Веселись

      Минхо выкурил ещё несколько сигарет, пока слушал Хвана. Обратно, в больницу, они явно не торопились. За всё время, когда он не курил, Минхо казалось, что всё его тело измазано в крови, на груди что-то обжигало кожу, хотя никаких украшений Ли не носил. По бёдрам и шее разливалась фантомная боль. Сердце будто мешалось в груди. Страх облеплял его, прижимался и мешал биться. Поэтому Минхо прикуривал всё новую и новую сигарету, чтобы прийти в себя.              — Минхо? Минхо, простите, вы в порядке? Вы побледнели или мне кажется? Нет, вы, правда, стали бледнее. Может, пойдём обратно? — Хван нервно коснулся плеча Хо, чуть сжав.              — Всё нормально. Просто странное ощущение, продолжайте, я вас слушаю, — он выбросил сигарету и выпрямился. Хван не заметил, как Ли перешёл на «вы».              — Минхо, можно, пожалуйста, спросить кое-что? Прошу, не подумайте, что я сумасшедший… да, в целом-то, — грустно усмехнулся, — в общем, я хочу кое-что спросить… можно?              — Да, конечно.              — Мы с вами не встречались раньше?..              — Может, и встречались, я не всё так идеально запоминаю. А что? — Минхо прекрасно понимал, о чём говорил Хёнджин.              — Я… у меня… мне… — он глубоко вдохнул и зажмурился. — У меня какие-то непонятные ощущения… мы будто с вами были знакомы в прошлой жизни. Но перед глазами жуткие картинки какие-то и ощущения не из приятных. Я так неприятно себя не ощущал, когда я…              — Когда вы что?              — Минхо, я не могу, можно вас взять за руку? Прошу вас, пожалуйста…              Он вздохнул и протянул Хвану руку…       

