Мечты из потали

Ближе к одиннадцати Лайт входит в аудиторию вместе с одногруппниками, которые даже не пытаются скрыть угрюмый настрой — страдающе сводят брови и тихо вздыхают по пути на места. Начинать день с двух семинаров по высшей математике откровенно безрадостная перспектива. Преподаватель строга, дотошна, но справедлива: единственным важным критерием студента считает его знания материала, который объясняется неизменно профессионально, доступно, но главное — без отвлечений на попытки принудить кого-либо из заскучавших присутствующих начать вникать в написанное на доске. Каждый сам ответственен за свой успех или провал на экзамене. Для Лайта такой подход к обучению всегда являлся неоспоримым плюсом, но сегодня — особенно. В ближайшие часы он, как бы ни старался, не сможет наскрести хоть толику желания вслушиваться в наверняка изученную ещё год-два назад тему, а потому занимает место подальше и повыше, в центре аудитории, обычно заполонённую не так плотно, как те, что поближе к кафедре. — Да ты просто бахвалишься! С невозмутимым лицом извлекая из сумки блокнот на пружинах и ручку, Лайт метает быстрый взгляд на провокационно скрестившую руки девушку двумя рядами ниже, где размещаются ещё трое парней и, по всей видимости, её подруга, робко стоящая позади. — Ты бы ни в жизнь не осмелился! — продолжает она, насмешливо осматривая вальяжно опирающегося на парту за спиной юношу. — А вот и неправда! — вскидывается вдруг другой студент, защищая знакомого. — Это просто ты испугалась, Юки! Подперев рукой подбородок, Лайт бездумно листает немногочисленные записи и вздыхает про себя. Несмотря на отчаянные попытки погрузить разум в тишину, не подслушать настолько экспрессивный диалог одногруппников попросту невозможно. Остаётся лишь уповать на скорый приход профессора. — Ещё чего! — высокомерно хмыкает Юки и отворачивается. — Просто в отличие от вас троих мне дорога моя жизнь, и рисковать ею я не собираюсь. — А-а, — тянет с ехидной улыбочкой парень, после чего заговорщически прикрывает ладонью рот, будто собираясь рассказать секрет: — Боишься, что Кира тебя всё-таки за что-то покарает, м-м? Теперь уже заинтересованный Лайт незаметно подсматривает поверх ресниц за тем, как Юки, явно оскорблённая таким намёком, резко топает, а шутник моментально отскакивает с поднятыми ладонями и, посмеиваясь, тараторит что-то вроде «Понял-понял, молчу!». — А если серьёзно, — наконец вступает в разговор первый парень, отталкиваясь от парты, — почему не хотите пойти с нами и поучаствовать в акции вместе с другими? — Хирагучи, не надо... — тонким голосом лепечет теребящая собственную косу подруга бойкой девушки, которая опасливо оглядывается. — Обсуждать такое в стенах университета... Тот прыскает от смеха и качает головой. — Ой, да бросьте... — Юми права, Хирагучи, — хлëстко осаждает его Юки. Она продолжает, понизив голос: — В отличие от тебя, мы понимаем возможные последствия такой... «прогулки». И речь даже не о каре. Не забывай, что не все здесь бездельники: большинство работают и не хотят терять должности, а уже тем более быть отчисленными. — А я бы всё равно сходил на эти акции, — Хирагучи расслабленно складывает руки за головой. — Какой вообще толк втайне писать на этих форумах слова благодарности? Кира ж наверняка эти сайты даже не открывает! — Давай тише! — шикает раздражённо Юки. — А мне не стыдно! — самоуверенно скалится тот. — И я не один такой. Сама посуди: полиция никого не разгоняет, а значит, акции официально одобрены. Выходит, не такой уж Кира ужасный злодей, раз уже даже объявления пригласительные развешивают! — Да ты просто хочешь по телеку засветить своё лицо глупое, — буркает уничижительно Юки. — Идём, Юми. — Она начинает уводить окончательно растерявшуюся подругу за плечи. — Пойдём от этих болванов подальше. — Вот и вся ценность твоих слов! — глумливо кричит им в рупор из ладоней Хирагучи. Друзья за его спиной с тихим смехом восторженно пихают друг друга локтями, мол: «Слыхал, как он их?». «Всё больше людей перестают опасаться осуждения за поддержку моих действий. — Кира апатично наблюдает, как компания парней пускается в обсуждение последней акции, на которой "жаль, что никто не умер". — Но о каких ещё объявлениях говорил