Мёд с орешками

      Чинк грустно вздохнул. Чинк почесал себя за левым ухом. Чинк меланхолично посмотрел на потолок, на котором уже успел пересчитать все трещины — их было ровно двадцать две. Так же под батареей были одиннадцать царапин на обоях, а за стоящим в комнате шкафом обои в одном месте отклеились. Доходила уже третья неделя вынужденного заключения, и бельчонок просто на стену лез от скуки. Стояла жаркая солнечная погода, и многие жители Медовой Долины проводили дни на побережье. Не раз и не два Чинк, сидя у окна, провожал завистливым взглядом горожан, идущих на пляж. Мысли о том, что можно сбегать к побережью, пока Катрин на смене, осаждали бельчонка; Чинк упорно гнал их от себя. Даже если он не попадётся… это нечестно. Как минимум, нечестно. Да и Катрин, если узнает, хвост сыну вырвет — и как бы не в прямом смысле.              Хлопнула входная дверь. Чинк кубарем скатился по лестнице. Катрин, только-только вернувшаяся со смены, воевала с сапогами, которые явно были малы ей на пару размеров. Увидев сына, белка кивнула на стоящий на тумбочке пакет:              — Разбери, малой.              — Да, мам, — Чинк кивнул, не без труда поднимая пакет. Тот оказался на удивление тяжёлым.              — Там на дне орешки, — Катрин, справившись с сапогами, в четверть силы хлопнула Чинка по плечу. Бельчонок машинально присел — рука у его мамы была тяжёлой не только в переносном смысле. — Можешь сгрызть их в комнате. Уроки сделал?              — Угу, — выдохнул Чинк, волоча пакет на кухню.              В пакете оказались в основном овощи, но на дне действительно лежал маленький полиэтиленовый пакетик с горстью лесных орешков. Чинк машинально сунул его в карман джинсов — потом сгрызёт. Сейчас настроение у него явно неподходящее. Третью неделю сидеть дома, в такую тёплую и солнечную погоду — после этого немудрено захандрить. Да, конечно, Чинк виделся с друзьями в школе, но этого было явно мало. Бельчонок был живым и деятельным, и домашнее заключение было для него настоящей пыткой. Катрин понимала это ничуть не хуже, а потому соль на раны не сыпала.              — Папа звонил, — заметила Катрин, опираясь обеими руками на трость. — У него закончилась вахта. Через пару дней обещался быть в Долине.              — Правда? — Чинк распрямился так резко, что чуть не упал на спину.              — Ага, — Катрин ковырнула в зубах ногтем. — Сказал, что кое-что тебе привезёт. И не переживай. Перерыв в работе у него месяц, успеете ещё нагуляться. Кстати, папа просил у тебя спросить… Ты рыбалку любишь? Не в плане «наловить рыбы», а скорее в плане «посидеть у костра, поговорить о мужском». Ну и прочее… первая совместная сигарета, первая кружка пива, выпитая тайком от матери…              Чинк кивнул, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться.              — Шутки шутками, малой, но, если после рыбалки от тебя будет пивом пахнуть — выпорю, — серьёзно предупредила Катрин. — И папе передай, что его тоже отметелю. «Катг’ин, он же мужчина… Я в таком возг’асте уже пег’вый г’аз вино попг’обовал!». И заметь, папа мне это сказал, когда мы спорили, вводить тебе прикорм к молоку или нет…              На этот раз Чинк смех не сдержал. Катрин одобрительно хмыкнула:              — Малой, твой папа — скажем так, фрукт тот ещё. И первый раз вино он пробовал в девять лет… Потом, в шестнадцать лет, став юридически совершеннолетним, он записался на курсы сомелье. Так начался его путь к вершинам понимания в вине.              Договорив, Катрин сунула в рот кончик хвоста и нервно его куснула.              — Папа хорошо в вине разбирается?              — Чертовски. В вине, сырах и женщинах. Как он за мной ухаживал… — Катрин шумно вздохнула. — Чёрт возьми, даром, что я не люблю все эти ля муры…              Катрин и Мишель оказались идеальной парой — во всех смыслах слова. Катрин была ярко выраженным холериком, особой вспыльчивой и шумной. За час её настроение могло измениться сто двадцать раз. А уж когда Катрин забеременела… Истеричный хохот мог моментально смениться горькими слезами, а Мишель очень быстро приобрёл привычку пригибаться и дёргаться в сторону, заходя в комнату, после того как, приходя на «Мишаня! Зайди ко мне!», еле успевал увернуться от летящей в голову тарелки. Одним словом, бурный характер белки стал штормовым.              