***

      Последняя бутылка пива уже давно была допита. Но от еще одной упаковки они бы не отказались. Но магазины уже закрывались, поэтому Хёнджин и Джисон, смеясь на всю улицу и веселясь, шли по дороге. Повода выпить не было, но кто был против выпить после тяжелого рабочего дня?              — Хей, малыш! Смотри-ка! — Хан схватил Хёнджина за плечо и затряс. — Фотобудка! Хочу! Пошли скорее фоткаться! — язык заплетался, но они отлично понимали друг друга.              — Знаешь, а пошли! — Хван весело хихикнул и на ватных ногах поплёлся за другом. — Как раз мелочь немного осталась, хватит уж на две-то распечатки.              Джисон лучезарно улыбнулся, утягивая Хёнджина за шторку. Хорошо будка была достаточно крепкой, иначе бы она развалилась после того, как Хан споткнулся о порог и сильно навалился на стенку, ударившись лбом.              — Тц! Ай! Грёбаные порожки…              — О боже! Сон-и, ты как?! — Хван обхватил Джисона за щёки и попытался сфокусировать на взгляд на его лице. — Очень больно? — и глупо моргнул, когда не смог ничего увидеть. — Я ничего не вижу, чёрт…              — А я вижу всё, — посмеялся Хан, так же пьяно смотря на Хёнджина.              — Что всё? У меня тени размазались?.. — он огляделся, надеясь увидеть зеркало.              — Красоту вижу на твоём лице, малыш, — Джисон хихикнул, прикусив губу. — Чуть позже размажем помаду. Итак! Куда тут надо нажимать?..              Хёнджин, чуть ошарашенный, застыл. Хан пытался разобраться с автоматом и понять, что нужно сделать, чтобы начать съёмку. В груди разлилось тепло, а в животе запорхали мотыльки. Иногда казалось, что, находясь с Джисоном рядом, он сходит с ума, теряет рассудок.              — Хей, Джин-и, — протянул Хан, — ты чего завис-с-с? М? Давай мелочь и будет фоткаться. — и он самостоятельно вынул из нагрудного кармана Хвана деньги.              — Что ты сказал про помаду?..              — Попозже узнаешь! Позируй, тут будет шесть фоток.              Хёнджин сначала лишь хлопал ресницами и смотрел то на Джисона, то в камеру. Пару фотографий точно будут немного неудачными: смазанными или с глупым выражением лица Хвана. На третьем фото Хан дёрнул Хёнджина за рукав. Этот снимок точно выйдет хорошим.              — Джин-и, — позвал Хан. — Я сказал, что смажем твою помаду. Как тебе такая идея?              — Что?              — Я хочу тебя поцеловать.              В ответ Хван кинул, затаив дыхание. День и правда был прекрасен. В душе выросли цветы, когда Джисон притянул Хёнджина к себе за подвеску в виде сердца и поцеловал. Хван отчаянно нуждался в этом последние две недели, в течение которых Хан к нему не приходил, он даже не звонил и не отвечал на звонки и СМС-ки. А сейчас они, счастливые, пьяные в дрова, стояли в фотобудке и целовались.              Сердце ускоряло ритм, когда Хан всё сильнее прижимался, всё крепче льнул к губам. Казалось, что оно вот-вот поднимется и вылезет через рот. Хёнджин был готов расплакаться прямо там от счастья. Вот бы такое было почаще. Но что сейчас испытывал сам Джисон?..              — Тише, тише, малыш, ты слишком напористый, — рассмеялся Хан, отстранившись. — Ой, тут надо только четыре фотографии выбрать. Выбирай ты. Хёнджин!              Хёнджин стоял, будто загипнотизированный, смотрел на Джисона и не мог даже дышать спокойно. Однако оклик его вернул в реальность.              — Я?.. хорошо.              Хёнджин сам выбрал фотографии, которые должны были напечатать. Джисон, перекатываясь с ноги на ногу, с чужой помадой на губах, глядел в стенку.              — Милый, они напечатали, нам только одну фотку… написано, что материалы закончились… — Хёнджин и не заметил, как всхлипнул, как по щеке скатилась слезинка.              — Ой, боже, чего париться? Денег жалко? Позвони в поддержку, — Хан стукнул кулаком по стене и фыркнул. — Не вижу тут ничего из-за чего можно было бы плакать. — он забрал фотографию, рассмотреть её.              — Ой, — Хёнджин стушевался и тут же вытер слёзы. — Оставь себе тогда, пусть будет у тебя. Я просто запомню этот момент.              — Пф, себе? Зачем оно мне? Легче её просто выкинуть…              Хёнджин перехватил руку Джисона, чтобы тот не выбрасывал и не рвал фото:              — Тогда уж лучше я оставлю её себе!              — Как хочешь. Всё равно она мне и даром не сдалась. Ну, зато пофоткались. Идём, мне ещё домой тебя вести, пьяная ты головешка.              Хван опустил взгляд в пол и будто тут же протрезвел. Даром не сдалась… Джисону безразличны их отношения или ему плевать на Хёнджина? Хан закурил, и Хёнджин прикусил язык, почувствовав дым вишнёвых сигарет. Сердце оплели тернии, сдавили и заставили его кровоточить. Хёнджин почувствовал на языке металлический привкус.              На прощание Джисон развязно поцеловал, хлопнул по плечу и ушёл, выдохнув с облегчением. Наконец-то ему не придётся смотреть на кислую мину Хвана.              Хан уже давно успел протрезветь сто раз на этой гулянке, а Хван так и таскал его по улицам города, пищал с каждого встречного животного, часто садился около клумб и разговаривал с цветами, громко лепетал, что они прекрасны. Хёнджина мотало и приходилось подстраиваться под его темп ходьбы, постоянно ловить его и поддерживать разговор, веселье и атмосферу.              «Ну же, Хан Джисон, давай, это легко, просто бери и веселись. Веселись, блять… Веселись сука!» — мысленно повторял Джисон и закончил тогда, когда увидел фотобудку.              Однако зря он так рано расслабился: после пришлось терпеть мини-истерику Хвана и делать всё возможное, чтобы тот не разнылся ещё больше.              Веселись, ну же.              Была бы воля джисонова, он бы никого никуда не провожал. Но у Хёнджина были потрясные губы и целовался он до того волшебно, что голова вскипала тут же, а живот скручивало хуже, чем при течке. Во время поцелуя хотелось прокусить губу, оторвать её, сжать горло, перегрызть его, разорвать когтями грудь и вынуть сердце, растоптать его. Увидеть гримасу боли. Да, ему это нравилось. Хотелось, чтобы Хёнджин весь: с головы до пят пропитался его запахом. Безумно хотелось.              Хан Джисон действительно умел веселиться.              И он не мог отказывать себе в веселье. Хан забавлялся, вертел Хёнджина, как только желал. Он здесь хозяин. Он тут управляет всем. Он тут главный. Но кое-что Хан не мог никак изменить — дурацкий влюблённый взгляд Хёнджина. Эти его глупые улыбочки. В такие моменты хотелось расквасить Хвану лицо. Взять за шёлковые, нежные, льющиеся сквозь пальцы, как топлёное молоко, волосы, сжать до тянущей, навязчивой боли в затылке и висках и со всей дури ударить лицом об асфальт. Тогда не будет никакой дурацкой улыбочки, пухлых, сочных губ. Не будет той любви в глазах, той искры. Будет лишь боль, непонимание, страх и огонёчек ненависти. Тогда его истинный отверг бы Хвана.              Хёнджин перестал бы напоминать Джисону его самого несколько лет назад. Так Хан и веселился. И веселье удавалось на славу Господню.              Очередной альфа отшил Джисона, влюбил в себя, трахнул и бросил. Который раз Хан это терпел? Он уже сбился со счёту. Обида. Жуткая обида душила его каждый божий день. Джисон винил всех богов в мире, проклинал чёртову Вселенную. И почему она не могла сделать так, чтобы истинные не могли разрушать связь? Почему она так великодушно тогда даровала крылья Хану, замазала мир розовым цветом и вселила в душу надежду, любовь и благоговейное чувство привязанности? Почему после этой эйфории она позволила его истинному альфе перечеркнуть всё? Почему позволила сказать ему, что Хан не тот омега, который ему нужен, уж больно непокладистый тот был? Почему? И почему в тот момент, когда у Джисона жизнь прекратилась в мерзотную свалку, у Хёнджина с альфами и бетами всё складывалось как нельзя лучше?              Почему Хван не мог засунуть свою чёртову поддержку поглубже себе в зад и надолго? Почему постоянно тормошил Джисона, пытался подбодрить его, выводил на прогулки и кормил ореховыми шоколадками? Всегда обнимал его и говорил, что Хан безумно важен для него, что беспокоится, что хочет помочь? Почему?              Тогда веселился Хёнджин, а теперь настало время для веселья Хана.       

