Мечты из потали

— Так что по итогу ты хочешь, Лайт-кун? Уперев одну руку в металлический стол, а другую — в бок, Кира максимально красноречиво буравит профиль отхлёбывающего чай Рюдзаки. Вопреки дистанции в пару шагов, осуждение демонстративно не замечают — даже не поворачивают голову, в которой уже должна была зародиться тупая боль от столь пристального взгляда. — Чтобы ты предотвратил демонстрацию у Императорского дворца, — вздохнув, вымученно-размеренно озвучивает Кира, после чего нетерпеливо скрещивает руки. — Разве не очевидно? — В нашем положении, к сожалению, мало какие детали могут быть очевидными, — меланхолично отзывается второй, прежде чем продолжить: — Ты хорошо постарался, Лайт-кун. Большой прорыв всего за один день, к тому же, достигнутый в одиночку, без применения специального оборудования. Я не зря верил в тебя. От пробравшего жаром удовольствия Кира вдыхает поглубже, чувствуя, как глаза слегка закатываются. Разумеется, не зря — разве можно было поставить под сомнение собственное же обещание разобраться с культом или не выложиться на полную? Его успех так же естественен, как восхищение оным, ведь едва ли кто-то другой смог бы оказаться настолько ценным членом расследования и разузнать хоть треть обнаруженной информации. Однако лишний раз услышать констатацию факта никогда не помешает. Опомнившись, Лайт смущённо отводит взгляд в сторону, хотя чужое внимание сконцентрировано лишь на выстраивании башенки из сахара. Пока что кубиков всего три. — Так что будем делать? — звучит чрезмерно незаинтересованно. — «Будем»? — Рюдзаки с округлившимися глазами замирает с занесённым над постройкой рафинадом. — Да, «будем», — настаивает Кира, неодобрительно прищуриваясь. — Свою часть работы я выполнил сполна, пора и тебе вмешаться. Тот со вздохом капризно опускает уголки губ, с явной неохотой внутренне соглашаясь с услышанным. Однако кое-что всё же вызывает неприятный зуд под кожей. — В ходе рассказа у меня возникли вопросы. — Впервые за время беседы Рюдзаки устанавливает с давно ожидающим этого собеседником зрительный контакт. — Не против ответить на них, Лайт-кун? «Я знал, что так будет, — Кира проглатывает самодовольную ухмылку. — Сейчас главное — очень осторожно выбирать, о чём говорить будет безопасно, а что лучше приберечь на будущее». — Конечно, — он лукаво улыбается, закрывая глаза для вида полной безмятежности. — Спрашивай. На безупречный отыгрыш настороженно взирают исподлобья. — Где ты нашёл информацию о неких голосованиях за смерть преступников? — Точного подтверждения этому нет, — чуть качает головой Кира. — Лишь моя теория на основе анализа сайта. — Хорошо. — Из-за намеренно выдерживаемой паузы черты бледного лица обостряются, тени от лохм становятся глубже, глаза кажутся более впалыми, въедливыми. Чужой желудок сводит лёгкая тревога. — Откуда ты взял пароль от сайта? Будто намеренно медленно подносимый ко рту палец — всё равно что возводимый пистолетный курок. Рыпаться, впрочем, не намерены. — Пока я искал что-нибудь стоящее насчёт культа, наткнулся на очередную цитату, — поясняет Кира настолько неторопливо, точно старается пинцетом вживить каждое слово в чужой разум. Он снова расслабленно опирается на стол и вздыхает. — Тот пост... был благодарностью всем, кто участвует в демонстрациях, а в конце приписка: «Первые шаги из шести сделаны. Делать ли последующие — выбор за вами». И четыре цифры. Я предположил, что это может быть паролем, состоящим из шести символов, после чего подобрал оставшиеся значения. — И с какой попытки удалось? — Со второй, — Кира небрежно пожимает плечами, будто грудь не теснит гордость на пару с триумфом при виде того, с каким неподдельным интересом внемлют качественной полуправде, как долго смотрят в упор, не спеша поглаживая нижнюю губу. Он соврёт, если хотя бы подумает, что желает отвернуться из-за дискомфорта ощупывающего его изнутри взгляда, почти такого же холодного, как изящные пальцы с утра, но будоражащего не менее сильно. «Потрясающе, — уголок рта Рюдзаки едва приподнимается. — Похоже, Лайт-кун уже безоговорочно доверяет мне в некоторых моментах, а потому не знает об отсутствии ограничений на неверные попытки ввода комбинации и не проверял их существование. Трудно поверить, что культ самостоятельно опубликовал пусть и неполный пароль для входа — чересчур опасаются за свою деятельность, иначе не разместили бы сайт вне общего интернета. — Жгучий интерес щиплет за мышцы; он с характерным звуком присасывается к подушечке. — Он сумел раздобыть пароль, но ему действительно повезло угадать два символа из шести со второго раза. Лайт-кун никогда не упустит шанса покичиться достижениями». — Впечатляет, — произносит Рюдзаки искренне. — Не мог бы ты озвучить пароль? Кира на секунду теряется, но второй уже быстро открывает на компьютере несколько окон, не оставляя шанса на отказ. — Я... постараюсь вспомнить, — уклончиво соглашаются. — Можешь не спешить, Лайт-кун, — обнадёживает Рюдзаки, после чего отхлёбывает изрядно подостывший чай, сразу недовольно морща нос и заглядывая в чашку для полной уверенности в таком предательстве. «Нельзя отдавать ему этот аккаунт, — Кира подозрительно косится сперва на поле ввода пароля для входа в Прилавок, затем на лохматую макушку. — Вероятность, при какой комбинация, которую его система рано или поздно подберёт в любом случае, окажется той, что известна мне, ничтожна. А расставаться с преимуществом в виде использования данного профиля без каких-либо следов я не намерен». — Семь-пять-два-пять-ноль-восемь, — диктует он уверенно, снова скрещивая руки. — Это то, что я вводил. Последовательность вбивают без промедлений. — Не подходит, — Рюдзаки испытующе поворачивает голову. — Что? — Кира озадаченно сводит брови, даже подходит ближе и наклоняется, чтобы самому прочесть надпись «Неверный пароль», чем вызывает у другого обеспокоенное переминание на месте и вжатие шеи в плечи. Ладонь опустилась на стол слишком близко к ноге, но намеренно не задела покачнувшуюся башенку. — Я вводил его дважды, всё получалось. — Дважды? — Рюдзаки с опасливым любопытством всё же разглядывает крайне реалистичные эмоции возвышающегося совсем рядом собеседника. Достаточно немного отвести уже плотнее прижатый к напрягшемуся телу локоть в сторону, чтобы упереться в чужое бедро. — Не доверяю встроенным утилитам, поэтому перезапускал систему через некоторое время. — Кира вдруг настолько неестественно спокойно поворачивает к нему голову, что в ушах обоих шелестит белый шум. — Сам ведь соглашался, что посещать Darknet весьма рискованно. Он стоит так непринуждённо, словно не считает странной подобную близость, а заглядывать с такого ракурса в утратившее жёсткость лицо является давней привычкой, комфортной обоим. В тени тёплого освещения номера оно насыщается живостью, перестаёт смотреться бескровным и забальзамированным. — Я... — Рюдзаки сглатывает, куксится недоверчиво и старается найти объяснения то в одном зрачке, то в другом, не зная, чего ожидать, но и не ожидая ничего в одночасье. — Да... Говорил. Он пристально, но не враждебно следит из-под чёлки, как бы предупреждая о нежелательности любых движений в свою сторону. Однако сталкивается только с неясной, никак не пробиваемой пеленой, безболезненно слепящей Лайта и завораживающей его самого. По позвоночнику пробегают приятные мурашки. Услужливая память трафаретом накладывает образ из недавнего прошлого на окружающую действительность, и всё проясняется. Подобное уже происходило в кафе. Этот человек и прежде смотрел на него так. Не остервенело, не надменно. Бережливо. Зачарованно. Без сомнений или предрассудков, что ведёт себя двусмысленно или переступает грань дозволенного. «Просто смотрит. Лайт-кун просто смотрит. Вероятно, ему интересно, — внушает себе Рюдзаки, раз за разом начиная анализировать чужое поведение, но постоянно срываясь в начало — словно накидывает петлю на шест, а та снова рвётся через мгновения. — Хочет посмотреть, как отреагирую. Вроде, трогать меня он не собирается. Выжидает момент? Не вижу в выражении его лица враждебности: брови не сдвинуты, на переносице нет морщин, челюсти расслаблены... Хотя этот взгляд более... ощутимый, чем тогда. И как будто более... дружелюбный?» При виде столь очаровательной растерянности Лайт улыбается больше не ртом, а глазами. Внутри селится нечто пушистое и тёплое, слегка щекочущее грудь и провоцирующее живот поджаться в странном предвкушении. От источаемой Рюдзаки ауры угрозы не осталось ни следа — лишь притягательная, робкая уязвимость. Не слабость, не недостаток, а неровность. Впадина в едином монолите, которую хочется огладить, показать, что не брезгуешь положить в неё ладонь. Прикрыть, хотя не считаешь это тем, что необходимо прятать, но поступишь так, чтоб доказать свою причастность. Наблюдать такое... приятно. По-настоящему. Будто держишь чужое запястье, не позволяя упасть. Первым опускает взгляд Рюдзаки, выглядя почти страдальчески. Не может понять, стоит ли прервать... что бы то ни было, дабы