этот Хирагучи? "Божья кара" или "Колыбель Солнца" уже официально ищет добровольцев?». Как только в дверь входит преподаватель, по обыкновению торопливо цокая туфлями на невысоком каблуке, последними звуками в аудитории становится шелест едва ли не одновременно раскрываемых блокнотов и щëлканье автоматических ручек, уже возведëнных в готовности записывать за не теряющей ни секунды семинара профессором. Свою Лайт тоже бесцельно занёс над листом с формулами к аккуратному графику, но лишь для более лёгкой фокусировки на давно высохших чернилах. Перед глазами наконец начинает темнеть, что позволяет с головой окунуться в мысли, точно в резервуар с ледяной водой, чей холод вызывает ломоту в костях. «Что делать с Колыбелью? — уже четвёртый раз за утро задаётся вопросом Кира, но в очередной раз упирается в тупик. — Остановить акцию с помощью Тетради смерти не получится, что ясно дали понять результаты эксперимента. Придётся действовать более осторожно, но жёстко». Несмотря на беспокойный сон, едва ли принёсший телу полагаемую бодрость, первым делом после довольно тяжёлого пробуждения им было решено проверить полицейский архив, а не сразу спуститься завтракать. Папки ожидаемо пополнились новыми отчётами и медицинскими материалами касаемо зарегистрированных за последние сутки происшествий в нескольких тюрьмах Японии, в чьих стенах нескольким «счастливцам» и повезло стать почётными испытуемыми. Первому заключённому Кира приказал серьёзно ранить себя в камере подручными средствами, чтобы персонал принял решение отправить того в медблок. Затем, во время перемещения туда под конвоем, испытуемый должен был убить одного из охранников, выхватив у него из кобуры пистолет либо резиновую дубинку. В совсем свежем заключении патологоанатома указана смерть от сердечного приступа в тюремной камере без видимых внешних повреждений. Сопоставив время внесения условий смерти в Тетрадь с примерным моментом остановки сердца заключëнного, Кире пришлось с лёгкой досадой принять новое ограничение: «Нельзя заставить человека убить другого с помощью Тетради смерти». Второму отбывающему наказание преступнику было прописано ходить по камере кругами с перерывами на отдых каждые три часа по пять минут, а по истечении шести минут сорока секунд Кира дополнил запись коротким: «Разбил лицо о решётку, требуя выпустить». В отчёте и на фото отсутствуют следы от удара или крови, смерть снова наступила от инфаркта. «Условия смерти, дописанные после 6 минут 40 секунд, не возымеют эффекта». Касаемо этого испытуемого у Киры теплились особые надежды, так как одним из планов грубого предотвращения акции было перекрытие улицы близ Императорского дворца, через которую, очевидно, пролегает маршрут демонстрантов, несколькими автобусами, угнанными какими угодно преступниками, и дальнейший контроль ситуации через СМИ. Наблюдая за любыми изменениями в прямом эфире, появилась бы возможность в зависимости от происходящего постоянно дополнять «сценарий» уже обречённых на смерть отбросов, которые послужили бы Кире как минимум руками. К сожалению, наиболее простой в данном случае вариант оказался недействительным. Ещё один подопытный умер от сердечного приступа из-за невозможности исполнения заданных условий, как предположил Кира. Вернее, сам по себе летальный исход при указанных данных вполне вероятен: ишемия головного мозга действительно является серьёзным и крайне тяжёлым заболеванием, вылечить которое в большинстве случаев не удаётся. Однако в очерченных временных рамках, а именно чуть больше суток, болезнь никоим образом не могла успеть развиться до критического состояния. Решивший изучить возможность убивать с помощью болезней, Кира допускал такое развитие событий, поэтому четвёртого и пятого преступника обрёк на смерть от гепатита и энцефалита без уточнения даты смерти, но с указаниями «каждый день писать на любой поверхности любыми средствами, кроме крови, по одному символу хираганы, а по завершении начинать сначала» и «каждый день в 10:00 симулировать отказ ног в течении 10 минут» соответственно. По прошествии шести минут сорока секунд последние инструкции также дополнились «бегать по камере 5 минут после отбоя». В делах этих двух медицинских отчётов о вскрытии утром