Мишель был полной противоположностью. Холодный флегматик, но не полностью лишённый эмоций шкаф. Он умел, когда надо, подставить плечо, но умел и вовремя исчезнуть с горизонта. Знал, когда можно вставить в диалог свои пять сот, а когда нужно дать Катрин выговориться и, возможно, поплакать ему в пиджак. И умел терпеливо и понимающе относиться ко всем странностям Катрин. Если её можно было сравнить с ярко пылающим огнём, который то затухал, то жарко разгорался, то Мишель походил скорее на мирно горящее пламя домашнего очага. Гораздо менее жаркое, но куда более стабильное.              Что было особенно приятно — забота Мишеля была ровной и спокойной. Когда Катрин была беременна, заскоки у неё бывали самые разные. Мишель относился к ним совершенно флегматично. В два часа ночи бегать по лестнице с ведром, потому что жене захотелось понюхать мокрый асфальт? Перевернуть вверх дном город, чтобы найти ночной магазин, где можно купить манго? В третий раз за месяц побелить стены, потому что Катрин отколупала и съела побелку? Нет проблем. Ни единого упрёка, ни малейшего недовольства и поистине ангельское терпение.              Где-то на седьмом месяце начались новые проблемы. Завод оказался под прессингом «братвы», администрация искала у себя яйца, и на Катрин, как на мастера цеха, свалилась невероятная нагрузка. Порой она просыпалась среди ночи в холодном поту, хрипя и с трудом восстанавливая дыхание. Мишель просыпался вместе с ней. Не говоря ни слова, он вставал, шёл на кухню и через несколько минут возвращался с чашкой зелёного чая с мелиссой и мёдом. Катрин глотала обжигающий чай, и то ли сочетание мёда и мелиссы, то ли осознание, что рядом с ней находится её мужчина, который не даст в обиду ни жену, ни будущего сына, помогало ей успокоиться. Катрин клала голову на плечо Мишелю и тихонько засыпала — уже до утра.              Катрин особенно помнила тот день, когда принесла домой результаты первого УЗИ. Мишель был на работе; Катрин долго расхаживала по единственной комнате, нервно жуя кончик хвоста. Они договорились до поры до времени не делать ультразвуковое обследование, но Катрин всё же не удержалась и теперь ломала себе голову, как сказать об этом мужу. А заодно грызла себя за несдержанное слово.              Хлопнула дверь. Катрин нервно вздрогнула и чуть не откусила себе кончик хвоста. Мишель вернулся… а у неё ещё нет адекватного объяснения, почему она сделала УЗИ, несмотря на договор.              — Катг’ин? — Мишель вошёл в комнату. — Что-то случилось?              — Сядь, лягушатник, — Катрин дёрнула подбородком в сторону кровати. — Разговор есть.              Мишель присел на край кровати, сняв и положив на тумбочку цилиндр. Катрин примостилась рядом.              — Слушай, лягушатник, — сипло заговорила Катрин. — Я была сегодня у врача… ну, на осмотре, то бишь. И…              — Ты сделала УЗИ? — флегматично спросил Мишель.              — Угу, — еле слышно ответила Катрин.              Мишель грустно улыбнулся:              — Я догадывался, что ты не удег’жишься, дог’огая. И кто же у нас будет?              — Сын, — Катрин нервно куснула хвост. — У нас будет сын, лягушатник.              Мишель секунд десять молчал. Катрин снова начала нервно жевать хвост. Похоже, она совершила огромную ошибку…              — Катг’ин, — негромко сказал Мишель, достав из глаза монокль и вытерев его о рукав пиджака, — Катг’ин, дог’огая, это… это всё, о чём я мечтал. Дом у нас уже есть… маленький, но свой. На своей г’одине, в виногг’аднике своих maman и papa я посадил несколько лоз — сойдёт за дег’ево. А тепег’ь у меня сын… Сын… — Мишель сморгнул слезу.              — А ты и дальше будешь говорить штампами? — нарочито грубо спросила Катрин.              Мишель грустно улыбнулся:              — Можешь мне вег’ить, можешь не вег’ить, но я всю сознательную жизнь мечтал, что однажды у меня будет сын. И… я клянусь, дог’огая, что сделаю всё возможное, чтобы стать для нашего сына хог’ошим папой.              В роддоме Мишель навещал Катрин каждый день. Каким бы ни был загруженным рабочий день, он находил пять минут, чтобы заглянуть в палату и сказать жене пару ободряющих слов. А если выдавался свободный вечер, то Мишель сидел рядом с койкой Катрин, пока его не выгоняла дежурная медсестра.              