии ниже, приподнимая ткань свободной футболки, — А еще потому, что я ни в чем перед тобой не виноват. Отпускать я тебя не собираюсь — по крайней мере, пока ты сам этого искренне не захочешь, — Пауль судорожно выдыхает, ощущая мое дыхание на своей шее и руки, оглаживающие горячую кожу. Сам ощущаю, как злость начинает трансформироваться в невероятной силы возбуждение, — А ты не хочешь, чтобы я отпускал — чувствую же. Его тело в моих руках начинает обмякать, хотя руками он продолжает протестующе сжимать мои запястья. Сопротивление его настолько вялое, что я понимаю — Пауль делает это просто для вида. И стоит мне сжать пальцами его горло, как с его губ срывается тихий жалобный полустон. И этот хриплый звук будто спускает курок у моего виска — только сейчас до меня доходит, насколько сильно я его желал все последние месяцы. Склоняюсь к его плечу, призывно выглядывающему из растянутого ворота старой футболки, и прикусываю тонкую кожу. Вслушиваться в реакцию Пауля и не требуется — он заводится моментально. Опирается на меня всем телом, забывая про сопротивление и прежнюю обиду. Его руки больше не сжимают мои, пытаясь выбраться, а мягко спускаются по предплечьям вниз, скорее поглаживая, чем сбегая. Прохожусь ладонью по низу его живота, ловя каждое содрогание, и касаюсь пальцами пояса его джинсов, болтающихся на самых бедрах. Поднимаюсь выше, оставляя укус уже на шее, тут же зализывая оставленные зубами следы. Мне хотелось довести Пауля, заставить его почувствовать все мое желание и понять, как мучительно мне давалось сдерживаться и насколько сильно я тосковал по нему сегодня. Именно поэтому я целую его, но недостаточно откровенно, касаюсь его, но не так жарко, как хотелось бы. Чувствую, как он вновь пытается отстраниться, чтобы повернуться ко мне лицом, но не позволяю ему этого сделать, снова сковывая его движения тисками своих рук. Протестующе рыкнув, он качает бедрами назад, прижимаясь к моему паху, на что я отвечаю новым укусом, который оставляю на мочке его уха. — Пожалуйста, — слышу его просящий шепот, звучащий слишком громко в этой звонкой тишине, — Рихард, прошу тебя. И этой мольбы мне достаточно. Резким движением руки хватаю его за подбородок, разворачивая его лицо к своему и касаюсь его уже распахнутых губ. Он принимает меня со всей возможной отдачей, дышит часто и прерывисто, укладывая правую руку мне на затылок и притягивая ближе. Поцелуй получается агрессивный и резкий, почти животный — друг друга мы скорее кусаем, нежели целуем. Его пальцы сжимают мои волосы до тупой боли, а я скольжу короткими ногтями по его горлу, явно оставляя красные полосы. Пауль снова делает попытку повернуться, но я его сковываю, за что награждаюсь с его стороны недовольным мычанием и больным укусом верхней губы. Но меня его протесты мало волнуют, и я довольно ухмыляюсь прямо в поцелуй — мучить его, держа таким способом на расстоянии, мне пиздецки нравится. Второй рукой цепляю пуговицу его джинсов, спешно расстегивая, проникаю пальцами под его одежду и сжимаю полувозбужденный член сквозь ткань белья. Даже не в силах простонать, Пауль лишь задушенно хрипит и снова настойчиво ерзает, потираясь ягодицами о мое возбуждение. Хозяйственно ощупываю его плоть, заставляя Пауля разорвать наш, ставший дико рваным, поцелуй и хищно выдохнуть мне в распахнутые губы. Ощущаю, как его руки медленно скользят вниз, желая коснуться меня, но я не даю ему такой возможности, резко толкая бедрами вперед и вынуждая сдвинуться с места. Останавливаемся, когда Пауль упирается бедрами в столешницу одного из барных столиков напротив широкой зеркальной витрины. Дергаю наверх края его футболки и снимаю этот совершенно ненужный сейчас элемент одежды. Прохладный