***

             И вновь Джисон прибежал к Хёнджину спустя две недели. Он стёр слёзы с глаз, когда Хван прервал его тираду о новом хахале вопросом, заставшем врасплох.              — Хан Джисон, объясни мне, пожалуйста, что между нами? — он поставил чашку на стол и облокотился на дверной косяк, сложив руки на груди.              — Эм? Ничего, — в замешательстве ответил Хан, — мы же просто друзья, малыш.              — Друзья?              — Ну да…              — Боже, — Хёнджин устало усмехнулся. — Джисон, я хочу кое о чём поговорить. Пожалуйста, давай поговорим. Для меня это важно.              — Пф-ф-ф, да для тебя всегда в последнее время важно поговорить о себе. Не надоело? Меня послушать и не хочешь. Ла-ла-ла-ла всё.              — Но я люблю тебя… я… я устал от твоего отношения ко мне. Я тебя вижу только тогда, когда тебе что-то надо. Я не понимаю, что не так, Джисон! Меня не устраивает дружба… меня не устраивает то, как ты ко мне относишься. Мне больно, Джисон. Прошу, давай обсудим это, пожалуйста. Объясни, что между нами происходит? В чём я виноват?              — Ты? — Джисон рассмеялся. — Блять, сам всё твердил мне тогда, мол, Джисон, пожалуйста, пойми меня, я переживаю, если что я всегда готов тебе помочь, пожалуйста, не отвергай меня, я буду поддерживать тебя, звони мне в любое время, и прочее-прочее-прочее. Бесишь ты меня, блять. Когда меня, блять, бросили. Я тебе сейчас нахуй не сдался, малыш. Ты трахаешься, как бревно. Не надо мне твоей любви, она мне нахер не сдалась. Ещё со своим уёбским запахом воска. Меня от него тошнит уже, да и от тебя в целом.              Внутри Хёнджина всё сжалось. Что Джисон только что сказал? Это вообще нормально такое говорить… лучшему другу? Партнёру по сексу? Бывшему однокурснику?.. Хван уже совсем запутался. Бабочки, что иногда порхали в животе Хёнджина, стали рваться наружу. Они царапали глотку когтистыми лапками, раздирали пищевод и вызывали тошноту, что скапливалась в горле. Желудок несусветно мутило. Хёнджина сжало и чуть не вывернуло, он закусил щеку до крови, и солёный вкус смог привести его в чувства. По щекам тут же потекли слёзы, а бабочки ушли обратно в желудок. Но надолго ли?              — Да что ты такое говоришь, Хан-и… я же, я же… я, — Хёнджин зажал рот рукой, заглушая рыдания, и отчаянно замотал головой. Нет, Джисон не мог так поступить.              — Что слышал, я тебя терпеть не могу, — выплюнул яд.              — У-уходи-и-и… — попросил Хван, но Джисон медлил. Его что, прогоняют? Сам Хван Хёнджин? — Убирайся! — Хёнджин сорвался на крик и разбил кулак о стену. — Вали из моего дома к чёртовой матери, блять! Я ненавижу тебя! Ненавижу!              Джисон усмехнулся:              — Как приятно, что это взаимно, малыш.              И вышел вон из квартиры. Хёнджин остался один. И как только Хан мог так с ним поступить? Они знакомы с пелёнок, росли почти всю жизнь вместе, были не разлей вода… но Хёнджин всё-таки не мог понять, что он сделал не так. Почему Джисон возненавидел его? Почему?              Ответов не было. Хёнджин скатился по стене, крепко к ней прислонившись. Он забился в угол и свернулся калачиком. Хван рыдал, выл, скулил, как пёс, царапал стены и сдирал обои. Он продолжал колотить кулаком в стену. Хёнджин проклинал себя, проклинал Джисона и их знакомство. Он хотел бы хоть что-то исправить, хотел, но не мог. Просто не понимал, чем так обидел Хана. Боль и слёзы застилали глаза, костяшки левой руки неистово жгло. Хёнджин медленно начинал приходить в себя. Он мог бы всё исправить… хотел бы, чтобы всё было хорошо. Джисон растоптал чувства Хвана, залез в душу и наплевал там, не прибрав за собой.              Хёнджин захотел услышать, что всё это не правда — всего лишь глупая шутка. Очень глупая шутка. Он и не заметил, как Джисон веселился, когда говорил все эти гадкие слова. Но всё-таки не стоило так с ним обходиться, не стоило хамить ему, выгонять и в сердцах кричать о ненависти. Ведь крича о ней, Хван соврал и себе, и Хану… но ведь было так больно…              Хёнджин просто устал. Он столько старался ради этих отношений… а Хан в итоге… а что в итоге? Это была игра в одни ворота. Ему не нужны были ни чувства, ни забота, ничего. А Хван всегда хотел сделать Джисона счастливым. И Хёнджин ведь тоже заслужил это счастье, но почему всё произошло, как всегда? Почему сработал закон «хотел сделать хорошо, а получилось как всегда»?              Хёнджин прекрасно помнил тот день, когда Джисон ввалился к нему домой, зареванный, грустный, с ящиком виски. В тот день он предложил пропасть на три дня, устроить себе выходные. И Хёнджин согласился. Они вырубили телефоны, и три дня подряд пили, и трахались. Тогда ещё Джисон говорил Хвану, как тот ему дорог или уже тогда он нагло врал?              Хёнджин не хотел выяснять новых болезненных подробностей, накручивать себя, но мысли будто сами лезли в голову. Воспоминания кружили роем бабочек, ударялись о черепную коробку и с аппетитом, сыто чавкая, пожирали мозг. Голова кружилась от боли и усталости. Он не мог так больше. Зачем тогда он всё это делать? Зачем вообще поддерживать людей, пытаться им помогать, водить с ними дружбу, зачем вообще любовь?! Хёнджин завыл. Если люди таковы, то и жить незачем. Хван окончательно вскипел. А ведь он и правда совсем не нужен был Джисону. Когда Хёнджину требовалась помощь или поддержка, Хан так удачно оказывался занят или он просто не отвечал на звонки. И Хван справлялся всегда сам. Ведь единственный самый близкий человек, на которого он мог положиться, только предавал его, бросал и оставлял на произвол судьбы.              Захотелось оказаться в темноте, захотелось ничего не видеть, захотелось очутиться в другом мире. Хёнджин, положив руку ну грудь, пытаясь унять боль, ушёл в ванную комнату. Темно и прохладно. Хван уселся на пол. Сердце болело, как и остальные органы. Кожу стягивало от слёз. Рукавом Хёнджин натёр нос, часто утирая сопли. Он не понимал, что болело сильнее. Вот бы всё прошло. Прямо сейчас. Хёнджин знал, что это будет болеть всю жизнь. Он не хотел терпеть это столько времени. Хван уткнулся в колени, обхватив их руками, надеясь согреться. В нос ударил запах тёмного шоколада. Это запах Джисона. Такой навязчивый, резкий… противный, до одури мерзкий, заставляющий голову болеть еще сильнее. Блядский Хан Джисон, оставляющий свои вещи у Хёнджина дома. Хван настолько к этому привык, что надевал и его одежду и не переживал. Теперь он не хотел ничего общего с ним иметь. Не хотел. Хёнджин поднялся с пола, заливаясь слезами, и взглянул в зеркало. Темно, ничего нет. Пустота.       