устранить путающий мысли ненавязчивый дискомфорт, или перетерпеть ради дальнейшей выгоды, о какой домыслы на самом деле чисто номинальные. Явственно лишь возобновившееся мягкое жжение на левом запястье, где утром через кофту смыкались осторожные пальцы. «У него немного вздёрнут кончик носа», — впервые замечает Лайт с уколом ребячливого веселья, какое бывает у детей, когда они узнают новую деталь по уже известной теме, благодаря которой теперь «всё сходится». Он невольно изучает уже чуть отвёрнутое лицо Рюдзаки. Плотно сомкнутые губы хоть и блёклые, сухими или обкусанными явно не являются. Скулы излишне не выделяются, хотя заметны; над перманентными синяками от недосыпа нависают, оказывается, довольно длинные ресницы, а густые спутанные волосы, вопреки отсутствию знакомства с расчёской, не говоря уже про другие уходовые средства, представляются вполне мягкими на ощупь, хоть и явно непослушными. Ноздри дёргаются от воспоминания об аромате клубники, услышанном лишь раз на влажных прядях, и то мимолётно, и морок наконец спадает с разума ледяной волной, отчего ладони и ступни вмиг холодеют. Кира сглатывает вязкую слюну. Пора заканчивать. — Попробуй ещё раз, — деловито нахмурившись, он немного растерянно отворачивается к монитору. Пару секунд Рюдзаки мнётся, всё ещё борясь с позывом откатиться в кресле подальше от чужого присутствия, после чего использует не нумпад, а клавиатуру, что не остаётся без внимания. «Не хочет задействовать правую руку, так как я слишком близко», — сразу считывает Лайт и вновь украдкой посматривает на скрывшего за чёлкой глаза детектива. Рюдзаки нельзя назвать красивым — этот термин ненавистен юноше максимально. Однако он без сомнений окрестит его притягательным. Настолько, что внутренности скручиваются в узел и ноют, а зубы иногда сжимают от недоумения, лёгкого раздражения и неистлевающего интереса. Во всём этом Лайт улавливает необъяснимое, неконвенциональное обаяние. Природный магнетизм, присущий иссиня-чёрным во́ронам, который вкупе с незаурядной личностью пленит на совсем ином уровне. Смилостивившись, Лайт наконец отходит немного к своей части стола, отчего Рюдзаки, всё ещё насупившись, тут же начинает сердито ёрзать, заметно подуспокаиваясь. На экране снова горит надпись «Неверный пароль». — Не выходит, — Кира досадливо кривит губы. — Не критично, — L, без труда вернувший себе рабочий настрой, засовывает верхний кубик башенки в рот и с завидной скоростью открывает несколько окон вместе с командной строкой, куда вбивает необходимый алгоритм операций. В тот же момент состоящий из кодировок зелёный текст летит вверх, и запускается безостановочный подбор символов в поле для пароля. — Это займет некоторое время. Задушив разочарованный стон в зачатке, Кира без жалоб возвращается на место. Терпение никогда не было его сильной стороной. — Кофе? — предлагает как ни в чём не бывало Рюдзаки. — В этот раз не откажусь. — Хорошо. Благодарный за отсутствие у собеседника реакции на «сдачу позиций», Кира почти смиренно подпирает щёку кулаком, следя за происходящим на дальнем мониторе. Не то чтобы был иной выбор, кроме как набраться терпения и ждать, но то, что заняться сейчас попросту нечем, откровенно угнетает. — Кстати, — будто вспоминает Рюдзаки, — тебя не смутило название сайта? «Колыбель Сегодня»... Звучит весьма... алогично. — Да, если воспринимать словосочетание дословно, — усмехается хитро Кира, после чего вальяжно закидывает ногу на ногу и усаживается прямее, довольный возможностью блеснуть знаниями. — Эти иероглифы действительно составляют «сегодня» и «колыбель». Однако уже при виде второго слова можно отметить небольшую странность: данный вариант написания является устаревшим. Его редко употребляют, тем более — используют в письменности. Что касается «сегодня» — здесь ситуация сложнее. Если в первом случае многие знают о существовании такого обозначения «колыбели», то об иной трактовке этих иероглифов осведомлены лишь немногие. В основном те, кто читал старую литературу. Именно тогда, десятки лет назад, писатели использовали этот вариант написания как средство выразительности для большей поэтичности при описании нового дня или начала, например. А так как наступление следующего дня происходит с рассветом, значит, верным названием является... — «Колыбель Солнца»... — от восторга глаза L распахиваются до предела, а палец тянется ко рту. — Да... — удивляется другой. После чего прищуривается. — Ты уже знал это? — Я, разумеется, посещал этот сайт, иначе не узнал бы про необходимость пароля. У меня было предчувствие о вероятности нетривиальной трактовки, и тоже из-за устаревшей формы слова «колыбель». Но о нюансе перевода удалось догадаться только в ходе твоих объяснений. «Вот же... — Кира окидывает его снизу вверх озорным взглядом. — Мне на выяснение этого потребовалось столько времени, которое могло быть вообще потрачено впустую, не изучай я древнюю японскую литературу, а ему хватило менее жалкой минуты, чтобы связать всё воедино в процессе моего объяснения». При любых других обстоятельствах кровь бы вскипела неистовой злостью, а кислая горечь зависти прыснула бы на язык, заставляя скривиться и представить, как посмевший перебить его оппонент навсегда замолкает. Никто не смеет быть лучше него, какого чёрта они выделываются? Ещё и наверняка глумятся над ним мысленно, ведь додумались намного быстрее, из чего следует, что заслугу справедливее будет причислить им, оценить по достоинству их — никак не того, кому потребовалось искать ответ настолько долго. Но сейчас Кира не чувствует, как мозг пожирает ни возмущение, ни гаденькое самоуничижение, от которого ладони чешутся изнутри, и хочется либо кожу изодрать, либо зубами вонзиться. Хотя тяжесть в низу живота всё же тянет к полу, ноет и сковывает разум. Хватило менее жалкой минуты. Кто бы ещё так смог? Появление Ватари менее чем через полчаса вновь наталкивает Киру на размышления, каким образом кухня успевает настолько быстро приготовить заказ, а пожилой мужчина — спуститься в ресторан и подняться обратно. Впрочем, с таким уровнем обеспеченности, у такого гостя, как L, наверняка есть возможность находиться на вершине списка приоритетности у персонала отеля. Он благодарит за поданный дымящийся кофе, следя, как поодаль сдержанно кивнувшему Рюдзаки опускают порцию эклеров и свежезаваренный чай. Новую сладость без особого восторга принимаются поглощать. Жуют более размеренно, если не лениво. «Скучает, — Кира усмехается в чашку, поверх которой пристально изучает отстранившегося от реальности визави. — Похоже, сахар он потребляет ещё и из чистой привычки, а не только ради повышения мозговой активности». На миг становится даже немного завидно. В отличии от Рюдзаки, у него нет способа сублимировать угнетающее до омерзения чувство тоски во что-то, помимо чтения книг или, в крайнем случае, игры в приставку (за которой, он надеется, сейчас не резвится Рюук, отлынивая от исполнения своего обещания). Ни на то, ни на другое в лишённом признаков проживания номере надеяться, разумеется, не приходится. Тихий звук, схожий с прысканьем от смеха, притягивает внимание Киры к необычно посматривающему на него Рюдзаки, которого будто распирает от желания ответить на ещё не заданный вопрос. — В чём дело? — приподнимает бровь юноша. — О, ни в чём особенном, — невинно уверяет второй, после чего поворачивает голову, уже не скрывая улыбки. — Просто обнаружил весьма любопытное совпадение, тоже связанное с трактовкой слов на сайте. — И какое? Звук, с каким пошкрябывают губу ногтем, слишком различим даже с такого расстояния. — Я заметил, — вкрадчиво начинает Рюдзаки, — что на данном сайте слишком много упоминаний таких терминов как «просвещение», «осветить», «свет внутри себя», а название, как оказалось, и вовсе имеет прямое отношение к свету — «Колыбель Солнца». Мне видится весьма забавным то, насколько данные понятия тождественны с твоим именем. Что скажешь? — Ты о чём? — негодующе хмурится Лайт. — Знаешь, как будет писаться твоё имя на английском? — Так же, как произносится, полагаю? — хмыкают скептично. — Верно. Но с одной особенностью. — Рюдзаки резво хватает ни разу не использованные до этого момента ручку и блок стикеров, на котором коряво выводит символы. — Буквы «о» на конце не будет. Он толкает заметки по столу с достаточной силой, и их ловко перехватывают на другом конце, придирчиво взирая на надпись «Light». — Переводится как «свет», — поясняюще протягивает руку Рюдзаки. Лайт недовольно прикрывает глаза. Ну разумеется. — Или как «лёгкий», — он отрывает стикер и, безжалостно скомкав, отпускает падать на стол. — Ты не можешь отрицать, что я прав, — откровенно веселится другой. — Это просто твоя очередная попытка связать меня с Кирой. — Лайт скрещивает руки и демонстративно отворачивается. — Потакать не собираюсь. — Лайт-кун слишком угрюмый себе же во зло, — Рюдзаки с напускным разочарованием наклоняет голову вбок. — На подозрения в отношении «Лайт-куна» иной ответ в любом случае не возымел бы эффекта, — слегка