не числилось. Оба до сих пор живы. Если свидетельства о смерти не загрузят и вечером, значит, на тех, кто умрёт от болезни за неопределённый срок, правило шести минут сорока секунд не распространяется, и ими можно управлять. И всё это удалось выяснить без помощи честно отправившегося в свой мир Рюука, чья нерасторопность откровенно возмущает Киру. Как можно искать ответы на жалких пару вопросов дольше двадцати часов? Неужели время в мире шинигами и человеческом течёт настолько по-разному? «Нужно начать что-то предпринимать до завтра, — решает Кира, у которого уже есть как минимум два чётко структурированных варианта. — В идеале лучше рассчитать всё так, чтобы события запустились в момент моей встречи с Такадой. Я обеспечу себе алиби, так как будучи в кафе не прикасался ни к какой технике и не смотрел новости, и лишь мило проводил время со знакомой. А если L будет мало подтверждений Такады, то камеры видеонаблюдения не дадут усомниться в моей непричастности. Я специально выбрал заведение, которое просматривается чуть ли не со всех углов с улицы и изнутри. Останется только сесть за нужный столик и вести себя, как обычно». — Просим прощения за то, что отвлекаем, но мы не займём много вашего времени! Лайт негодующе поднимает голову в направлении женского голоса, донëсшегося с самого низа аудитории. Перед кафедрой стоят четверо молодых людей: двое парней, одетые в строгие костюмы тёмно-синего цвета, и одна девушка в белой блузе и чёрной узкой юбке до колен — в один рядок, а впереди, выпрямившись после поклона, лучезарно улыбается вторая, ранее привлëкшая всеобщее внимание. Троица держит у груди что-то белое и прямоугольное, очевидно, бумажное, похожее на туристические буклеты с достопримечательностями. Такой же предмет и в руке их «лидера». Теперь вставшая за кафедру преподаватель с благосклонным, но слегка нетерпеливым видом оценивает небольшую группку незваных гостей вместе со встрепенувшимися студентами, к которым девушка снова воодушевлëнно обращается. — Мы представляем молодёжную организацию «Поток», и нашей целью является показать, что в Японии необходимо не только укреплять безопасность, но и формировать ответственное и справедливое общество, где каждый поступок имеет значение. «Какого...» — с округлившимися от шока глазами Лайт рефлекторно сжимает ручку покрепче. — Мы все хотим жить в обществе, где каждый может чувствовать себя защищённым, где зло не остаётся безнаказанным, а честные люди могут гордиться своей страной. — Девушка двумя руками выставляет напоказ свою листовку, и студенты перегибаются через парты, чтобы присмотреться получше. — Мы приглашаем вас принять участие в мирной акции, посвящённой поддержке безопасности не только в Японии, но и во всём мире. — Точно по сигналу, троица начинает обходить ряды, наконец раздавая брошюры. — Это уникальная возможность показать свою гражданскую позицию, выразить солидарность с теми, кто верит в силу справедливости, и внести свой вклад в построение лучшего будущего. «Культ стал массово агитировать несовершеннолетних приходить на акции?» — Кира с трудом сглатывает от ярости. — Вместе мы можем сделать наш мир чище и безопаснее! Присоединяясь к нам, вы присоединяетесь к потоку таких же неравнодушных, как мы с вами. Вместе нам получится «смыть» с лица Земли все угрозы! Станьте частью «Потока» — пусть ваш голос будет услышан! «Они не просто так делают это в преддверии акции у Императорского дворца... Надеются "прикрыться" детьми от полиции. — Желудок сворачивается от отвращения. — Значит... это коснётся не только университетов, но школ в том числе?» Когда парень кладёт перед Лайтом глянцевую брошюру, тот медленно поднимает на него настолько преисполненный тихой ненависти взгляд, что блаженное выражение быстро сползает со стремительно бледнеющего лица члена «Потока». Последний встревоженно ищет пути отступления, но по итогу решает просто как можно скорее попятиться назад, к другим рядам, из-за чего обеспечить остаток этого материалами направляется уже девушка. Лайт, сцепив зубы, вынуждает себя взять чёртову брошюрку и бегло изучить содержимое. Узкие листы, красное обрамление сверху и снизу, никаких изображений или фотографий посреди текста с абсолютно пространными