Мёд с орешками

      Возвращаясь из школы, Чинк пинал случайно попавшуюся шишку и, как некогда его тётя Люси, предавался невесёлым размышлениям. Завуч всё-таки ухитрилась его вычислить, и вместо последнего урока бельчонок прослушал длинную нотацию в её кабинете. Чинку припомнили всё — и инцидент с вороньим гнездом, и мелкое хулиганство на переменах, и двойки на контрольных, и то, что в школе его оставили до первого прокола… На этот раз обошлось без угроз исключением, но зато завуч написала Катрин даже не записку — длинное подробное письмо. А заодно ясно дала понять — если Чинк не передаст письмо матери, то администрация всё равно узнает, и тогда бельчонку прилетит вдвое.              Адекватного выхода Чинк не видел. «Испытательный срок», отведённый Катрин, ещё не подошёл к концу, и дома бельчонка явно ждала взбучка по высшему разряду. Слова матери звенели в ушах у Чинка: «Неделя — испытательный срок тебе. Ничего не отчебучишь — спустим дело на тормозах, как говорится. Но хоть один прокол — и я тебя отшлёпаю». А письмо завуча — это полный финиш. Катрин этого точно не простит… При одной мысли о том, что ждёт его дома, у Чинка начинал чесаться хвост. У Катрин слова с делом не расходились, и Чинк прекрасно это помнил. Но спрятать письмо, не показывать его маме… Во-первых, это нечестно, а во-вторых, после этого расправа будет ещё быстрее и жёстче.              По всем законам подлости, Катрин оказалась дома. Заходя на кухню, Чинк, крутя в руках шляпу и стягивая её в жгут, лихорадочно соображал, что же он скажет маме. Вариант «промолчать» не котировался, но признаваться было до чёртиков страшно. Катрин, увидев озабоченное лицо сына, грустно вздохнула и спросила, вытирая руки о передник:              — Мне уже идти за ремнём, малой, или у тебя есть железное алиби?              Чинк молча протянул матери письмо завуча. Сев на свой табурет, Катрин достала из кармана платья очечник и, нацепив на нос очки, начала читать. К середине она начала улыбаться, к концу уже кусала губы, чтобы не засмеяться. Наконец положив письмо на стол, Катрин, с трудом сдерживая смех, проговорила:              — Малой, ты даже мои ратные подвиги в школе переплюнул! За несколько недель столько наваять…              Чинк несмело улыбнулся.              — Не спеши радоваться. Нас с тобой ещё ждёт разговор по душам… Но не сегодня и даже не в следующую пятницу.              Постучав тростью по полу, Катрин сказала:              — Папа звонил. Минут сорок назад. Сказал, что уже выехал из Виноградного Ущелья. Самое больше через час будет тут… Поэтому, малой, задушевная беседа откладывается. Оставшиеся… сколько там тебе осталось сидеть? Два дня, кажется? Так вот, оставшиеся два дня в другие выходные отсидишь. Мне всё ещё есть, за что тебя наказать, но отнять у тебя возможность вдоволь пообщаться с папой я не могу.              Подойдя к окну, Катрин открыла его и, достав сигареты, раздражённо скривилась:              — Последняя… Надо было попросить, чтобы хотя бы блок привёз… надеюсь, догадается. Дак вот, малой, я тебя должна предупредить. Папа сильно переживает, что нормальным родителем для тебя в своё время так и не стал. Так что ты, во-первых, его не бойся… Ну, папа — он немного эксцентричный. Увидишь, в общем, етижи-пассатижи. Во-первых, не бойся, а во-вторых… Короче, если папа будет тебя подарками заваливать по уши или деньги совать — не отказывайся, но и губу сильно не раскатывай. Папа реально сильно переживает, так что свой хвост ставлю, что он будет пути подхода к тебе искать. Подарки, рыбалка, прогулки… короче, увидишь. Я его предупредила, конечно, чтобы он шибко на тебя не давил, но он же всё равно, блин, будет… — Катрин нервно усмехнулась. — Чёрт! Мы с папой тоже довольно давно последний раз виделись, так что я сама немного не в себе…              Во время учёбы в колледже Люси не могла часто приезжать домой. Дизайнерское образование давалось ей отнюдь не легко, хотя изучение веяний моды и было для белочки любимым делом. Люси уже заимела немало долгов по зачётам, но всё же нашла время навестить Катрин. С момента замужества старшей сестры прошло уже два года, и к Мишелю Люси уже по-своему привязалась. Зять стал для неё практически вторым отцом — несколько отдалённым, но при этом куда более заботливым, чем родной. Да и деньгами снабжал её стабильно — каждый месяц высылал по десять-пятнадцать тысяч, хотя они с Катрин и сами жили от зарплаты до зарплаты. Конечно, Мишель получал побольше — всё-таки менеджер цеха — и мог не только обеспечивать семью, но и позволять некоторую роскошь — например, машину.              