воздух касается его разгоряченной кожи, и я чувствую, как Пауль ежится от этого контраста. Затем быстро стягиваю свою футболку, желая скорее прильнуть к его спине вновь и ощутить контакт кожи к коже. Прижавшись к нему, припадаю губами к его шее, а руками припускаю его джинсы вместе с бельем ниже, после чего обхватываю пальцами стояк. Пауль снова сдавленно постанывает, откидывая голову на мое плечо и опираясь о мое тело своим. Спустившись своими руками ниже, он заводит их за спину и сжимает в ладонях мои бедра, притягивая ближе. — Ты меня когда-нибудь до инфаркта доведешь, — шепчет он еле слышно, снова срываясь на хриплый стон, когда я оглаживаю большим пальцем оголившуюся головку его члена. — Возможно, — оторвавшись от его шеи, произношу ему на ухо, — но только если ты не перестанешь себя вести, как говнюк. Сказав это, я укладываю обе руки ему на плечи, заставляя лечь грудью на стол. Повиновавшись, он ерзает от микса из жгучего нетерпения и легкого дискомфорта, а я рывком снимаю с него остатки одежды и на мгновение отстраняюсь, любуясь открывшимся видом. Веснушчатая загорелая спина, покрытая чернотой татуировок, резко контрастировала с белыми подтянутыми ягодицами и худыми, не тронутыми и следом загара, ногами. На левом бедре вижу крупный насыщенно-синий синяк, который сразу же накрываю рукой и бережно поглаживаю. Пауль снова хочет обернуться, посмотреть на меня, но я надавливаю рукой ему на лопатки, возвращая на прежнее место. Стискиваю пальцами его ягодицу, накрываю его хрупкое тело своим и поговариваю ему в шею: — А ты любитель под машины попадать, да? — в унисон с этими моими словами он просяще стонет, подставляясь под поцелуи. На полустоне пытается что-то сказать, но я не даю ему слова, поднося к его губам свои пальцы и требовательно проговаривая: — Оближи. Он послушно принимает их в рот, обвивая горячим языком внутри, пока я продолжаю жадно выцеловывать худые татуированные плечи. Начинает казаться, будто кожа Пауля становится все жарче от каждого моего прикосновения. Сейчас наша с ним температура была критической настолько, что мы почти горели, заражая этим пожаром все вокруг. Плавно выпустив мои пальцы из своего рта, он еле слышно шипит, когда чувствует, как я снова сжимаю его бедро, чуть оттягивая, и погружаю внутрь сразу два пальца одним рывком. Мышцы вокруг них судорожно сжимаются, напоминая Паулю о давно забытых ощущениях, но быстро расслабляются, постепенно привыкая. Он коротко постанывает, реагируя на мои прикосновения и влажные поцелуи, скользящие вдоль выпирающего сквозь тонкую кожу позвоночника. Третий палец он принимает почти безболезненно — лишь шумно выдыхает, стискивая зубы и сжимая бледными пальцами деревянную столешницу под собой. — Умница, Пауль, — низко говорю, отрываясь от него наконец и выводя пальцы. Выпрямляюсь, возвышаясь над таким любимым и желанным телом, и сжимаю пальцами ремень своих брюк. Ощутив отсутствие моих рук и губ на себе, он недовольно постанывает, утыкаясь лбом во внутреннюю сторону локтей своих рук. Каждый подобный звук отдается разливающимся внизу моего живота теплом, и я резко дергаю ремень, с шумным лязгом расстегивая его. Ловлю себя на мысли, насколько сильно мне сейчас не хватает его взгляда, его прикосновений. Очень хочу ощутить их на себе сейчас, но делать поблажек ни себе, ни ему все равно не хочу — наказание, так наказание. Сплевываю в свою раскрытую ладонь и прохожусь рукой по всей длине своего члена, смазывая. Отчего-то его бедра в моих руках ощущаются пиздецки привычно, когда я цепко ухватываюсь за них и приближаюсь, в два рваных рывка проникая внутрь до упора. Пауль протяжно стонет, но звук этот тонет в сгибе его руки. Сам ощущаю, как все