Когда у Катрин начались схватки, Мишель был на совещании. Узнав, что у него родился сын, Мишель на первом попавшемся частнике примчался в роддом. Влетел в палату, сел у койки жены и долго сидел рядом, держа Катрин за руку. Наконец дежурная медсестра принесла новорожденного. Посмотрев на субтильного Мишеля и на Катрин, которая телосложением больше походила на борца-вольника, сделала в голове какие-то выводы и удалилась, положив ребёнка на край койки, под руку матери.               — Спасибо за сына, Катг’ин, — вполголоса сказал Мишель. — И… пг’ости, что не был с тобою г’ядом. Надо ж было пг’ефекту назначить совещание именно в этот день и вг’емя…              — Всё в порядке, лягушатник, — Катрин шумно выдохнула через нос. — Ну? Как назовём малого?              Мишель поправил монокль в глазу.              — Я думал об одном имени, — несмело сказал. — Чинк.              — Чинк… Чинк… — Катрин повторила это имя ещё несколько раз, словно обкатывая его на языке. — Откуда дровишки?              Мишель улыбнулся одними глазами:              — Maman в детстве г’ассказывала мне сказку об отважном лисёнке Чинке. Он часто попадал в г’азные ситуации, но, благодаг’я своей смелости и остг’оумию, всегда выходил сухим из воды. Счастливое это имя…              — Лягушатник, я в приметы не верю, — с достоинством хмыкнула Катрин. — Но имя красивое… и небанальное.              Спросив взглядом разрешения, Мишель взял сына на руки. Тихо сказал:              — Здг’авствуй, сынок. Добг’о пожаловать в этот миг’.              Катрин тряхнула головой:              — Умел он быть заботливым… Хотя почему «умел»? Приедет — тогда и узнаешь его поближе… Уже не по моим рассказам. Продукты разобрал?              — Угу.              — Тогда марш к себе, малой. К обеду я тебя позову.              — Тебе помощь не нужна? — тут же предложил Чинк. Свою комнату он изучил до последней трещинки на штукатурке.              — Перебьюсь, — Катрин с хриплым смешком потрепала сына между ушей. — Иди уроки делай.              — Уже на неделю вперёд сделал, — пробормотал Чинк.              — Может, мне тебя чаще дома запирать? — хмыкнула Катрин. — Спокойно, малой, это шутка была. Ладно, можешь тут посидеть. Без помощи я вполне обойдусь, но компанию тебе составлю.              Забросив в кастрюлю овощи, Катрин накрыла её крышкой и тяжело опустилась на свой стул.              — Сорок минут ещё, — хмуро сказала. — Что нового в школе, малой?              Чинк машинально вздрогнул — он был далеко не безгрешен. На перемене залез на спор на старый дуб, растущий на школьном дворе, и, потеряв равновесие, случайно смахнул с ветки воронье гнездо. По роковой случайности, под дубом именно в этот момент проходил завуч, и гнездо прилетело точно ей на голову. Чинк исхитрился перескочить прямо с дерева в ближайшее окно и скрыться от грозных глаз завуча. На его счастье, за этим окном оказалась мужская спортивная раздевалка, в которой никого не было. Формально бельчонок спор выиграл, но только чудом избежал вызова к директору. И маме знать об этой истории явно не следовало.              — Чего дрожишь, как мелкая в детстве, когда контрольную не сдала? — так же хмуро спросила Катрин. — Колись давай. Повинишься — скидка выйдет.              Взвесив все «за» и «против» и придя к выводу, что он и так уже наказан, и хуже вряд ли будет, Чинк коротко рассказал об инциденте в школе. И прогадал — Катрин явно была не в настроении. Согнув трость так, что она, кажется, чуть не завязалась в узел, белка просипела:              — Малой, не приведи Бог, мне придётся опять за тебя в школе краснеть… Чем больше ты находишь неприятностей себе на хвост, тем большее у меня желание тебе по нему надавать! И когда-нибудь я точно это сделаю, помяни моё слово! Да не смотри на меня так, помню, что обещала… с поправкой — до первого действительно серьёзного прокола!              Чинк сглотнул.              — Последнее предупреждение, малой. Последнее предупреждение… Ещё одна подобная шалость — и кое-кто получит по хвосту. Физически. Несмотря на то, что это с некоторых пор не в моих правилах… — Катрин раздражённо стукнула тростью по полу. — И учти, мелкая бы у меня уже давно отхватила бы ремня, так что скажи «спасибо», что до этого пока не дошло.              