рассуждениями «почему в наши дни безопасность общества и всего мира под угрозой и как с этим бороться». Лишь на обратной стороне, отчего-то выполненной в тёмном стиле, белыми иероглифами выбито «Для лиц от 12 лет и старше», а ниже указана дата «16 мая» и электронная почта, куда нужно «написать для получения адреса проведения акции». От злости пальцы сжимают брошюру до небольших заломов. Теперь бездействовать точно нельзя. После вежливого прощания и выражения благодарности за уделённое время, «Поток» удаляется из помещения, но лишь в количестве тех четверых. Судя по заинтригованным переговорам, несколько новых членов организации появляются в аудитории прямо сейчас, не сходя с мест за партами. — А я вам говорил! — возбуждённо шепчет друзьям Хирагучи. — Это наш шанс, парни! Лайт осторожно достаёт из сумки кошелёк, чтобы проверить листы из Тетради смерти. «И мой тоже», — он смотрит на радостно хлопнувших друг друга по плечу однокурсников, которые моментально замирают с прямыми спинами от замечания профессора насчёт шума. Дождаться конца семинара оказывается сложно — изнутри всё зудит от нетерпения сорваться с места и провернуть задуманное как можно быстрее, ведь каждая секунда промедления поставит под угрозу — навряд ли котируемое определённым человеком, но всё же — алиби. Придётся буквально побегать, чтобы уложиться сначала в десять минут перерыва, затем — в обеденный час. Когда раздаётся мелодичный звонок, оповещающий об окончании семинара, многие спешат хоть ненадолго выйти в коридор, где атмосфера более комфортная и располагающая к отдыху. В общем шуме посыпавшихся отовсюду разговоров Лайт засекает на наручных часах минуту, и как только стрелка преодолевает двенадцать, под партой поддевает крышку телефона, из которого извлекает аккумулятор и убирает в карман. Вернув корпус в прежнее состояние, он направляется к мило посмеивающейся на своем месте Юми в окружении ещё нескольких девушек. — Доброе утро, — обаятельно улыбается Лайт, задерживая внимание на каждой из тут же притихших от удивления одногруппниц, пока не останавливается на смотрящей на него во все глаза Юми. — Хаттори, могу я воспользоваться твоим телефоном? Просили срочно позвонить по работе, а мой разрядился в самый неподходящий момент. Та с лёгким румянцем какое-то время молчит с приоткрытыми губами, но поторапливающий толчок сидящей рядом Юки выводит её из ступора. — А, да... Да, конечно. Вот, — Юми торопливо протягивает телефон, который Лайт принимает с благодарным кивком, а затем идёт к своему месту, слыша, как позади восторженно запищали и зашушукались между собой девушки. Он специально отворачивается от компании, теперь сидя полубоком, набирает абсолютно случайный номер и, пока идут гудки, заходит в почту. Искоса подсматривая электронный адрес с лежащего на парте буклета, Лайт отправляет на него короткое сообщение: «Здравствуйте, хочу принять участие!». Собеседник ожидаемо завершил вызов, поэтому приходится позвонить на другой выдуманный номер. Будет странно выглядеть, если при проверке телефонной книги Юми не обнаружит никаких исходящих звонков, а потому кому-то придётся пожертвовать некоторым временем и послушать тишину в трубке. Как Лайт и ожидал, ответ на письмо пришёл почти мгновенно. Организаторы акции будут полнейшими дилетантами, если не будут оперативными в вопросе набора новых участников. «"Парк Шимизудани, 8:00, — информацию переписывают левой рукой в блокнот. — Начало: 8:30. По желанию принести камеру (со вспышкой в том числе)". — Кира хмурится от намёка на сигнал для членов культа. — И как при таком количестве зевак с фотоаппаратами они будут решать, кого "наградить" Печатью Бога, а кого нет? Они же не планируют раздавать их всем, кто трижды щёлкнет затвором, это бред. Или единственным критерием будет возраст участника, который будут определять на глаз?» Не обращая внимание на завершённый вызов, Лайт перемещает письмо в корзину, а затем удаляет окончательно и захлопывает крышку телефона. Хаттори Юми не из тех, кому могут быть интересны подобные мероприятия, а руководящая ею подруга, Юки Ода, чётко дала понять, что не собирается рисковать ни учёбой, ни работой, поэтому уж точно не только не примет участие в шествии, но и не станет уговаривать