Люси шла по улице, зябко кутаясь в старый пуховой платок. Стоял холодный ноябрь, местами уже выпал снег, и белочка страшно мёрзла. Пальто, которое когда-то купила ей на толкучке Катрин, оказалось холодным и почти не спасало, равно как порядком драный платок и прохудившиеся сапоги. Дойдя до дома, Люси не без труда поднялась на шестой этаж. Позвонила в дверь. Катрин открыла почти сразу. Окинув младшую сестру тяжёлым взглядом, хмуро спросила:              — Ты выводы хоть иногда делаешь?              — Угу, — пробубнила Люси, у которой зуб на зуб не попадал. Катрин за шкирку затащила сестру в квартиру и проволокла по коридору до ванной.              Когда в квартире отчётливо запахло беличьим консоме, Люси не без труда выползла из ванной. На ней был старый халат старшей сестры, из которого клочьями лезла вата. Катрин вышла следом, по старой привычке вытирая руки о передник.              — Катрин, я могла бы и сама помыться… — пробормотала Люси, кое-как выравнивая шаг.              — Могла, — хмыкнула Катрин. — Но только не в мою смену, мелкая! Голодная?              — Поела перед выездом, — вежливо отказалась Люси. При всём уважении к сестре, она была невысокого мнения о её кулинарных навыках. Единственным блюдом, которое Катрин могла прилично приготовить, была её фирменная ореховая паста. В остальное время приходилось довольствоваться тушёными овощами из замороженной смеси или яичницей. Как максимум — блинчиками.              — Не принимается, — отрезала Катрин, нервно прядая ушами. — Есть не хочешь — ладно, но чаю я тебе всё равно сделаю. Сколько раз говорила — не одевайся так легко…               — А где… — осторожно спросила Люси, уводя сестру от опасной темы.              — В гараже. Машину перебирает, — Катрин сплюнула в ладонь.              — Опять поссорились? — вздохнула Люси.              Простой вопрос сорвал Катрин с курка.              — Это невыносимое что-то! Этот интеллигентус хренов со своим драндулетом как с писаной вазой носится! — взвилась Катрин.              Люси испуганно прижала ушки. Катрин тем временем продолжала бушевать:              — Меховушку ему на руль из моей шапки сшил! Покрывало на чехлы для сидений пустил! Две зарплаты на тюнинг угробил! Аккумулятор в моё старое пальто заворачивает! А в последнее время вообще после работы безвылазно в гараже торчит! Даже ночует там же! Как-то зашла в гараж — спросить, придёт он на ужин или ему туда пожрать принести. Захожу — а Мишель этому ведру с гайками сказку на ночь читает! Дождётся у меня, пущу я его пиджак на половые тряпки…              — Катрин! — одёрнула сестру Люси.              — Что «Катрин»? — беззлобно огрызнулась Катрин. — Пошли, горе моё. Пока Мишель в гараже возится, успеем с тобой чаю погонять.              На кухне Катрин, поставив на огонь чайник, выставила на стол заварочник и пузатую бутыль с полупрозрачной белой жидкостью. Люси возмущённо покашляла. Катрин, пожав плечами, убрала бутыль под стол:              — Как хочешь, мелкая. Простудишься — пеняй на себя. Это помогает согреться.              — После такого «согреться» можно замёрзнуть в сугробе… — пробурчала Люси. — Откуда ты вообще берёшь эту гадость? Дедушкины запасы ж того… тётя Мэри вылила.              — Себе в глотку! — хмыкнула Катрин. — Запасы-то она с сыновьями высосала, а вот на аппарат лапу первой наложила я. Зря фыркаешь, мелкая, это — жидкая валюта. Одна вот такая бутылка втрое отбивает стоимость ушедших на неё сахара и дрожжей…              — Забыла, чем наши родители кончили? — мрачно поинтересовалась Люси.              — Мелкая, я столько не пью, — возразила Катрин. — И не могу при всём желании… Меня с первого стакана выносит вперёд ногами. Ладно, забей.              