передразнивает его Лайт. — И ты снова обращаешься ко мне в третьем лице? — Прости. Мне просто нравится видеть, что ты помнишь о нашей дружбе. «Ну да, конечно...» — Лайт присматривается к беззаветно распахнутым глазам, где ищет притворство, но не натыкается ни на что, помимо азарта и неиссякаемой любознательности. — Я пока изучу новости, — находит он себе занятие, уже включая компьютер. — Вдруг удастся обнаружить что-то стоящее. — Как скажешь, Лайт-кун. Монотонное прокручивание новостной ленты едва ли приносит хоть какие-то результаты; их перестают ожидать спустя первые двадцать постов, последующие из которых листают машинально. Номер постепенно обрастает тенями, окружение блекнет, сужается до длинного стола с двумя компьютерами, где освещение потолочных ламп усиливается голубоватым — от мониторов. Заметить наступление сумерек Кире удаётся не сразу, ведь шторы справа всегда задёрнуты, а необходимость контролировать время предательски выскользнула из памяти. Он вдруг задумывается; прошло полчаса, но попасть в Прилавок до сих пор не получается. Это несколько смущает — ему-то верилось в небывалые мощности технологий всемирно известного детектива, способные обработать информацию любого веса за считанные секунды, а уж взломать один сайт — тем более. — Лайт-кун, — вырывает его из сомнений Рюдзаки, — ты не против, если я выключу свет? Тот озадаченно смотрит в ответ. — Свет? Извини, но мне бы не хотелось сидеть за компьютером в полутьме. Это плохо сказывается на зрении. Бледные пальцы покрепче сжимают колени, а взгляд тяжелеет. Словно организм с трудом уговаривают принять ситуацию. — Хорошо, — Рюдзаки с плохо скрываемой удручённостью опускает голову. И такое поведение вгоняет второго в ступор. «С чего вдруг он это предложил? Раньше свет его не беспокоил, — Лайт силится уловить связь. — Может, дело в том, что в предыдущие дни здесь присутствовала остальная группа расследования, поэтому находиться в сумраке точно не представлялось возможным? Выходит, ему всегда некомфортно работать даже при таком ненавязчивом освещении?» Расценив желание оказаться в темноте за очередную безобидную странность, он качает головой и возвращается к прокручиванию ленты. Теперь воспринимать схожие по содержанию посты становится ещё более затруднительно из-за напомнившего о себе голода. В конце концов последний приём пищи был после лекций, следовательно, шесть часов назад. Сообщать об этом, впрочем, намерения нет. — Ты так и не ответил, что собираешься делать с грядущей демонстрацией, — нарушает тишину Кира, чтобы вновь развеять уныние. — Ничего. — Что? — тот сразу оглядывается на отчуждённо жующего эклер Рюдзаки и с вызовом разворачивает кресло. — В каком смысле «ничего»? Это угроза национальной безопасности! — И отличный шанс окончательно дискредитировать Киру, если он не вмешается, — бубнит тот флегматично, после чего сглатывает. — Госпереворот общество уже воспримет не так благосклонно, как другую его извращённую добродетель. Кира сжимает кулаки. — А как же невинные люди, которые могут пострадать? Ты хочешь введения военного положения в Японии? Такую акцию уж точно не одобрит префектура, даже если название никак не будет связано с Кирой! — А ты предлагаешь мне бороться за репутацию Киры, Лайт-кун? — с нотками веселья уточняет L. — Я предлагаю защищать гражданских, — твёрдо чеканят, смотря на собеседника волком. L со вздохом отряхивает руки от крошек и чужого недовольства, а затем тоже поворачивает кресло, продолжая рассудительно: — Лайт-кун, я хочу поймать Киру. Разве ты не согласен, что иногда стоит рискнуть и пожертвовать некоторыми ради шанса спасения многих? — Шанса? У тебя нет уверенности, что Кира вмешается, чтобы остановить демонстрацию и спасти этих «некоторых», — до последнего противится юноша. — И потом, ты издеваешься? Причём здесь остальные люди? Тебе правда всё равно, если в ходе демонстрации погибнут и пострадают десятки? Потому что судя по твоим словам, это не «рискнуть», а откровенно «пожертвовать». — Ты так яро настаиваешь на необходимости предотвратить это шествие, — палец заинтригованно прикусывают. — Я на восемьдесят два процента уверен, что дело вовсе не в потенциальных жертвах. Вернее, значение имеет лишь одна единственная — репутация Киры. Скажи мне, зачем так беспокоиться, не будь у тебя личного интереса? — Затем, — почти теряют самообладание, — что если сейчас Кира хоть и убивает, то убивает преступников. А после признания его пособничества или молчаливого одобрения, — что одно и то же, — демонстрации напротив закрытого входа в Императорский дворец, предсказать его поведение будет трудно. Где гарантии, что он в отместку не переключится на невинных или политиков? — Ты так не поступишь. Застигнутый врасплох, Лайт чувствует, как волосы по всему телу встают дыбом от злости, и кожу покалывает, точно от мелких укусов тока. Что ещё нужно сделать, чтобы заставить этого доморощенного детектива поверить хоть в одну искусную ложь? — Я не Кира, ещё раз повторяю, — выдавливает он угрожающе. — Как скажешь, — в который раз отмахивается от этих слов L. — Однако послушай вот что: даже без моего вмешательства, а уж тем более, если ты не Кира, что действительно повышает вероятность смертей среди гражданских и членов правительства, демонстрация вряд ли будет проведена. — Откуда такая уверенность? — с вызовом вскидывает Кира подбородок. Тот, кажется, только этого и ждал — уголки губ сразу растягиваются. — Я покажу тебе кое-что. Не сворачивая окно с сайтом, L открывает новое, после чего поворачивает монитор с новостной статьёй к подкатившемуся ближе собеседнику. — Взгляни. Это лидер культа Киры. Сегодня он давал интервью одной из газет. «Лидер культа? — Кира тщательно оценивает написанное, а главное, внешность мужчины на фотографии. Возраст между тридцатью и сорока, начинает лысеть ото лба, взбороздëнного тремя глубокими морщинами из-за густых, поднятых вследствие широкой улыбки, бровей. Ничего особенного или запоминающегося. — Зачем L давать мне такую информацию? — он осторожно косится на чужой профиль. — Хочет посмотреть, убью ли я его моментально или в принципе?» — Значит, думаешь, в скором времени лидера культа убьёт сам Кира и шествию не быть? — Вполне вероятно, — монитор невозмутимо отворачивают обратно, как бы говоря: «Больше тебе здесь делать нечего, покинь моё личное пространство». — Нам осталось лишь наблюдать. Кира прищуривается. «Он блефует, — сразу догадываются, считывая с якобы увлечённо затеребившего губу Рюдзаки подтверждение домысла. — Чёрта с два L поставит под угрозу столько жизней, тем более — свою репутацию. Он будет вмешиваться. Вопрос лишь каким образом». Стоит только отъехать на изначальное расстояние, Рюдзаки заискивающе пробует в очередной раз: — Всё ещё против, чтобы я выключил свет? Теперь Кира напрягается по-настоящему. Зачем так настаивать на полутьме? Будь это банальной прихотью, Рюдзаки бросил бы попытки уговоров после первого отказа. Да и потом, для характеристики настолько эксцентричного человека подойдут десятки определений, однако «капризный» среди присущих ему качеств явно отсутствует. «Непосредственный» — возможно, «ребячливый» — определённо, но не «капризный». Значит, дело в чём-то более значимом. Незаменимом. Необходимом. «Ему комфортнее в темноте, — сейчас по-настоящему боязливо нащупывает ответ Кира против собственной воли. — Вернее, это вопрос не обычного комфорта, без которого можно обойтись. Видимо, речь про тот комфорт, при котором единственно возможно чувствовать себя спокойно, в безопасности. Быть способным заниматься привычными вещами...» Он сглатывает накатывающий страх и закрывает глаза, чтобы не позволить себе потереть похолодевший лоб — тогда беспокойство станет совсем очевидно. Изо всех сил отбивается от навязчиво лезущих в уши мыслей, нарастающим гвалтом щебечущих о том, о чём поклялся себе не думать, не вдаваться в подробности и вообще забыть. Но очередное чёртово совпадение попросту дербанит разум с энтузиазмом бешеной собаки. Сколько уже их набралось? Неумение верно распознавать чужие эмоции, непонимание сарказма, неприязнь к прикосновениям, экстравагантные повадки и привычки, монотонная речь, а теперь ещё потенциальная «чувствительность к яркому (или, судя по нынешнему освещению, даже тусклому) свету». Нет, ну не может же?.. — Всё ещё против. Извини, — Кира заторможенно отказывает не то снова слегка поджавшему губы собеседнику, на которого не способен смотреть, не то самому себе в напрашивающемся уже некоторое время ответе. Не может так быть, вот и всё. Рюдзаки уныло глазеет на тарелку с пышными эклерами, затем — на экран. Пароль всё ещё якобы подбирается. На самом же деле, система реализует зацикленный алгоритм безостановочного ввода заведомо неверных кодов, а если попадается верная комбинация, та вносится во внутренний реестр устройства на всякий случай, и процесс запускается по новой. Таких уже набралось под сотню, однако непредусмотрительно будет не взять всё, что возможно унести. Главное не