на это робкую знакомую. При приближении Лайта девушки вмиг замолкают и застенчиво поёрзывают на местах в ожидании чего-то, чего Ягами не может, да и не хочет понимать. Сейчас чужое кокетство заботит его меньше, чем когда-либо. — Спасибо за помощь, Хаттори, — он возвращает телефон сразу прижавшей его к груди Юми, которая от неловкости немного жуёт губы и быстро кивает. — Надеюсь, всё хорошо? — решается она на вопрос. — Да, со второго раза всё получилось обсудить, — усмехается дружелюбно Лайт, после чего во избежание продолжения светской беседы ретируется, на ходу сверяясь с часами. До начала второго семинара три минуты. Достаточно, чтобы подумать. «Парк Шимизудани. Он расположен в деловом квартале, в районе Чиёда, но, несмотря на это, очень редко наводнён людьми. — Как только садится, Кира без промедлений берёт ручку и обводит название, от которого рисует стрелку вниз. — Ближайшая к нему станция — Кодзимати. От неё до парка пешком добираться минут пять. — От записанного вниз устремляется вторая стрелка. — Западная часть Императорского дворца находится чуть меньше, чем в получасе ходьбы из парка. Но ведь... то цитирование дало совершенно другие координаты, — Кира озадаченно подносит ручку к губам. — Согласно ему, демонстрация должна происходить на противоположной от Шимизудани стороне, а наименее отдалённым от точки сбора метро является Нидзубаси-маэ. — Он отдельно рисует чёрточку слева, обозначающую парк, и справа — Нидзубаси-маэ, — а между ними выводит небрежную кляксу — территорию Императорского дворца. — Я не мог ошибиться в расшифровке. Дело в чём-то другом». Проигрывается звонок на новый семинар, и аудитория медленно заполняется немного подготовившимися к нему морально студентами. Для Лайта перестук каблуков и шарканье обуви вместе с затихающим ропотом не наговорившихся одногруппников сливаются в единый шум на фоне, не способный вклиниться или прервать наматывающиеся одна за другой мысли. «Либо культ изменил место встречи, что странно, ведь они уже разместили цитирование, и знающие шифр его разгадали, либо вся эта агитационная речь, дата и специфичное расположение точки сбора на якобы акцию по укреплению безопасности Японии и повышению справедливости просто невероятно совпадают с почерком культа. Либо... — Помрачнев, Кира соединяет обе чёрточки дугами, образующими вокруг "кляксы" круг. — ...акция будет проходить не только у Нидзубаси-маэ. Эти идиоты... Они хотят передвигаться по такому маршруту, чтобы "закольцевать" дворец? Тогда им потребуется ещё как минимум две организации, добровольцы которых соберутся ещё на севере и юге, чтобы "осада" происходила со всех направлений. Тогда полиция не будет успевать предотвращать беспорядки из-за большого скопления народа, а СМИ, как стервятники, налетят в мгновение ока, что лишь осложнит ситуацию с нейтрализацией угрозы террористического акта». На всякий случай Лайт переворачивает страницу блокнота на чистую и со вздохом устало трёт лицо руками. Может, действительно перебить всех, поимённо внеся каждого пользователя Прилавка в Тетрадь? По большому счёту, такой поступок несёт в себе даже больше справедливости, чем, например, карание уже отбывающих наказание преступников — предотвращение серьёзного преступления, в конце концов. К тому же, все, кто там зарегистрировался, определённо не понимают Киру по-настоящему, не разделяют одно с ним мировоззрение, иначе моментально распознали бы ложь и чепуху, пронизывающую каждый символ кода сайта. Они не паства, они — отступники. Трусливые и лицемерные, трясущиеся только за свои никчёмные жизни, которые надеются выкупить раболепством. Так может, и вправду?.. Лайт досадливо дёргает головой — нельзя о таком думать. Должны быть и другие способы уничтожить этот осиный улей, менее очевидный, чем жечь напалмом. Например, с помощью того якобы лидера культа, интервью которого вместе с фото вчера показал L. «Не шуми...» От вспыхнувшего воспоминания о распахнутых стеклянных глазах Лайт болезненно жмурится, тогда как внутри всё стягивает и ноет, будто на открытую рану прыснули лимоном. Нет, сейчас не время отвлекаться — нужно сфокусироваться на первостепенном — на культе. Точнее, его устранении. Вчера времени проверить личность мужчины