***

             Хёнджин крепче сжал ладонь Минхо. Грудь сдавила боль, во рту вновь появился привкус крови, но не как в тот раз. Кровь была горькая. Голова закружилась, и Хван прислонился к стене больницы. Перед глазами мелькнул образ: он лежит на полу в рассветном зареве, а грудь его вскрыта.              — С вами всё в порядке?.. Чёрт…              Ли подхватил Хвана под мышки, не позволяя упасть. Хотя сам Минхо еле стоял на ногах, перед глазами мелькали видения, как он кого-то убивал. Из-за этого сильно тошнило, но Ли терпел.              — Всё нормально, рука болит сильно и голова кружится. Пожалуйста, дайте мне договорить…       

***

             Хёнджин рефлекторно включил свет и зажмурился. На него смотрело отражение совершенно разбитого и несчастного человека. Хван замотал головой и схватился за волосы, выдирая их. Хёнджин всхлипнул и разбил зеркало кулаком. От кисти до плеча пронеслась волна боли, которая не утихла, даже когда Хван зашипел и застонал, хватаясь за руку и сгибаясь пополам.              Он хотел перестать чувствовать, а не сделать хуже.              Хёнджин уже заикался, не мог нормально вздохнуть. Слёз не было, они кончились. Этот день выжал из него все соки. И следующий тоже выжмет. И так по кругу. Так будет каждый день. Всегда. Вечно.              Трясущимися руками Хван поднял осколок зеркала. Было невыносимо видеть собственное отражение. Хёнджин повертел в руках осколок и задержал дыхание, надеясь его восстановить. Сжав кусочек зеркала пальцами, Хван выдохнул, стиснул зубы и полоснул несколько раз по предплечью. Вот и всё.              Боль наступила почти сразу, но она не отрезвила, скорее показалась привычной, свойственной для настоящего времени.       

***

             Хёнджин уже успокоился и стоял с очередной сигаретой в зубах, кутался в чужую куртку и держался за руку Минхо. Ли слушал, зачарованно смотря за Хваном. Оба молчали. Хёнджин не решался довести свой рассказ до конца. Он собирался с мыслями, пока в душе происходили неясные терзания, его одолевали сомнения, одно желание противоречило другому, поэтому Хван не говорил ни слова.              Хо чувствовал его настрой и тоже молчал. В груди зарождалось нежное, тёплое чувство, которое он едва ли мог объяснить.              — Минхо-хён, вы католик?              И Хёнджин указал на крест, висящий на Ли.              — Нет, это подарок моего близкого друга. Он умер. Утопился в реке, спрыгнул с моста.              Хван вздохнул. А вот он не хотел уже умереть. Запах ромашек явно его успокаивал.       