переусердствовать с оттягиванием момента. Слишком долгое внедрение уже в кратчайшие сроки начнёт вызывать оправданные подозрения, пока что находящиеся в зачатке. «Почему Лайт-куну так необходим свет сейчас? — рассуждает тоскливо Рюдзаки. Он незаинтересованно подцепляет верхний эклер, то слегка приплющивая посыпанные липкой осыпающейся на стол бисквитной крошкой бока, то послабляя нажим. Во рту затхлое, кисловатое послевкусие, от которого ноет в районе поджелудочной. — Похоже, всё же стоило вынудить его подождать до завтра, чтобы не рисковать. Осмотр нового здания штаба оказался более энергозатратным, чем по моим изначальным подсчётам, хотя и прошёл продуктивно. Так или иначе, несмотря на практически идентичное нынешнему наполнение и планировку комнат, к смене обстановки придётся привыкать. — Он чувствует удавом наползающее на плечи и шею напряжение. Слишком знакомое ощущение, приходящее всегда бестактно и в самое неподходящее время. Эклер раздражённо кусают. — Нужно подождать ещё некоторое время, а дальше спровадить Лайт-куна домой. Нельзя, чтобы он заметил... разительные перемены в моём поведении». Густой заварной крем плюхается на край кофты увесистой каплей, от возникновения которой Рюдзаки растерянно смотрит вниз, чем привлекает к себе недоумённый взгляд. — Мне нужно в уборную, — оповещает он просто, уже сползая с кресла, отчего небольшой конфуз теперь заметен. — Конечно, — Кира провожает его поворотом головы, пока дверь ванной комнаты не закрывается, а вместо неё открывается новая — к непрошенной мысли. «Чистоплотный, — сам не понимая зачем, отмечает он. — Хотя, если подумать, я никогда не видел, чтобы Рюдзаки при своих-то манерах когда-либо испачкал одежду. Это... странно. Так глубоко задумался, что позабыл о еде, которую держит?» Напоминание о пище с новой силой скручивает давно пустой желудок, потребностями которого пренебрегают хоть и непреднамеренно, но излишне долго. Кира с поверженным вздохом встаёт; дальше игнорировать организм нельзя, да и поводов нет. Точно по команде, он неуверенно останавливается рядом с чужой половиной стола, бесцельно следя за процессом подбора кода на мониторе. В голове запустение, на чьём фоне зарождающийся внутри ураган свистит всё отчётливее, становится всё неумолимее. Вздувшуюся, точно опухоль, задумку следует отсечь, а не дать разрастись, не позволить ей обрызгать гнилостной массой других, когда лопнет. Однако тогда на её месте вырастет другая. Она никогда не исчезнет — будет раз за разом набухать вновь и причинять дискомфорт. Несколько дней назад Лайт считал, — заставил себя считать, — что сможет вытерпеть приносимый ею зуд и стягивающее грудь ощущение. Стойко выдержит, убедив себя же в несуществовании оной. Теперь понимает, как ошибался. «Я лишь проверю. — Воровато оглянувшись на дверь, он подходит к компьютеру и, в нерешительности задержав палец над кнопкой повышения яркости монитора, в конце концов жмёт ту дважды. — Если Рюдзаки заметит, то ничего не произойдёт — просто сам вернёт исходное значение. Я ничем не рискую». Альтернативное развитие событий, разумеется, гложет его намного сильнее. Вернее, оно единственное, чем Лайт сейчас озабочен, хотя даже себе не способен ответить, какой исход ожидает сильнее. Что произойдёт, если изменение не заметят, и невнимательность в самом деле к чему-то приведёт? Неужели вправду придётся уповать на неверность выводов? Находясь на перепутье, Лайт поджимает губы. Практика ошибаться противоречит самой сути столь выдающегося человека, однако воплощение теории в реальность откровенно... пугает. По пути в коридор шум воды из ванной комнаты становится отчётливее — значит, кофту всё ещё пытаются очистить от крема (хотя Лайт искренне не понимает, как настолько простое дело можно выполнять дольше двух минут). Невольно стараясь ступать потише, Лайт доходит до вешалки со своим песочным тренчем у входа, из кармана которого извлекает протеиновый батончик в минималистичной упаковке фиолетового цвета с карамельными элементами. Он купил несколько, пока обходил пару-тройку сувенирных магазинчиков с услугами чеканки медалей или монет, а когда время приблизилось к назначенным пяти часам — без промедлений отправился сюда. Результаты всех без исключения визитов были откровенно скверными: продавцы всматривались в фотографию Печати бога на протягиваемом телефоне, усердно хмурились в попытке припомнить подобный заказ, после чего качали головой, в один голос отрицая поступление оного или ссылались на неважную память. Поверить во вторую отговорку одновременно сложно и до обидного легко. Не то чтобы небольшому предприятию ежедневно поручают изготовление нескольких десятков, а скорее сотен монет весьма большого размера, но и навряд ли мастера уделяют особое внимание тому, какой продукт требуется создать. Люди просто выполняют свою работу — мало ли кому и для каких целей необходимо отчеканить партию побрякушек с уникальным дизайном. Уныло вернувшись в кресло, Лайт распечатывает батончик и откусывает немного. Вкус солоновато-сладкий, но приятный: орехи, что-то вроде нуги, непосредственно протеин, а сверху — шоколад, да к тому же консистенция не сухая и рассыпчатая. Несмотря на состав, сахара здесь минимальное количество, а вот белка — очень даже прилично. Выбор именно этого варианта перекуса обоснован лишь его сытностью, а не стремлением дополнить рацион бо́льшим количеством необходимых питательных веществ. Лайт в принципе не является приверженцем правильного питания, да и никогда не видел в подобном образе жизни особого смысла, для поддержания здоровья предпочитая лишению вкусной еды спорт. Свет слева вдруг чем-то блокируется, а ухо щекочет поползновение нечто невесомого. Лайт негодующе поворачивает голову, но тут же отскакивает прочь от оказавшегося в невероятной близости лица прямо над плечом. — Какого чёрта? — с заходящимся сердцем он, вдавив бок в дальний подлокотник насколько только возможно, встревоженно оглядывает даже не шелохнувшегося Рюдзаки, который горящими, как у ребёнка, глазами таращится только на батончик. Снова ненавязчиво потянуло клубникой. — Что это? Лайт неуверенно косится на недоеденный перекус. — Батончик, — не то вопрос, не то утверждение. — Сладкий? — Рюдзаки чересчур заинтересованно прикусывает палец и улыбается. Смутно догадываясь о чужих намерениях, еду с недоверием подтягивают поближе к груди, за чем заворожëнно прослеживают, как кот за приманкой. — Если бы он был сладким, я бы его не ел. Вмиг потеряв интерес к угощению, разочарованно промычавший Рюдзаки дует губы и ретируется к креслу. Ещё более ошарашенный Лайт может только сидеть с приоткрытым ртом и бегать глазами по сторонам, будто убеждаясь в реальности случившегося. Что это было? «Он действительно опасается прикосновений или до сих пор умело отыгрывал беспокойство? Потому что избегающие любых физических контактов люди так себя точно не ведут. — Он глубоко вдыхает, затем медленно выдыхает, как если бы пытался выдавить заведомо бессмысленные рассуждения из тела без остатка. Немногим после заторможенно кусает батончик снова, но жуëт почти механически. — И зачем вообще спросил про вкус? Надеялся, что я предложу поделиться?» Озадаченный взгляд вновь опускают на почти доеденный батончик. «Его даже не смутило, что я уже откусил?» — Лайт-кун с утра пах приятнее, — задумчиво тянет Рюдзаки, а второй, подавившись от неожиданности, заходится кашлем в кулак. — Что? — сипло переспрашивают со слезами на глазах, когда спазмы прошли. — Ты не наносил духи с утра, — подмечает тот, после чего в паранойной манере по непонятной причине недовольно оглядывается то на светодиод слева на потолке, то на другие, правее. Разворачивая кресло, Лайт хмурится на внезапную неусидчивость визави. Рюдзаки трёт ребрами ладоней глаза и бурчит что-то отдалённо схожее с «...