Мёд с орешками

      Едва рассвело, и над землёй стоял густой молочно-белый туман. На траве ещё не высохла роса. Где-то в чаще уныло считала часы кукушка. Время от времени ей отвечал дятел, словно отбивающий на дереве марш. В траве копошились и перекликались лягушки. Их кваканье звенело в прохладном утреннем воздухе; лягушек перебивало кряканье уток, выходящих на раннюю рыбалку.              Чинк и Мишель сидели на берегу лесного озера. Чинк украдкой зевал, прикрывая рот ладонью — он хоть и был «жаворонком», не привык так рано вставать. Мишель то и дело доставал из глаза монокль, вытирал его о рукав пиджака. Рыбалка шла уже минут тридцать, и Мишель всё это время тщетно ломал голову, как же завязать разговор с сыном. Тем более, что тема разговора была далеко не из приятных. Наконец, решившись, Мишель вставил монокль обратно в глаз и неуверенно начал:              — Чинк, я хотел поговог’ить с тобой.              — Угу, — Чинк подавил зевок.              Помолчав, Мишель продолжил:              — Понимаешь, Чинк… Мама не г’ассказывала тебе, почему мы так долго не появлялись?              Сонливость как рукой сняло. Чинк потряс головой.              — В аварию попали, разве нет?..              — И да, и нет, — Мишель нервно куснул ус. — «Стаг’ые дг’узья» подсобили. Джог’джи, чтоб ему на том свете икалось…              — Вы были с ним знакомы?! — вырвалось у Чинка.              — Не пг’осто знакомы. Когда-то мы были пг’актически дг’узьями. Этот encule… пг’ошу пг’ощения… Так вот, когда-то давно я считал Джог’джи своим дг’угом. Лишь потом узнал, что у него был план… Джог’джи специально начал пг’опихивать меня ко власти. У него были и деньги, и нужные знакомства, и полное отсутствие совести… Надеялся, что я, встав у г’уля, дам его шайке г’азгуляться. Но он пг’осчитался… Когда меня избг’али замгубег’натог’а Виногг’адного Г’айона, Джог’джи заявился ко мне и в упог’ потг’ебовал, чтобы я, — Мишель сделал кавычки, — «отдал ему стаг’ый должок». Я отказался. Джог’джи начал мне угг’ожать. Сказал, что я ещё пожалею о своём упг’ямстве… Тут бы мне в полицию или в г’айонный отдел следственного комитета обг’атиться… — Мишель меланхолично сплюнул. — Нет же! Подумал, что сами на него упг’аву найдём… За то вы с мамой и поплатились — за мою упёг’тость. И как только Джог’джи умудг’ился нам засаду за два дня устг’оить?..              Чинк так долго молчал, что с его удочки объели всю наживку.              — Я пойму, если ты не захочешь больше меня видеть, — смущённо продолжал Мишель. — Я ведь должен был защищать вас, мою семью… а в итоге вот оно как вышло. Катг’ин — калека, ты десять лет жил с Люсиндой и думал, что нас уже и в живых нет…              — Поэтому ты не приезжал? — тихо спросил Чинк.              — Именно. Пока был жив Джог’джи, это было пг’осто опасно для вас с Люсиндой. Я боялся, что этот каналья доберётся до вас… Он знал, что я жив, и дог’ого бы дал за то, чтобы меня пг’икончить. А если бы вы с Люсиндой оказались у него в г’уках… лучшего сг’едства для шантажа и не пг’идумаешь.              — Он и так до нас добрался, — пробормотал Чинк.              Мишель резко распрямился:              — Что?!              Чинк коротко рассказал об истории с его похищением. Мишель, вскочив, минут десять ходил туда-сюда по берегу, сдавленно матерясь на смеси двух языков. Чинк со своими скромными познаниями в языках не понял ни слова, но общее настроение уловил.              — Чтоб его в аду в масле сваг’или! — бормотал Мишель, не останавливаясь. — Чтоб он до Стг’ашного Суда из сег’ной пг’опасти не вылезал! Чтоб ему там каждый день г’аскалённый пг’ут в гог’ло так засовывали, чтобы он вышел чег’ез…              — Папа, — неуверенно напомнил о себе Чинк.              — Да… извиняюсь, — Мишель сел. — Стало быть, Софи спасла вас с Люсиндой… Пг’екг’асно.              — Разве она тебе не рассказывала об этом? Вы ведь встречались с Софи.              — Нет, — Мишель покачал головой. — Мы с Софи не в самых лучших отношениях. Долгая истог’ия… Когда-то давно Софи пг’оходила детективную пг’актику как г’аз в Виногг’адном Ущелье. И тогда… кхм… в общем, она докопалась до нашей дг’ужбы с Джог’джи и г’ешила, что мы — сламщики. Ну, сообщники… А потом ещё и эта истог’ия с аваг’ией и снайпег’ом на дог’оге. Подумала, что «бандиты что-то там не поделили».              