***

             Рука немела, Хёнджин начал замерзать, его забила мелкая, но неунимаемая дрожь. Голова закружилась, стало тяжело дышать. Перед глазами поплыло. Он умирал. Хван сидел среди осколков зеркала и истекал кровью. Лоб взмок, а по спине и шее крупными каплями стекал пот. Во рту пересохло. Хёнджин каждую секунду пытался поглубже вдохнуть и смочить губы слюной. Он умирал. Глаза закрывались, а в теле чувствовалась слабость. Хотелось спать. Тошнота подкатывала горлу из-за головокружения. Он умирал.              Он умирал.              Хёнджин очнулся как ото сна. Он умирает. Прямо сейчас истекает кровью. Он стёр со лба пот здоровой рукой и сглотнул вязкую слюну. Идиот. Казалось, что Хван весь в крови, с головы до пят. Хёнджин кое-как поднялся, дрожащими руками достал аптечку из шкафчика с косметикой. Нужно собраться и наложить давящую повязку. Он не мог сфокусировать взгляд. Шестеренки в мозгу бешено крутились, в крови адски играл адреналин, мысли начинала застилать паника. Он умирает. Порезы было невозможно разглядеть. Хван чертыхнулся и только с опорой на интуицию смог наложить повязку. Если он ошибся, он умрёт. Телефон. Нужно найти телефон. Хван лихорадочно соображал, что ещё сделать, чтобы не умереть… во всём виноват лишь он сам.              Повязка есть, скорая вызвана. Осталось дождаться медиков и не умереть.              Хёнджин уже сидел под дверью с борсеткой документов и денег.              Он точно не дождётся врачей, он это чувствовал. Он вот-вот отключится и умрёт       

***

             Хёнджин затушил сигарету. На душе ещё было неспокойно, но не так тревожно, как раньше.              — Мне не хотелось умирать… это был слишком импульсивный поступок. Я дурак, я знаю. Можно психотерапевта вызвать прямо сюда, в больницу?              — Всё совершают ошибки, Хёнджин. Вам повезло, что вы успели среагировать. Я… рад, что вы остались живы, — Ли не мог не добавить этого. — Что стало с Джисоном?              — Не знаю, и знать не хочу! — немного вспылил Хёнджин и после короткой паузы аккуратно позвал, — Минхо-хён…              — Да?              — Вы же сначала разговаривали со мной неформально, когда вы успели…              — Я сильно устал и был невежлив, я тоже совершил ошибку.              Хёнджин вздохнул и только сейчас заметил, что Минхо обхватил его кисть обеими руками. Ли с каким-то непритворным восхищением и лёгким обожанием смотрел на Хвана. От Хо веяло какой-то нежностью. И ромашками. В воздухе витала лёгкость.              — Минхо-хён, мне бы хотелось вас обнять… я… вы чувствовали что-нибудь странное? Сколько мы уже находимся вместе?              — Минут десять, не больше, думаю. Да. Это немного неловко, я не знаю, что сказать. Я не хочу сейчас вас чем-то обременять, вам ещё нужно прийти в себя. Я… думаю, мне пора на пост, иначе мне очень сильно достанется от госпожи Соль. Хёнджин, мы можем обсудить это потом, — в порыве чувств Хо едва коснулся губами пальцев Хвана, но он тут же одёрнул себя. — Я провожу вас до палаты, хорошо? Уже позднее время. Завтра после обеда я могу зайти к вам и мы всё обсудим или я могу ждать столько, сколько вы скажете.              — Спасибо, я, правда, очень хочу подумать об этом, — Хёнджин смущенно потупил взгляд и опустил голову. — Я сам загляну к вам, когда захочу поговорить. Мне ещё слишком больно, и эти гормоны лишь путают меня… и немного пугают. Спасибо, что выслушали меня, — он тихо хихикнул, вытаскивая руку из ладоней Ли. — Я думаю, нам, правда, пора вернуться. И меня успокаивает ваш запах.              — Можете оставить куртку себе, я не против.              А запах Хёнджина ему напоминал Феликса, которого больше не было рядом.              А Хёнджин подумал о том, в каком кармашке кошелька лежала их фотография с Джисоном и как больно будет её выкидывать и менять на фотографию с Минхо.