всегда так ярко?». «Он... действительно заметил это настолько быстро?» Старательно вытравливая из голоса напряжение, Лайт подтверждает: — Ну, да, я нанёс их перед тем, как поехать сюда. — А затем, силясь не прыснуть от внезапного смеха, улыбается неверяще: — Тебе что, не нравятся мои предпочтения в парфюме? — Мне вообще не нравится парфюм, — Рюдзаки, угрюмо нахохлившись, скребёт лоб. — Слишком сильные ароматы, это отвлекает и раздражает. — Брось, мои духи не «тяжёлые», — отмахивается Лайт и как бы невзначай дополняет перед очередным укусом: — Я же не критикую твой выбор, очевидно, женской туалетной воды. — О чём ты? — в замешательстве глядят на него. Тот пожимает плечами и неторопливо пережёвывает. Нормы приличия — в первую очередь, поэтому говорить с набитым ртом нельзя (хотя собеседник позволял себе подобное сотню раз, так что едва ли осудит). — Я не первый раз слышу, как от тебя пахнет клубникой, — уголок губ Лайта ползёт вверх, а глаза ехидно прищуриваются, отчего черты точёного лица теперь походят на лисьи. — Даже когда ты вернулся в номер не до конца просохшим, сложно было не почувствовать. Сейчас тоже. От напоминания о той ситуации, о том дне, когда чёртово тело подвело перед всеми, заставило позорно сбежать, Рюдзаки почти неуловимо мрачнеет. Рёбра проволокой стягивает обида, исступлённая злость на тогдашнюю слабину и малодушие перед уже наступающей на пятки нынешней, отвадить от себя которую не помогли даже излишние минуты одиночества в ванной комнате. А после возвращения будто стало ещё хуже. Бесполезно пытаться свести её на нет, ведь неважно, как часто уединяешься в самом дальнем тёмном уголке без лишнего шума, чтобы перевести дыхание. Эффект всё равно накопительный. И пока чан не переполнится, а вода не побежит через край, тот не опустеет ни на грамм. Однако можно ненадолго накрыть его крышкой. Во рту становится так противно и горчит от досады, что даже глотать отвратительно, поэтому Рюдзаки с непроницаемым лицом старается заесть вкус эклером. Немного получается. — К твоему сведению, — бурчит он не совсем внятно, — я не пользуюсь ничем из парфюмерии. Это просто мой шампунь. И делить средства гигиены по половой принадлежности очень глупо, Лайт-кун. — Да, хорошо, — тот смешливо фыркает и качает головой, выбрасывая фантик в мусорное ведро под столом. Вид L, со всей серьёзностью отстаивающего право пользоваться уходовыми продуктами со сладким ароматом, откровенно забавное зрелище, никак не коррелирующее с обычно демонстрируемой холодной расчётливостью и полной неприступностью. Но знать об этом самому L явно не стоит — у Лайта нет ни малейшего желания сталкиваться с гневом настолько отрешённого от эмоциональных колебаний человека. — И кстати, — продолжают чуть громче, словно подтрунивая, — вчера ты использовал одни из моих гелей для душа и шампуней, а они все имеют приятный сладкий аромат. Поумерив озорство, Лайт принимается задумчиво рассматривать закинутое одно на другое колено, чтобы воссоздать в памяти, какой вообще пузырёк и с какой отдушкой схватил. Тогда сосредоточенность фиксировалась исключительно на разработке плана по нейтрализации культа, однако не заметить настолько простую деталь ощущается слишком глупо. Напрашивающийся вопрос о том, как, в таком случае, от него пахло с утра, не позволяет задать здравый смысл и чувство собственного достоинства, а потому на замену приходит другой, более значимый: — Рюдзаки... Ты что, серьёзно слушаешь мой запах? — Лайт чуть наклоняет голову от любопытства. — Или у тебя просто настолько чувствительное обоняние? — Ни то, ни другое, — тот ставит на башенку ещё один кусочек сахара, замирая в момент её покачивания. — Но, полагаю, у всех есть приятные для восприятия ароматы и неприятные. Твои духи относятся ко второму. — Хорошо-хорошо, — недовольно закатив глаза, юноша отмахивается ладонью, мол: «Хватит уже». — Я понимаю, для чего нужен парфюм, — игнорирует и беззвучные намёки, и теперь уже кислое выражение лица Рюдзаки, не без причины так усердно продолжающий говорить и возводить свою постройку. Нужно держать мозг занятым, нельзя прекращать думать и затихать, ведь тогда светочувствительность снова выйдет на первый план. — Рецепторы человека, как и у животных, выполняют функции, делающее выживание особи возможным. Главным образом это относится к способности чуять пищу и, соответственно, воспринимать её на вкус для определения качества. Примерно девяносто процентов людей окажутся заведомо положительно расположены к тому, чей аромат они расценят как «приятный». — Рюдзаки, — со вздохом предупреждает назревающее обвинение в «законной» манипуляции чужим восприятием Лайт, — я просто привык использовать парфюм вне зависимости от того, куда направляюсь. К тебе или другим это никакого отношения не имеет. — У тебя в любом случае не удалось бы изменить моё мнение о тебе, Лайт-кун. Запах неприятный. — Эй, у меня ведь не один парфюм, — подшучивает Лайт, подпирая кулаком щёку. — Может, однажды возьмёшь свои слова обратно. — Сомневаюсь, — флегматично хмыкает Рюдзаки. — Никогда не нравились мужские ароматы. По мне, намного комфортнее общаться с человеком, чьё поведение и слова ты можешь оценивать трезво, а не под влиянием внешних факторов. Немного рассеянный, он замолкает и возвращает ладони на колени, никак не способный взять в толк, что за незваная грусть принялась дёргать за горло. Внутри становится так пусто и зябко, как на пустыре поздней осенью, когда от ветра столбенеют мышцы, а во влажной земле вязнут ноги и покрывается хрустящей изморозью одежда. Бездумные, но искренние, без прикрас слова срываются сами: — Ты тоже можешь быть интересен и без лишних внешних факторов, Лайт-кун. Как в замедленной съёмке чужие ошарашенные глаза округляются до предела, отчего слизистая сразу пересыхает, а в уголках начинает жечь перцем. Обрушившаяся тишина заворачивает в себя посторонние звуки до единого, и в ушах нарастает высокочастотный писк. Однако сознание, точно при оглушении взрывом, опустело настолько, что не противится, — даже не замечает дискомфорта. Лайт чувствует выступившую на виске испарину; расстояние меж креслами нагрелось за пару ударов сердца о грудную клетку, кутая плотным, удушливым жаром, при взгляде через который стена идёт рябью, уезжает всё дальше, создавая иллюзию коридора позади скрюченного силуэта. Что он только что сказал?.. Что он... «Ложь. — Кира в бешенстве сжимает подлокотник до немения пальцев, как по струне напрягаясь до предела, лишь бы не дать заметить, как на самом деле колотит тело. От нехватки пространства и воздуха иссякает возможность проронить хоть слово, какие неподъёмными сотнями придавили язык. Губы поджимаются, чуть обнажая стиснутые в ярости зубы, а у обострившегося угла челюсти вздувается венка. — Лживый ублюдок... Говоришь только то, что до́лжно. То, что считается верным для каждого, к кому ни обратись с такими словами. Думаешь, я такой идиот, что куплюсь на эту жалкую, никчёмную попытку? Такого ты обо мне мнения, L? Надеешься таким образом реабилитировать свой план по сближению со мной — с помощью лицемерия? — Нестерпимая, разъедающая слизистую обида взлетает по пищеводу и застревает склизким комом прямо у надгортанника — ни вдохнуть, ни проглотить. — Не делай вид, что знаешь меня, что знаешь, как мне лучше! Просто заткнись». — Спасибо... — цедит тихо Кира, прежде чем снова вынудить себя уткнуться в монитор во избежание чего угодно с любой стороны — своей или по-прежнему рассматривающего колени Рюдзаки. «Ты вообще ни черта не понимаешь. Тебе и не дано понять». Ноющая боль в правом запястье только сейчас регистрируется раскалённым добела разумом, призывая скосить на подлокотник взгляд. Ногти соскочили с пластика, привычно вонзившись во внутреннюю сторону ладони. Глубоко. Охваченные спазмом пальцы разжимают с крепко закушенной щекой. Область вокруг белёсых лунок печёт, а иногда накатывает холод. Благо, кровь так и не прыснула наружу. «Не приписывай себе знания, какими не обладаешь, L, — Кира ритмично сжимает-разжимает непослушные пальцы, чтобы поскорее вернуть им полную работоспособность. — Твои потуги забавны, но не более. Наше вынужденное сотрудничество не даёт тебе никаких преимуществ в нашей борьбе. Решил быть моим другом и заявлять нечто настолько абсурдное таким тоном, будто из жалости обучаешь азам чтения несмышлёного ребёнка? Что ж, — губы дрожат от потуг сдержать колющую их ухмылку, — если ты осмелился возомнить, что изучил меня полностью и уверен, что можешь мной управлять, значит, и я в долгу не останусь. — Он аккуратно подглядывает, как Рюдзаки отчего-то дёргает головой, напоминая отряхивающуюся от особо цепкой капли воды собаку. — Но в отличие от тебя, я сумею добраться до правды. И когда доберусь...» — Получилось, Лайт-кун. — Что? — Кира смаргивает оцепенение. Тёмное окаймление по периферии осыпается песком, возвращая миру прежнюю чёткость, а номеру — изначальный размер. — Удалось подобрать код, — повторяет скрывшийся за волосами Рюдзаки с каким-то... надломом в голосе? — Хорошо, — чуя неладное, первый присматривается к бледному профилю получше. — Входи тогда. Одно нажатие кнопки, чтобы открыть вычурный интерфейс Прилавка, и одна секунда, чтобы Рюдзаки зажмурился до пёстрых мошек и рывком вжался в спинку кресла, как после удара высоковольтным током. — В чём дело? — лишь частично негодует приподнявший брови Кира, жадно впитывая вид искажённого натугой и сокрытой тенью от волос лица, уткнувшегося в ограждающее шею плечо, края болезненного оскала, стиснувших ноги до дрожи ладоней. Нужно услышать это от L. Догадки, домыслы, предположения — всё это ничто в сравнении с чётким объяснением, ответом, который положит конец бессмысленным сценариям, какие лишь подгоняются под реальность, но гарантированно таковой не являются. — Рюдзаки? — Ни в чём, — твёрдый голос не оставляет места дальнейшим расспросам, а чтобы не дать и повода на новые сомнения, Рюдзаки заставляет себя принять изначальное положение. На миг Кире кажется, что перед щёлканьем кнопок слышит скрип тугих кукольных суставов — настолько неестественны и лишены пластичности чужие телодвижения. — Ты можешь идти, Лайт-кун. — О, если не возражаешь, я останусь, — убеждает тот мягко