Чинк что-то невнятно промямлил.              — Сойдёт, — пробурчала Катрин, продолжая гнуть трость. — Чёрт подери, умели ж делать… Трость старше меня раза в два, а всё ещё крепкая.              — А из чего она? — осторожно спросил Чинк. Хотя с возвращения матери прошло немного времени, главное правило общения он уже усвоил — когда она в плохом настроении, лучше всего аккуратно отвести её от опасной темы.              — Из ротанговой пальмы, малой. Веке в девятнадцатом такая трость была неизменным атрибутом директора любой гимназии… — Катрин шумно вздохнула. — Прадед что-то говорил, что ему трость подарили на каком-то острове во время одного из его путешествий… Впрочем, судя по тому, что мне удалось нарыть — прадед был не великим путешественником, а знатным треплом, и дальше виноградников никуда не выезжал. А трость купил у одного хмыря — гостя с Юга. Короче, то ещё семейство у нас было… Дед с бабкой по батиной линии — нарики в термальной стадии, пропали ещё до нашего рождения. Батя в приюте вырос. Дед по матери самогон гнал и потом по всему Пшеничному Району его продавал. Свои дни кончил в тюрьме — получил срок за самогоноварение и нелегальную торговлю, и в камере его в первый же день так основательно помяли, что дед после этого и полугода не прожил. Бабушка по матери была вроде в адеквате, но блин… прожила она тоже недолго. И догадайся, почему? Траванулась запасами дедовского самогона! — Катрин с силой стукнула по полу тростью. — Сыпанули ей что ли чего… Доказать этого так и не удалось. Скорее всего, дед не слишком заморачивался с технологией. Ну а про последнего нашего родича, тётю Мэри, старшую мамину сестру, я вообще молчу. Дай ей волю, она бы нас троих сразу после роддома задушила. Помнишь, я рассказывала про методы воспитания моей матери, чтоб ей на том свете икалось? Она многого у тёти Мэри набралась…              Катрин не спалось. Плохой идеей всё же было стянуть конфеты и тайком умять их на ночь… Теперь вот заснуть не может. К тому же на кухне слышались голоса. Кажется, тётя Мэри перчила за что-то маму, та слабо оправдывалась. Выбравшись из-под одеяла, Катрин тихонько прошла по коридору к кухне и, встав у двери, начала слушать.              — Ты совсем распустила мелкую! — ядовито шипела тётя Мэри, наклонившись к столешнице. — Если бы Леон столько четвертных троек принёс, он бы у меня до сих пор спал стоя…              — Ты же знаешь — это не мои методы! — защищалась мама. — И Катрин всего-то девять лет… Она ведь во втором классе!              — Вот именно! Если она уже во втором классе позволяет себе приносить тройки, а потом ещё и открывать рот — это необходимо сразу пресекать!              — Мэри! — взорвалась мама. — Я ведь помню, что Леон в твоём присутствии даже дышать боится!              — Правильно! Он должен меня бояться! Я его мама или кто?              Мама раздражённо прянула ушами:              — В этом доме, Мэри, рукоприкладства не будет! И… — и только после этого она заметила стоящую в коридоре Катрин. — Я вернусь через минуту.              Катрин сглотнула. Конечно, бить её мама не станет, но и спускать такое… Мама, подойдя к Катрин, присела на корточки и коротко и жёстко сказала:              — Утром мы с тобой серьёзно поговорим о подслушивании.              — Да, мама, — пробормотала Катрин, ёжась.              — Марш спать.              Это был первый, но далеко не последний раз, когда мама изменила своим принципам. Наутро она от души оттаскала Катрин за уши и дала затрещину. И с этого дня начался ад…              Катрин тряхнула головой, разметав волосы.              — Да уж… — пробормотала. — Много чего было… сомнительного. Думаешь, почему я слово дала тебя никогда не пороть, пока до крайности не дойдёт? Натерпелась такого в детстве…              Чинк кивнул.              — Ладно, малой, — Катрин вздохнула и потрепала сына между ушей. — Неделя — испытательный срок тебе. Ничего не отчебучишь — спустим дело на тормозах, как говорится. Но хоть один прокол — и я тебя отшлёпаю. Усёк?              — Усёк, — пробормотал Чинк.              — Расслабься, — Катрин криво усмехнулась. — Испытательный срок на то и даётся, чтобы проверить, исправился ли ты… Ладно, не бери лишнего в голову. Обед скоро будет готов.