звуки вокруг на мгновение становятся глуше — все их перебивает мой же участившийся пульс, бьющий по вискам разгоняемой по венам кровью. Начинаю медленно двигаться, снова мучая, заставляя его нетерпеливо ерзать подо мной. Впиваюсь пальцами в выпирающие тазовые косточки, ухмыляясь, когда замечаю, как шумные вздохи Пауля все больше и больше с каждым толчком напоминают жалобный просящий скулеж. Худые, покрытые тонким узором татуировок, плечи подрагивают все чаще и все сильнее, а мягкая кожа спины покрывается мелкими мурашками. Бедрами подается мне навстречу, намекая, что надо быстрее, резче и глубже, но я удерживаю его на месте, задавая все тот же мучительно-тягучий темп. — Рихард, — хрипло и жалобно зовет тот, еле выговаривая даже это. Поднимаю голову, взглядом упираясь в темное зеркало напротив, и сразу же встречаюсь с ним. Смотрит на меня через зеркало так, будто не может насмотреться, будто сейчас перед собой видит все, что ему когда-либо было дорого в этой жизни. Перестаю себя контролировать и, не разрывая зрительного контакта, начинаю качать бедрами ему навстречу все быстрее. Оторвать глаз от этой картины попросту не могу: наши тела, движущиеся в едином безумии и мраке этого помещения; Пауль, неотрывно наблюдающий за мной через зеркало и до крови прикусывающий нижнюю губу, чтобы не простонать еще громче и откровеннее; я, властно возвышающийся над ним. И такого контакта мне вдруг становится недостаточно — скользя ладонью вдоль его взмокшей спины, я по-хозяйски укладываю ее на его горло и тяну на себя, прижимая. Он поддается и обмякшей куклой расстилается в моих руках, уже привычным движением сжимая в ладонях мои ягодицы и притягивая к себе, рывок за рывком. Повернувшись в мою сторону, ловит мои губы своими, на контрасте целуя ласково, бережно. Отвечаю ему в тон, так же мягко посасывая его язык, и сжимаю в плотное кольцо своих пальцев его возбужденную плоть. Пауль на пределе, я понимаю это по его учащающимся стонам, начиная двигать рукой быстрее, в такт своим толчкам. И вдруг Пауль разрывает наш поцелуй, опираясь на мое плечо, и с протяжным шипением сквозь крепко стиснутые зубы, кончает. Его мышцы спазмами сжимают мой член внутри, и спустя несколько резких толчков я следую за ним, пряча лицо в изгибе его шеи и низко постанывая. Сквозь искрящуюся пелену оргазма ощущаю, как он находит ладонью мои волосы, зарываясь пальцами и ласково поглаживая кожу головы. Влажно выхожу из него, обвиваю руками талию и мягкими поцелуями скольжу по шее, зализывая каждый оставленный укус. — Я буду обижаться чаще, если мириться мы будем именно так, — посмеивается Пауль хрипло, пропуская мои волосы между пальцами. — Мы с тобой извиняться охуеем, — в тон ему отвечаю, подхватывая его тихий смех. Пауль разворачивается в моих объятьях, возвращая руки на мои бедра. Встречаюсь с его горящим счастливым взглядом, снова не находя сил оторваться. Эмоции снова накрывают меня с головой, но в них нет и следа прежней агрессии. Лишь сквозящие тепло и забота, раздирающие изнутри, просящиеся выйти наружу. Он смотрит в ответ из-под светлых подрагивающих ресниц, все так же влюбленно и страстно, без слов отвечая на все мои вопросы. Лишних подтверждений мне не требуется, когда он смотрит именно так. — Я есть хочу, — отзывается тихо, вызывая у меня короткий смешок и улыбаясь в ответ, — Поехали домой. Это теплое и сокровенное «домой» снова задевает внутри меня какую-то давно забытую и никем так и не тронутую струну. Не прекращая улыбаться, произношу: — Поехали, — приближаюсь и плотно касаюсь губами его лба, оставляя трепетный поцелуй, — Но для начала в этот твой чулан сходим, соберем вещи и клетку с Аланом. Я не собираюсь тебя никуда больше отпускать.