и, покачивая ногой, умилённо следит за нешелохнувшимся собеседником. — В конце концов, с моими объяснениями что, где да как разобраться в сайте удастся намного быстрее, не считаешь? Ты же не был в Прилавке раньше, не так ли? «Чёрт... — от бессильной злости L покрепче стискивает пальцами ног край кресла. — Если скажу, что уже посещал и сайт, и Прилавок, рискую обнулить весь прогресс наших взаимоотношений. Буду настаивать на уходе — Лайт-кун начнёт что-то подозревать и тем более решит остаться. Что же делать?..» — Он затравленно взирает на экран. Пёстрые надписи на главном баннере, мерцающие блёстки на символах раздела меню, пиксельные анимированные иконки напротив чьих-то имён, а окончательно заклеймить данное оформление «ужасом для эпилептика» позволяют падающие над разделами не то снежинки, не то звëзды. И всё это — на чёрном фоне с вкраплениями надписей кислотной фуксией. По глазам бьёт так, что гулко отдаётся в затылке, где наконец зарождается мигрень. Промаргивание не помогает. Нужно... «Нет, — челюсти решительно стискивают до боли в дëснах. — Я ещё могу потерпеть. Ещё не критично. Справлюсь». — Слушаю, Лайт-кун, — выдавливает на вздохе Рюдзаки. — Отлично, — расплывается в плотоядной улыбке Кира и, ещё недолго препарируя собеседника взглядом, лишь теперь обращается к чужому монитору. — Справа вверху указан твой профиль — имя участника, под каким ты сейчас зашёл... Рюдзаки не слушает — только дышит. Нужно не сбиваться с ритма, но выходит паршиво, и чем дальше, тем хуже. Стол, клавиатура, вцепившиеся в колени ладони размываются, тускнеют, словно голову обматывают пищевой плёнкой слой за слоем. А непереводимые более объяснения всё продолжают сотрясать уплотнившийся воздух, звуча глухо, будто через толстое стекло. Рюдзаки чувствует, как от его «Я» остаётся одна лишь натянутая поверх застывающего воска кожа — внутри по́ло. Вязкие капли закупоривают уши, заливают носоглотку. Сглатывание слюны, как при перепадах давления, не помогает — только голова распухает сильнее, будто в шарик вдувают новый залп воздуха. Однако эффект прямо противоположный становлению невесомым: к похолодевшему лбу будто гирю прикрепили. Сколько прошло секунд? Минут? Прошло ли? Хочется оттянуть ворот прилипшей к спине кофты. Душно. Как же душно. —... раздел «Приобретено» и второй... Хватит. Хватит, хватит. Слишком... Всего слишком... Гортанное мычание обрывает Киру на полуслове. С приоткрытым ртом он негодующе таращится, как зажмурившийся Рюдзаки, чьё тело вопит о запредельном напряжении, раскачивается на пару сантиметров вперёд-назад. Движения резкие, напористые, напоминают Лайту о днях на детской площадке, когда была его очередь сесть на качели, а товарищ по играм с энтузиазмом толкал его в спину для увеличения амплитуды и более лёгкого набора скорости. Во внутренности вонзается иррациональный страх, его гниль растекается ртутью по жилам. Ненормально. Это ненормально. — Ты... что-то напеваешь? — осторожно пробует Кира, тихо подаваясь вперёд. Мало ли вспугнёт. — Нет, — отвечает Рюдзаки сдавленно, не громче шёпота. Он с трудом слышит, что говорит, а смысл вопроса приходится угадывать. — Это... помогает. Сосредоточиться. — Как... конструирование башен из сахара? — В том числе. Кира задумчиво обхватывает подбородок. Что-то грядёт. И пока есть возможность, пока L буквально гудит, как линии электропередач, но не взрывается искрами, отступать нельзя. — Зачем на самом деле была проверка на полиграфе? Рюдзаки мимолётно облизывает пересохшие губы, вдавливая дрожащие ладони в колени. Не закрывать уши, не сметь закрывать уши. Нужно только, чтобы другой замолчал, станет легче, если замолчит. — Я ведь... объяснял. Для остальных. «Если он пока в состоянии отвечать, значит — в порядке, — Кира зорко отмечает любые изменения в чужом поведении, хотя не имеет ни малейшего представления, что делать, если всё выйдет из-под контроля. — В противном случае ушёл бы или выгнал меня. Творящееся с ним не смертельно, если это вообще не очередная его особенность». — Ты мог не проводить её буквально, а просто сообщить о результате, — спокойно резюмирует он. — Выходит, дело в другом. Рюдзаки рвано выдыхает сквозь зубы, чувствуя, как крошится, тает и растекается, а затем снова собирается обратно. Онемевший язык становится поролоновой губкой, впитывает слова и вызывает желание прокусить, в висках пульсирует от сжатых челюстей, кресло скрипит, чёртовы надписи на экране мелькают, и всё поправимо, только... — Рюдзаки? — Хватит. — Зачем был нужен полиграф? — не отступает Кира. — Мне нужно было... понять, кто ты, — шепчут сдавленно, вновь срываясь на мычание. — И кто же? — Кира выжидающе поднимает брови. — Нарцисс. Но... целью было установить... наличие антисоциального расстройства личности. Кира ощетинивается, теперь опустив подбородок и уставившись с такой расчётливой враждебностью, с какой мангуст ждёт броска змеи. — А кто тогда ты? Продолжая мычать, Рюдзаки вжимает голову в плечи и дёргает ею, словно пытается отказаться от ответа. Сохранять бесстрастность становится до невообразимого тяжело. С другой стороны этот канат власти над ситуацией тянут сильнее, с опорой под ногами и ясностью мышления. Не совладать. — Не делюсь... столь личными подробностями... — Но мы же друзья, — заботливо воркует Кира, чья улыбка не достигает глаз. Рюдзаки лишь закрывает глаза, продолжая мотать головой. Возможно, он даже не услышал сказанного. «Пусть молчит, — хмыкает про себя Кира. — Главное, чтобы узнал о наличии у меня подозрений, а уж дальше он сам может ненароком помочь содрать с него шкуру». — Впрочем, как скажешь, — он миролюбиво поднимает ладони, прежде чем взять давно остывший кофе. — Не стану давить. При звуке глотка крышка наконец падает с чана. Едва не упав, Рюдзаки вскакивает на нетвёрдые ноги и, нечаянно смахнув со стола блюдце и развалив башенку из застучавшего по столу рафинада, бросается в спальню. — Эй, подожди! — Кира моментально вскакивает следом, оставляя кресло крутиться от силы рывка. — Рюдзаки! Дверью хлопают прямо по носу, за какой с тихим вскриком тут же хватаются, ловя оранжевые круги перед глазами. Он обескураженно смотрит на ладонь. Кровотечения нет, уже хорошо. — Рюдзаки! — Кира нетерпеливо дёргает за ручку. — Рюдзаки, открой дверь! «Не поддаётся, чёрт!» — рык вибрирует в груди. — Слышишь меня? Открой! «Я должен сам всё увидеть. Я должен это увидеть!» Стоя у собственной кровати, Рюдзаки, зажмурившись, зажимает уши так, что ногти впиваются в скальп. «Не уйдёт, он не уйдёт...» — Я не уйду, пока не!.. Замок щёлкает, дверь распахивается, и Кира сразу врывается в погружённую в полумрак комнату, чуть не столкнувшись с поспешно засеменившим обратно Рюдзаки. — Не шуми. Сиплый, сорванный голос содрогает Киру ещё до того, как чужие очертания в полумраке обретут чёткость. Ссутулившись, почти как от удара в солнечное сплетение, Рюдзаки стоит боком к своей постели и надсадно, рвано дышит разинутым ртом, а в его впервые влажных, стеклянных глазах отражается молочный свет вечера из панорамного окна в другом конце спальни. Всклокоченный и загнанный, он мёртвой хваткой сжимает себя в объятиях. Ищет хоть какую-то опору для тела, которое сейчас походит на иссохший, надломленный ветром тростник. «Не может быть... — Кира не смеет даже моргнуть. — Только посмотрите на это». Он не знает, что чувствовать. Оторопь, страх, смущение, разочарование, злость сменяют друг друга с безумной скоростью. Голова начинает кружиться, будто кровь схлынула перед обмороком. Так вот, какой настоящий L? Вот что кроется за апатичным голосом, нечеловеческой отрешённостью, рациональностью и пронзительным взглядом? Кира чувствует, как низ живота мучительно тянет от возбуждения. Видит его. Наконец он видит его. Ему удалось счистить загрубелую кожуру, явив покрытую тонкой, просвечивающейся кожицей нежную мякоть. Та брызнет соком, стоит лишь докоснуться, и Кира солжёт, если хотя бы подумает, что, лишись L сейчас всей своей безразмерной одежды, то станет более обнажённым. Однако он явно перестарался. — Рюдзаки... — Лайт пробует аккуратно приблизиться, но его не замечают, не шевелятся, не понимают. — Не шуми... — вторят на грани слышимости. Тот едва кивает, подступая на расстояние протянутой руки и нерешительно замирая, пока в голове клубится густая, как мазут, сумятица. «Что мне делать? Что в такой ситуации вообще нужно делать?..» Неловкость, навязчивый стыд за себя ли или за становление свидетелем (и провокатором) настолько трогательной беззащитности пробирают Лайта до костей. Такой силы срыв спровоцировало лишь изменение яркости экрана? Вот так просто? Можно ли это списать на очевидные проблемы со сном и нервное перевозбуждение? Или же... «Я прикасался к нему утром, — шустро перебирают в памяти. — Сам Рюдзаки куда-то уезжал. То есть — менял привычную обстановку. Яркий источник света его беспокоил ещё до увеличения яркости монитора. Скорее всего, мой голос тоже влиял, поэтому он до сих пор пытается заглушить слова мычанием. — Лайт сконфуженно поджимает