не оказалось — пострадал бы режим сна. Сейчас Лайт немного сожалеет об упущенной возможности, ведь не может припомнить имя и фамилию точно, как ни старается. Уверен лишь, что они были максимально заурядными, отчего, видимо, и не закрепились в памяти. Он вновь смотрит на часы, начиная просчитывать дальнейшие действия. Следующий перерыв — обеденный, длящийся ровно час. Примерно в пятнадцати минутах от университета располагается не слишком популярный из-за соседства с бутиками и ресторанами интернет-кафе, куда захаживают в основном студенты в конце учебного дня или подростки, которые отпросились у родителей поиграть в видеоигры, чтобы не слоняться по скучным магазинам одежды. В начале второго зал наверняка будет пустовать, а значит, опасаться будет некого. Скачать обеспечивающий анонимность браузер, зайти на сайт «Колыбель Солнца», затем в Прилавок, и проверить как можно большее количество участников на предмет имеющихся об их противоправных деяниях сведений в интернете. На поиск можно выделить максимум десять минут, так как в случае неудачи придётся «воспользоваться» преступником не из культа, а данный шаг имеет более радикальный характер, что пока совсем нежелательно. Сначала всё же хочется действовать помягче, подвергая себя меньшему риску оказаться разоблачённым. Дальше останется только запомнить нужные имена, а прописать нужные действия получится и во время следующего семинара, до кабинета которого добраться можно менее, чем за пять минут. Итого выходит тридцать минут на дорогу, пятнадцать — на все операции с компьютером, и пять — на подъём в аудиторию. Даже десять минут в запасе остаётся, должно получиться. Стоит семинару окончиться, следующий час Лайт действует точно по выверенному до мелочей плану. Несмотря на хлынувших в коридоры и внутренний двор университета студентов, добраться до интернет-кафе быстрым шагом удаётся за рекордные тринадцать минут, а ещё одну потратить на восстановление дыхания. Как и ожидалось, практически все компьютеры свободны, за исключением парочки близ холодильников с напитками и автоматами со снеками. Бегло осмотрев углы на наличие видеонаблюдения, Лайт отсаживается как можно дальше, на противоположный от играющих по онлайну подростков ряд, минимально просматривающийся камерами. К счастью, система не запрашивает права администратора на установку новых приложений, поэтому при скачивании необходимого браузера трудностей не возникает. Войдя на сайт с помощью хранимого в кошельке листка с адресом сайта и паролем, Лайт выбирает в уже знакомом пёстром интерфейсе графу с участниками, чьи полные имена один за другим вставляет в несколько вкладок с поисковой страницей. Он начал с конца — с тех, у кого бронзовый «рейтинг». Слабо верится, что отребью, которое потом в назидание всем убьют посреди шествия, положено хотя бы «серебро», даже учитывая случайный порядок раздачи Печатей Бога. По истечении дозволенных пятнадцати минут Лайт вычленил трёх более-менее подходящих субъектов. Первые два обвинялись в мелком мошенничестве и насильственных действиях соответственно, тогда как последний совершил порчу имущества, за что получил только административный штраф. Слишком мелко, поэтому его лучше припасти как запасной вариант. Информация точная: сайты новостей изобилуют мелкими статьями о судебном процессе первой пары преступников, которые без труда можно расположить в хронологическом порядке для составления общей картины. К тому же, в общедоступном судебном реестре указано имя осуждённого в мошенничестве, что лишает всяких сомнений в добропорядочности человека. Переписав нужные имена пока что без последнего иероглифа на листок Тетради, Лайт торопливо покидает интернет кафе, за время в котором заплатил сразу после входа. Результаты своего хода получится узнать только по возвращении домой, а пока остаётся только «запустить» механизм. Обратно он уже добирается в меньшей спешке, ведь времени остаётся с запасом — даже успевает купить воды в автомате на первом этаже, прежде чем подняться на второй. Обед пришлось пропустить, но жертва стоит того. К тому же, грядущая пара — последняя, следовательно, мириться с голодом придётся не так долго. Лайт, конечно, лелеет надежду избежать вынужденного приёма пищи в