Снова Чинк довольно долго молчал.              — Так значит, всё это время ты…              — Я искал Джог’джи, — Мишель поправил монокль. — А найдя — отпг’авил за г’ешётку. Кто ж знал, что эта мг’азь сможет сбежать… пусть и чег’ез два с лишним года. И сбежал он не абы куда, а в Медовую Долину… Я написал тогда письмо Софи, послал в Долину несколько своих людей… но Джог’джи мы так поймать и не смогли. Выходит, ты закончил моё дело…              — Зато мне потом так попало, что до сих пор помню, — пробурчал Чинк.              Мишель нахмурился:              — В самом деле?              — Угу, — буркнул Чинк.              Мишель поправил монокль. Посмотрел на водную гладь озера. Задумчиво протянул:              — По-своему спг’аведливо. Не след тебе в такие дела соваться… Хоть я и догадываюсь, как Люсинда тебя воспитывала. Достаточно вспомнить, кто и как воспитывал её…              Чинк кивнул.              — Да уж… — Мишель снова поправил монокль. — Суг’ово. Сильно тебе от Люсинды попадало?              — Случалось, — неохотно ответил Чинк. — Если что-то серьёзное натворил.              Мишель многозначительно улыбнулся, куснув ус:              — В каком-то смысле тебе повезло, Чинк. Мои maman и papa были теми ещё обг’азчиками… «О, Мишель, мы понимаем, почему ты так поступил! У тебя сейчас сложный пег’еходный возг’аст, но всё же постаг’айся в следующий г’аз так не поступать… А тепег’ь иди в свою комнату и знай: мы наказываем тебя не потому, что не любим, а лишь потому, что хотим, чтобы ты осознал свои ошибки…».              Чинк сдержанно хихикнул. Мишель достал из внутреннего кармана пиджака сигару и бензиновую зажигалку, закурил.              — А расскажи о своём детстве, — попросил Чинк.              — С удовольствием, — Мишель улыбнулся. — Ну, что сказать?.. Г’одился я на юге Фг’анции, в семье потомственных виноделов. Мы выг’ащивали виногг’ад, делали вино, ваг’или сыг’, пг’одавали их — тем и жили. Я был втог’ым г’ебёнком в семье; после меня г’одились ещё две сестг’ёнки и бг’атик. Знаешь, как г’овогят на моей г’одине: «donne le fils du milieu pour un morceau de fromage» — «отдай сг’еднего сына за кусок сыг’а». Жили все в большом доме с виногг’адником. Дг’ужная у нас семья была… Но вг’емя шло, мы г’осли. И со вг’еменем я начал понимать, что мне всё это… ну, не по душе. Пг’едставь себе — ты возвг’ащаешься из школы, тебе нужно сделать уг’оки, а потом ещё и целую гог’у г’аботы по дому пег’еделать. И не пг’осто там пол подмести или посуду помыть, а виногг’адные лозы окопать, головки сыг’а в г’ассол опустить — а они по шесть-семь фунтов весили — и пг’очее подобное. Кг’оме того, я увлёкся математикой и менеджментом… Г’одители отказались это пг’инимать. Тогда я, став совег’шеннолетним, сбежал из дома. Несколько лет шлялся незнамо где… Поднакопил денег, устг’оился в унивег’ситет. Потом, окончив его, пг’иехал в Виногг’адное Ущелье — меня туда опг’еделил наш г’ектог’. Там и с мамой познакомился… Ну, что было дальше, ты знаешь, Чинк.              Чинк кивнул.              — Помнится, в школе я занимался в добг’ом десятке секций, начиная с языков и заканчивая — в стаг’ших классах — фехтованием, — Мишель усмехнулся. — Фехтование… Г’еальных же высот добился только в одном деле — автог’емонте. После каждого уг’ока оставался в гаг’аже ещё часа на два-тг’и. Помогал мастег’у убг’аться. Потом мы с ним пили чай, мастег’ г’ассказывал мне байки из жизни… — Мишель ностальгически вздохнул. — Да… Больше всего мне нг’авилось в двигателях машин ковыг’яться. Казалось бы, пг’остые железки… а в каждой словно своя душа была.              Мишель сложил догоревшую сигару в неожиданно кокетливую пепельницу с крышкой. Помолчал, глядя на озеро.              — Maman и papa мне так этого и не пг’остили. Вычег’кнули из завещания и больше на пог’ог дома не пускали с того самого дня, как узнали, что я выучился на менеджег’а. Очень уж им хотелось, чтобы я дальше занимался виноделием и сыг’оваг’ением. Их виногг’адники унаследовал мой стаг’ший бг’ат, сыг’оваг’ню — младший. Сёстг’ы вышли замуж, и больше новостей от них я не слышал. Как-то так… Дг’ужной семьёй были, но вот без меня им явно стало лучше.              — Пап, — укоризненно произнёс Чинк.              — Ты их не знал, — отмахнулся Мишель. — Пг’ожил бы там столько лет — так же подумал бы… Да и не жалею я ни о чём. Не уехал бы тогда из дома — не встг’етил бы маму. Не было бы тебя…              Чинк пересел поближе к папе. Мишель обнял его за плечи. Спросил:              — Ну что? За гг’ибами сходим? Или ладно уж, домой? Сейчас гг’ибы самые…              Чинк широко зевнул.              — Да ты спишь! — спохватился Мишель. — Давай-ка я тебя домой отвезу, выспишься хоть ног’мально…              Чинк вяло кивнул — он уже засыпал.              — Ну что, лягушатник? — вполголоса спросила Катрин, когда Мишель спустился со второго этажа, уложив сына спать. — Наладили отношения?              Мишель пожал плечами:              — Сложно судить. Чинк ещё не пг’ивык ко мне… Г’обеет.              — Привыкнет, — уверенно сказала Катрин. — Меня малой тоже поначалу шугался. Мамой начал называть, но лицо при этом такое делает, будто перед ним бригада зубодёров. Заслуженно вполне…              — Согласен, — невесело ответил Мишель, кивнув. — Сами виноваты, что столько лет не появлялись. Точнее, я один виноват… Ты-то не могла…              — Лягушатник! — одёрнула мужа Катрин. — Хватит себя грызть. Что было — то прошло, и этого не изменить. Всё, что мы с тобой можем — это стать для малого нормальными родителями. Ну, условно нормальными…              — А почему «условно»?              — А потому, что одна дерёт его по хвосту, а второй появляться планирует раз в два месяца… — Катрин меланхолично плюнула в раковину.              — Катг’ин? — Мишель нехорошо прищурился. — Ты бьёшь нашего сына?              — Пока нет, но скоро до этого дойдёт. Не смотри на меня так, лягушатник! Ты-то его воспитанием не занимался последние несколько месяцев…              Мишель сдёрнул с головы цилиндр:              — Помяни моё слово, на удалённую г’аботу пег’ейду… Думаешь, мне сильно нг’авится г’едко видеть вас? Г’абота г’аботой… она-то никуда не денется, а Чинк-то выг’астет…              — Правильные мысли озвучиваешь, — Катрин в четверть силы похлопала мужа по спине. — Мы с малым будем тебе благодарны. Счастье измеряется не деньгами…              — Навег’ное, ты пг’ава, дог’огая, — Мишель вздохнул. — Навег’ное, ты пг’ава…              — Я всегда права, лягушатник. Пора бы запомнить, — хмыкнула Катрин, смахнув с плеча пиджака Мишеля невидимую пылинку. — Ладно, мне пора обед готовить. Как там грибы, кстати?              — В пг’ихожей на тумбочке. Пг’инести?              — Тащи. Пожарим, и со сметанкой… — Катрин полуприкрыла глаза. — Вкус детства, етить его в колено.              — Катг’ин! — возмущённо сверкнул глазами Мишель. — Я пг’осил тебя не выг’ажаться!              — Обойдёшься, — флегматично ответила Катрин. — Я на заводе полжизни провела, и это у меня в крови.              Мишель грустно вздохнул, но комментировать не стал.              Чинк проснулся от защекотавшего у него в ноздрях запаха грибов в сметане. Запах был настолько густой и аппетитный, что Чинк пулей сорвался с кровати и влетел на кухню в пижаме, сбившихся очках и босиком, с разгона влетев точно в спину матери. Катрин, развернувшись, со смешком потрепала сына по голове:              — Внимательнее на поворотах, малой. Садись, пообедаем. Папа снова за грибами поехал — на соление. Вот не сидится ему на месте… Тебя решил не будить, ты такого храпака дал, что хоть из пушки пали…              Чинк смущённо заморгал.              — Да ладно тебе, малой! — прогудела Катрин, переставляя на стол сковородку с грибами и вторую поменьше — с жареной картошкой. — Рано встал, мало спал… К тому же ты, как ни крути, маленький ещё.              Возражать Чинк не стал — не в последнюю очередь потому, что у него уже был набит рот. Катрин добродушно улыбнулась:              — Привыкнешь, малой… Оглянуться не успеешь — а мы уже снова семья. Ладно… Я пойду покурю. Что-то нужно будет — кричи.              — Угу, — промычал Чинк через картошку с грибами.