губы. — В тот день, когда Рюдзаки вернулся в номер как из-под дождя, в университете произошла стычка с теми студентами, а уже здесь, по всей видимости, не сдержался Аидзава... Как ни посмотри, совпадения очевидны». Он хотел было снова позвать второго по имени, но вовремя вспоминает просьбу молчать. Тусклый свет неровными клочками облепляет правую сторону Рюдзаки до пояса, и только сейчас удаётся заметить, как лицо слегка отворачивают в сторону обступившей угол с кроватью тени. Лайт оборачивается на раскрытые шторы. Слишком далеко идти, к тому же, лишние движения и клёкот металлических колец по гардине — явно не то, что попадает под правило «не шуметь». Но свет явно не помогает другому вернуть самообладание. Небольшой шаг вбок, после чего Лайт немного расправляет плечи, чтобы получше загородить с натугой выдохнувшего Рюдзаки от заходящего солнца. Внутри всё скукоживается от осознания, что даже с такой не то чтобы крупной комплекцией ему удаётся полностью сокрыть другого в тени. Рюдзаки и прежде находился ниже уровня глаз Лайта, но сейчас то ли извечно согнутые колени подкашиваются, не выдерживая сковавший тело и разум стресс, то ли из-за скудного освещения и интимной обстановки восприятие искажает реальность, отчего Рюдзаки кажется откровенно тщедушным. Толкни — рассыплется. «Жалкий, — приговор сотрясает барабанные перепонки, от боли горло сводит приступ тошноты. — Какой ты жалкий. Убожество». Рука непроизвольно тянется к закрученному вперёд, словно для защиты шеи, плечу. За секунды до прикосновения Рюдзаки молниеносно вцепляется в оба своих плеча руками крест-накрест и издаёт звук между предупреждающим гудением и кряхтением. Здесь не трогать, не смей. В смятении поджав пальцы, Лайт стоит со всё ещё протянутой рукой. За навесом разметавшихся во все стороны волос видна только нижняя часть лица с блестящими от слюны губами, с которых срываются тихие хрипы. Нервно сглотнув, он навостряет слух. Никаких всхлипов — лишь прерывистая одышка как тогда, после упоминания Вторым Кирой о шинигами. И каждый новый щемит грудь сильнее предыдущего. — Всё хорошо, — едва слышно шепчет Лайт для них обоих. Лишь костяшками указательного пальца он робко, почти невесомо проводит по тыльной стороне дрогнувшей от моментально усилившейся скованности ладони. Изящные пальцы впиваются в острые лопатки наверняка до отметин на тонкой коже. Рюдзаки не отскакивает, не протестует, вообще никак не реагирует, а потому Лайт продолжает попытку утешить. Гладит медленно, бережно. Доводит до выступающей косточки и возвращается обратно. Чувствует твёрдость выступающих струн-сухожилий, различает тёмно-синие, будто при морозе, венки, гладкость прохладной и упругой кожи, завораживающей своей сияющей в полумраке бледностью. Живой. Настолько трогательно живой, что даже в глазах щиплет. Чутко следя за любыми проявлениями возражений, он продолжает успокаивающие своей плавностью поглаживания уже костяшками двух пальцев, тогда как чужая грудь вздымается всё медленнее, а воздух выпускают всё тише. В какой-то момент Рюдзаки дёргано уклоняется от прикосновения, что моментально возрождает в другом вину. — Уйди, — не глядя настаивают по-прежнему стёртым, но уже твёрдым голосом. — Пожалуйста. Снедаемый бессилием, Лайт ещё несколько секунд смотрит на Рюдзаки извиняющимся взглядом, словно надеется, что тот передумает, или что хоть под конец повезёт встретиться глазами, где уж точно удастся прочесть злость, обиду, боль, что угодно. Что угодно лучше полной отстранённости. Но ничего не происходит. Ни в момент отступления сначала на шаг, потом на два назад. Ни когда дверь приоткрывается, впуская косую полоску света на пол комнаты. Ни когда ту за собой закрывают с тихим щелчком. Что делать теперь Лайт, застыв с зажатой ручкой, не представляет. Ноги приросли к ковролину, а мысль уйти приравнивается к трусливому бегству от ответственности. Однако ему правда страшно. Засвидетельствованное в памяти откровение, выбитое на свет так грубо и жестоко, действительно не принесло никакого облегчения. «Не ошибся, — невнятно думается Лайту. — Значит, я не ошибся». Идея удариться лбом о дверь ощущается весьма верной. Вот бы обменять уже встроившееся знание на то грызущее нервы неведение, какое, по иронии судьбы, тяготило несравнимо меньше, и уж точно не отравляло кровь отчаянием. «Какой же ты отвратительно жалкий». На входе в коридор Лайт поворачивает голову к двум брошенным компьютерам. Кресла растолканы по сторонам, одинокий стол усыпан бисквитными крошками с опрокинутого на ковролин блюдца, кубики сахара разбросало недалеко друг от друга, а пустая чашка из-под чая сумела буквально не попасть под руку. Без отголосков брезгливости Лайт, будто в наваждении, старается привести всё в исходный вид: возвращает на место посуду, смахивает со стола в ладонь крошки, которые затем выбрасывает в мусорное ведро, собирает рафинад и невесть зачем выкладывает его ровной линией перед клавиатурой. Он не спрашивает у себя причину хоть одного из этих действий. Это неважно, да и ответ знать не хочется. Однако так будет правильно. Палец ненадолго зависает над кнопкой регулировки яркости, и Лайт поджимает губы, возвращая ползунок в прежнее положение. Напоследок он слишком запоздало щёлкает выключателем, погружая рабочую зону в безмолвный сумрак, ещё раз наивно бросает взгляд на закрытую спальню, откуда больше не доносится ни звука, после чего с грузом на сердце одевается и без лишнего шума покидает номер. Встреться по пути Ватари, он бы не заметил — впервые за долгое время гордо вздёрнутый подбородок и величественная осанка становятся чужеродны для тела, а опустевшие от блеска глаза могут смотреть лишь на мысы обуви, не замечая ничего вокруг.

━━━━━━━━━━━

Лайт не помнит, как добредает по уже менее беспокойным ночным улочкам до дома — ноги по привычке несут по знакомому маршруту, пролегающему через переулок с небольшими магазинчиками, несколькими срезами меж ними и всегда тихой улочке прямо до калитки. Шум проезжающих автомобилей или звонки велосипедистов на мгновения заглушают доносящийся отовсюду перестук каблуков, весёлые разговоры в компании или тихие — по телефону; на пешеходных переходах со стороны офисных центров возвращающиеся с работы мужчины в костюмах под пальто и дипломатами в руках, на чьих усталых лицах залегают чёрные тени. Они, не сговариваясь, попеременно сверяют время по наручным часам в надежде, что время пойдёт быстрее, а при переходе на другую сторону смешиваются с молодыми парнями, девушками и женщинами, нарядными и громкими, воодушевлённо спешащими провести романтический вечер в кафе или остатки выходного в караоке или аркадных залах. Город не подпускает к себе темноту: искусственно-белый свет фонарей и из покрытых конденсатом витрин магазинов комбини без проплешин растекается по тёмному из-за сырости асфальту, от которого разит душным жаром и едва прорезающейся благодаря прохладе свежести. До наступления утра температура ещё опустится, а завтра возможен дождь, до наступления сезона которого ещё рано. Почти половина десятого, однако при подходе к почтовому ящику Лайт замечает, что все окна зашторены, нигде не горит свет. Отряхнув руку от влаги с металла калитки, он бесшумно входит в дом и старается не греметь ключами, когда закрывает входную дверь. Пробуждение сестры или мамы чревато неизбежным разговором, на который у него нет сил и уж тем более — желания. Когда оборачивается к вешалке с целью снять оказавшийся не по погоде тренч, Лайт удивлённо замирает, натыкаясь на фигуру отца в полумраке у входа в ванную. Судя по домашней одежде и расслабленной позе, вернулся он не так давно и уже направлялся наверх после душа, чтобы отдохнуть, как чужой приход застал его врасплох. — Папа? — Лайт растерянно сводит брови. — С возвращением. — И тебя, полагаю, — вздыхает тяжко Соитиро и слишком знакомым второму образом, подлезши пальцами под очки, потирает глаза. — Где ты был? Тон обманчиво равнодушный, почти скучающий, однако засевшее в воздухе недовольство настолько ощутимо, что можно ощупать и сжать, как натянутый до предела резиновый трос. Расстояние между ними приличное, метра три, и сокращать дистанцию первым мужчина явно не собирается. Его настрой очевиден: никто не пойдёт спать, пока откладываемый уже второй день разговор (точнее, отчитывание) не произойдёт. Однако сегодня, прямо сейчас — самое неудачное для этого время. — Встречался с друзьями в кафе, — лжёт после небольшой паузы Лайт, наконец вешая тренч на крючок. Соитиро понимающе мычит. — Как твоя учёба? — он скрещивает руки и немного облокачивается о стену. — Всё в порядке, не беспокойся. — Но я беспокоюсь, — настаивает Соитиро, который смеряет суровым взглядом безропотно подошедшего к нему сына. Он понижает голос до громкого шёпота, чтобы не разбудить остальных домочадцев, и говорит уже более мягко: — Лайт, последнее время ты всё чаще пренебрегаешь своими прямыми обязанностями, а именно — учёбой. Тебе следует понимать, что это может привести к серьёзным последствиям. Ты