Люси закатила глаза. Катрин нехорошо прищурилась, но в этот момент её лицо перекосилось. Катрин вскочила, опрокинув табуретку, и кинулась к раковине. Наклонилась к ней, дёргаясь от судорог. Раздался плеск — Катрин обильно рвало. Наконец она распрямилась, вытирая рот тем же многострадальным передником.              — Ты хорошо себя чувствуешь? — участливо спросила Люси. И только после этого заметила, что живот Катрин начал подозрительно округляться. Догадка осенила Люси. — Ты…              — Ага, — Катрин шмыгнула носом. — Четвёртый месяц. Не жизнь, а малина, етить его в колено. Ты не представляешь себе эту боль, когда тебе ни выпить нельзя, ни покурить по-человечески, и даже шнурки тебе рабы завязывают, потому что ты наклониться не можешь.               Люси улыбнулась:              — А Мишель что думает?              Катрин меланхолично сплюнула:              — Да что думает, что думает… То и думает! Думаешь, чего он пропадать стал? Не только со своей машиной возится… частным ремонтом начал заниматься после работы.              Хлопнула дверь. Уши Катрин моментально встали торчком. Достав из холодильника кастрюлю, белка поставила её на плиту, зажгла газ. Мишель тяжело прошагал по коридору. Люси едва узнала его. Мишель выглядел совершенно измученным. Прополоскав руки, Мишель вошёл на кухню. Катрин заботливо пододвинула ему стул.              — Трудный день? — спросила.              — Не то слово! — пробормотал Мишель. — Ужасный… Люсинда?              — Добрый вечер, — робко поздоровалась Люси.              — Добг’ый, — буркнул Мишель. — М-м… луковый суп?              Катрин пододвинула мужу тарелку, жестом попросив Люси помолчать. Мишель начал хлебать суп, с трудом, судя по всему, удерживаясь, чтобы не заснуть. Катрин тем временем выскользнула в коридор, откуда донёсся её изумлённый присвист — рабочий брезентовый плащ Мишеля был перепачкан в автомобильном масле, тосоле и ещё Бог весть какой химии.              — О дьявол… — покончив с супом, Мишель тяжело откинулся на спинку. — Люсинда, у тебя как дела?              — Справляюсь, — коротко ответила Люси.              — Денег хватает? — продолжил допрос Мишель.              — Угу, — кивнула Люси. — Зашиваешься?              — Ег’унда, — Мишель натужно помотал головой. — Хочу какую-никакую, а финансовую подушку безопасности создать на будущее… Когда г’одится малыш, будет уже не до того. Да и Катг’ин ског’о в декг’ет уходить, г’аботать она уже не сможет.              — Я могу чем-то помочь? — предложила Люси.              — Вг’яд ли. Твоя задача, Люсинда — это закончить колледж. Мы спг’авимся.              С хрустом потянувшись, Мишель закончил:              — Пойду-ка я, пожалуй, спать. Завтг’а на г’аботу г’ано с утг’а.              Катрин прянула ушами:              — Да уж… Когда твоего появления ждали, папа почти не спал. Каждый день после работы часа по три торчал в гаражах, в машинах ковырялся, чтобы хоть немного подзаработать. Больше меня переживал, всё ли будет в порядке… О, только чёрта помяни! — закончила белка, услышав шум двигателя.              Чинк, вскочив, кинулся к окну. На обочине у участка Люси парковалась тёмно-лиловая машина с литыми дисками на колёсах и тонированными окнами. Водительская дверца открылась; из неё вышел Мишель. Захлопнул дверцу, закрыл машину, включил сигнализацию. Пошёл к дому, на ходу доставая из кармана пиджака трубку и начиная её набивать.              За прошедшие несколько недель Мишель ничуть не изменился. Одет он был так же с иголочки — строгий костюм бархатного чёрного цвета, ослепительно белая рубашка, фиолетовый галстук, цилиндр, украшенный лентой под цвет галстука, и лакированные туфли. В глазу сидел золочёный монокль. Медная пряжка ремня размером с кулак поблёскивала на солнце. Правой рукой Мишель опирался на лёгкую трость с круглым костяным набалдашником. Да и походка у него была такой же — лёгкой, практически воздушной.              — Интеллигент… — хмыкнула Катрин с плохо скрываемой нежностью. — И как я только такого полюбила?..              Последних слов матери Чинк уже не слышал — выскочил на крыльцо. Мишель, увидев сына, грустно улыбнулся и слегка замедлил шаг. Остановившись в шаге, грызя мундштук трубки, встал, тяжело опираясь на трость обеими руками. Оба молчали. Наконец на крыльцо вышла, тяжело постукивая тростью по полу, Катрин.              — Ну что, голуби? — спросила не без доли иронии. — Думаете, как снова познакомиться?              — Катг’ин! — Мишель нервно усмехнулся. — Как же мне не хватало твоего цинизма…              Чинк не сдержал улыбку.              — Чинк, — Мишель присел на корточки, чтобы его глаза были на одном уровне с глазами сына, — ты не хочешь сходить в кафе? Думаю, нам не помешает поговог’ить наедине. А в кафе это удобнее сделать.              Чинк кивнул. Катрин хмыкнула:              — Вот там заодно и пообедаете. Мишель, ты только учти — если от малого будет пивом или, не дай Бог, табаком будет пахнуть — отмутужу обоих.              — Учту, любимая, — усмехнулся Мишель. — Пойдём, Чинк.              В ресторане Мишель и Чинк сели за столик на веранде. Ник принёс обоим мороженое; когда он удалился, Мишель осторожно спросил:              — Ну, Чинк… как вы тут жили?              Чинк неопределённо пожал плечами. В душе у бельчонка опять поселилось липкое чувство робости. К матери он хотя бы привыкнуть успел. Папа же был полной её противоположностью. Катрин, резкая, грубая, шумная, была архитипичным воплощением женщины рабочего класса. При всех своих тараканах она была целостной. Если любила, то всем сердцем. Если ненавидела, то до конца дней. Свою семью держала железной рукой, но в случае реальной опасности закрывала близких грудью. Мишель же больше походил на прекрасного принца из сказки для маленьких девочек. Романтичный, таинственный, всегда идеально ухоженный. Залихватские чёрные усы, монокль, цилиндр и трость завершали образ. Одним словом, на фоне Катрин Мишель выглядел, мягко говоря, и правда экстравагантно и, что ещё более важно, солидно и внушительно. Неудивительно, что Чинк сильно робел перед ним.              — Чинк, — как можно мягче произнёс Мишель, — пг’авда, тебе не нужно меня бояться. Я понимаю, что ты ещё не пг’ивык… Ох, Чинк, я не видел тебя пг’актически с младенчества. Мама г’ассказала тебе, что с нами пг’оизошло?              Чинк осторожно кивнул.              — В таком г’азе… — Мишель тяжело вздохнул. — В таком г’азе, сынок, я обязан пг’инести тебе извинения. Мама в больнице лежала, не могла о тебе заботиться… а я пг’осто стг’усил!              Чинк подавился мороженым. Мишель в треть силы похлопал сына по спине.              — Именно так, — грустно продолжил Мишель, увидев, что Чинк внимательно его слушает. — Побоялся, что бандиты до вас с Люсиндой добег’утся… Понимаю, слов тут недостаточно… Пг’осто… Чинк… — Мишель нервно куснул ус. — Когда ты ещё не г’одился, я дал себе слово стать для тебя настоящим папой… а получилось, что вас с мамой пг’осто пг’едал.              Чинк промолчал, ковыряя в мороженом ложкой.              — Я понимаю, Чинк… Ты вг’яд ли такое пг’остишь… — Мишель заметно смутился. — Ладно… Мне, навег’ное…              — Всё в порядке, пап, — натянуто соврал Чинк. Времени свыкнуться с мыслью о том, что папа жив, у него было предостаточно. Но всё же бельчонок робел — и не в последнюю очередь потому, что между папой и мамой был сильный контраст. — Я, наверное, пока не привык. А что произошло тогда… Как говорит мама, «что было — то прошло».              Мишель грустно улыбнулся снова:              — Спасибо, Чинк. Это… это очень важно.              Помолчав немного, Мишель предложил:              — Как ты смотг’ишь на то, чтобы завтг’а съездить на г’ыбалку? Я одно место неподалёку знаю… г’ыбы там мало, зато тихо и спокойно. Пг’иг’ода, г’омантика… гг’ибы, опять же. Ог’ехи…              Чинк кивнул — он помнил предупреждение мамы:              — А удочки где возьмём?              — Я пг’ивёз, — Мишель облегчённо улыбнулся. — И удочки, и кое-что ещё… Завтг’а после г’ыбалки увидишь.              Мороженое, пусть и подтаявшее, показалось Чинку стократ вкуснее. Общение с папой — это половина души ребёнка… особенно мальчика. Чинку всю жизнь не хватала отца. И вот теперь он сидел рядом. Чинк понял, что чувствует себя намного легче и спокойнее — рядом с ним теперь не только тётя… рядом с ним теперь ещё и родители.