должен... — небрежное пожатие плечами, — жить полноценную жизнь, проводить время с однокурсниками, а не жертвовать досугом ради расследования. Ты буквально ночевал там. — Только потому что от отеля ближе добираться до университета, — объясняет сдержанно Лайт, вопреки засевшей во внутренностях тоске неизвестной природы. Хочется поскорее закончить это унижение, чтобы остаться в тишине. — Я понимаю твоё беспокойство, но я теперь официально в команде. У нас общая цель. — В последний раз мне едва не показалось иначе. «А, ну наконец-то», — невесело хмыкает про себя Кира, а для вида якобы пристыженно опускает голову и глаза. — Лайт, — строго продолжает Соитиро с наморщенным лбом, — ты не смеешь так разговаривать с теми, кто старше тебя. Разве так мы тебя воспитывали? И чтоб больше я не слышал, как ты рассуждаешь от лица Киры. Сколько раз мне повторять? — Я только сообщил факт, с которым также согласен Рюдзаки. — Чужое прозвище взрывается горечью во рту, отчего Лайт невольно поджимает губы, на миг снова увидев впервые перекорёженное эмоциями лицо и лихорадочный блеск глаз. — Ты не должен говорить нечто подобное, ясно? — понемногу теряет терпение Соитиро, чеканя каждое слово и нависая над вновь стушевавшимся сыном. — От этой правды никому не легче. — Он снова вздыхает, чтобы успокоиться, и, зажмурившись, потирает лоб. — Больше не ночуй там, а приходи домой, как положено. Твоей матери с сестрой и так тяжело из-за моего вечного отсутствия, и ты должен им помогать, а не заниматься невесть чем и невесть где. Поймёшь, когда у самого появится семья. Но пока ты всё ещё подросток и должен учиться, а не разгребать весь этот ужас со стариками вроде меня. Лайт снова не может промолчать. — Рюдзаки, по виду, мой ровесник, но уже достиг того, о чём подавляющее большинство боится помыслить. — Он сглатывает вязкую от лёгкой зависти слюну и поднимает полный твёрдой решимости взгляд. — Я справлюсь. — Ты уже не справляешься! — шикнув, отсекает рукой сказанное Соитиро, отчего Лайт оторопело моргает. — Сатико сегодня услышала странный звук из твоей комнаты. Подумала, что ты не закрыл балкон, так как выбегал из дома второпях, и в дом залетела птица. Она нашла на столе лист с заданиями, нетронутый. — Мама входила в мою комнату? — возмущённо вспыхивает тот, сжимая кулаки. — Я же просил так не делать. — Лайт, — мужчина устало качает головой, — там нет ничего, что стоило бы так тщательно скрывать. Тебе восемнадцать лет, поверь, я в состоянии представить, какого характера вещи могут у тебя храниться. «Он что, знает про те журналы? — Лайт в ужасе округляет глаза. — L... L следил за мной через камеры вместе с моим отцом?» — Я не... — он в замешательстве отшатывается назад. — Не понимаю, о чём ты. Просто не нужно рыться в моих вещах, мне уже не пять лет, папа! — А ведёшь себя по-прежнему безответственно! — перекрикивает мужчина чужой шёпот своим. — Когда ты собрался делать этот тест, сейчас ночью? — Это вопросы к будущему опросу, — в отчаянии защищается Лайт. — Следующий семинар ещё не скоро, необязательно... — Меня это не волнует! — перебивает его Соитиро громче дозволенного и тут же обеспокоенно смотрит наверх, прислушиваясь. Торопливых шагов нет, встревоженных голосов тоже — никто не проснулся. Успокоенный этим, он сдвигает брови ближе к переносице, возвращая взгляд на с трудом сдерживающего раздражение и обиду сына, после чего отбивает зубами: — Сначала учёба, потом всё остальное, тебе ясно? Если замечу, что твоя успеваемость в университете падает, ноги твоей в отеле больше не будет, и мне всё равно, что скажет Рюдзаки. Ещё недолго Лайт ищет хоть намёк на сомнения в сокрытых чёрными тенями глазах, холодных, как сталь, но тщетно. В конце концов он поверженно опускает собственные и сжимает челюсти, с усилием проглатывая ненавистное, несправедливое условие, от какого голодный желудок начинает прожигать неистовая злоба. На момент обучения в школе родители вправе узнавать об успехах ребëнка в любой момент, да и заботливые учителя обязаны уведомить, если их начинают тревожить оценки ученика. В университетах же, где личная информация студентов строго конфиденциальна в первую очередь для воспитания в них самостоятельности, ни у кого, кроме самого обучающегося, нет права следить за его успеваемостью, тем более через третьих лиц, — для этого необходимо подписать согласие на предоставление в конце семестра соответствующего табеля родителям. Пока что Лайт ничего не подписывал, сам не знает почему — уверенность в наличии там исключительно высшего балла не ослабевает ни на секунду, да и пихнуть в руки матери своё очередное достижение по приходе домой, только чтобы услышать пресловутое: «Ты как всегда молодец, сынок», не кажется унизительным. Унизительным кажется неизбежность этого события, ведь отчитываться придётся, а данный разговор лишь то подтверждает. Инстинктивный порыв воспротивиться грызёт рёбра, толкает резкие слова к корню языка, но им не суждено быть озвученными. И оттого обидно вдвойне. А противно от себя — ещё больше, хотя, казалось бы, куда ещё? — Надеюсь, ты меня понял, — произносит сурово Соитиро, на что Лайт едва не отворачивает понуренную голову. Он продолжает, пальцем «ставя точку» после каждого слова, точно на печатной машинке: — И чтоб я больше не слышал пустых отговорок, почему у тебя что-то не получилось на этот раз. Делаешь то, что должен, так, как должен, вне зависимости от обстоятельств. Если не справляешься, значит, плохо пытаешься. Никто не будет слушать, насколько тебе тяжело, — важен результат, и пока что ты до сих пор даёшь себе поблажки, прикрываясь другими. Рюдзаки и полиция и без тебя справятся, а вот ты рискуешь своим будущим ради игр в детектива. Тебе ещё рано, как ты не поймёшь? — Считаешь моё участие в расследовании бесполезным? — больше утверждает, нежели уточняет Лайт безжизненно. Соитиро со вздохом щиплет переносицу. — Считаю, что свой потенциал и энергию ты направляешь не в то русло. У тебя и без расследования есть, какие проблемы решать, но они тобой упорно игнорируются, и я до сих пор не понимаю почему. Ты будто специально не стараешься и не доводишь всё до конца, распыляясь на какие-то абсолютно не стоящие того вещи. Давай-ка прекращай и возьмись за ум, сынок, — едва ли дружелюбно он хлопает по плечу ещё больше напрягшегося от того Лайта. — Не разочаровывай меня ещё сильнее. Более не заинтересованный в разговоре, Соитиро проходит мимо оставшегося без движения сына к лестнице, чтобы наконец удалиться в спальню. Звенящая тишина заползает в тускло освещённый луной коридор, дощатый пол и стены которого серебрятся луной через тонкие шторы, а вокруг витает немного пыли. Глаза Лайта печёт, в носу отвратительно свербит. Он не смеет поднять голову — внутри будто хрустит стекло, чьи осколки пробьют череп при попытке выпрямиться. Уши закладывает от наматывающихся одна за другой мыслей, каждая гаже предыдущей, навязчивее, настойчивее, правдивее. Всё лезут и лезут, как черви в гнилое. Подвёл, подвёл... Снова не оправдал ожидания, совершил глупость, хотя подозревал исход... Не достоин. Слабак. Отец прав, ты полное разочарование даже для само́го... Лайт со всей силы бьёт по двери ванной справа от себя и дышит теперь судорожно, стараясь не издавать ни звука и устоять на ногах. Ладонь прошивает тупая боль, слишком далёкая, чтобы быть важной или хотя бы заметной. Ему хочется встать под ледяной душ, разодрать пылающую от стыда и тошнотворного презрения кожу, чтобы избавиться от себя, стереть, смыть, наконец, окончательно в водосток. Может, так будет лучше? Омерзительно. Всё, что сегодня произошло, омерзительно настолько, что голод утоляется самостоятельно, обгладывая мелко затрясшееся тело изнутри. Заслуженно — ни единой потуги сопротивления. Если б мог, Лайт бы самолично скормил ему себя по кусочкам, которые сам бы и отдирал, но силы позорно схлынули из тела, оставив лишь щемящую грудину агонию. И самое мерзкое заключается в до сих пор трезвом мышлении, которое не позволяет развиться наивной надежде, якобы завтрашним днём станет лучше, а всё вернётся в прежнее состояние. Ни черта не вернётся, как бы Лайт втайне не уповал на такой исход. Слабак, который даже собственное отношение к ситуации изменить не способен, как бы того ни желал. Отец прав, прав во всём, и признание этого бередит только подавший намёк на рассасывание нарыв до состояния безвозвратного сочения липким гноем. Вот из чего он, Лайт, состоит на самом деле. После затяжного душа и менее тщательного выполнения всех этапов ухода за лицом и телом, Лайт, набросив тёплый халат, чтобы не слоняться с первого этажа на второй за пижамой, сразу направился на как всегда безупречно чистую кухню. Ужин, являющийся по сути пропущенным обедом, разогреть так или иначе нужно, хотя ложиться спать на полный желудок чревато отвратительным ощущением тяжести с утра. Впрочем, он не уверен, что организм почувствует поступление в него еды в принципе. Вопреки теплу в доме и от включённой конфорки, изнутри всё онемело.