отеле, но навряд ли его снова не встретят у ворот университета с намерением спровадить до номера лично. Вопреки, — а скорее даже из-за вчерашнего, — на покой не придётся надеяться ещё долго. ━━━━━━━━━━━ Покинув прохладные благодаря кондиционерам стены университета, Лайт сразу прикрывает лицо от слепящего солнца посреди почти безоблачного неба. День стоит погожий, воздух не тяжёлый и от асфальта не парит, но внутри всё равно будто что-то разжижилось в липкую, тяжëлую массу, от которой двигаться проблематично. Больше с целью убедить себя же в отсутствии напряжения, Лайт расслабленно засовывает руку в карман и вместе с группками весело болтающих студентов неторопливо спускается по лестнице, по бокам от какой установлены два увешанных бумагами стенда. Он останавливается напротив одного из них. Приглашения в клубы по интересам, напоминания о возможности записаться на подготовительные курсы по различным дисциплинам, расписание соревнований по теннису, предложения работы от примыкающих к окружающим То-о улицам — на них вешали любую связанную со студенческой жизнью информацию, за чьей актуальностью тщательно следит администрация университета, которая и решает, что вывешивать, а что противоречит устоям образовательного учреждения. Именно поэтому, когда взгляд всё же напарывается на совсем не примечательное по внешнему виду, но не по содержанию объявление практически в центре доски, Лайт негодующе приоткрывает рот. Неужели действительно?.. Он пристально вчитывается в те немногие строки, ёмко и торжественно призывающие всех желающих принять участие в акции за поддержку Киры рокового шестнадцатого мая в 8:30. Однако что-то не вяжется. «Почему место встречи настолько далеко от Императорского дворца? — Кира с подозрением вчитывается в абсолютно безликий текст, чей автор не подписался ни эмблемой Колыбели, ни прервавшего семинар Потока, ни буквой k от Божьей кары, ни какой-либо ещё. — Едва ли не противоположная сторона Токио. Но время и дата идеально совпадают...» — Вот, видишь? Лайт удивлённо отшатывается от подбежавшей к стенду вместе с подругой девушки, которая восторженно тычет в объявление, а та продолжает: — Я же говорила, что не вру! — Она быстро достаёт из сумочки телефон и принимается стучать по клавиатуре. — Сейчас ещё брату и Судзухаре с Мацуурой сообщу, чтобы тоже в курсе были! — Собираетесь пойти? — вторая девушка хитро поворачивается к первой, а та, уже отправив СМС, направляет камеру на стенд. — Ага, и ты давай с нами! Всё же лучше, чем просто дома сидеть. А я заодно скину в свой чат фото и пост сделаю — вдруг ещё кто захочет! «Какое легкомыслие, — Кира неодобрительно глядит вслед радостно удаляющимся к скамейкам подругам. — Вообще не думают о последствиях. Неужели им не будет страшно оказаться в толпе, чьё поведение никогда не будет предсказуемо, не говоря уже о вероятной смерти очередного преступника посреди шествия? — Он снова поворачивается к трепыхающемуся на лёгком ветру объявлению. — Интересно, сколько людей оно уже сумело зазвать?» Лайт вдруг поражённо приподнимает брови и промаргивается от посетившей голову мысли. «Зазвать... Ну конечно! — Приподняв уголки губ, он делает шаг к объявлению, ещё раз прочитывая адрес. — Это фальшивка. Культу незачем рисковать и организовывать шествия по всему городу в один день, учитывая, насколько крупную "цель" они выбрали — каждый человек будет важен. Её вывесили для отвода глаз, чтобы как можно больше людей намеренно оказались в совсем другом от реального месте. С помощью соцсетей эту информацию очень быстро распространят, и её охват будет неумолимо расти — намного быстрее, чем от тех же агитаций Потока, представители которого наверняка допущены только в образовательные учреждения, и, кроме речей, не имеют никакого другого "рупора" для оглашения сведений. Такая новость поднимет шумиху, а на неё сбегутся и СМИ, которым долг не позволит упустить очередную сенсацию. Их всех просто перегоняют как можно дальше от эпицентра событий, чтобы пока новостные каналы не прочухают обман, постараться по-тихому разогнать демонстрантов без лишней огласки». Задаться вопросом, чьих это рук дело, Лайт не успевает — ответ опережает мысли, а тело само, интуитивно, поворачивается в сторону ворот. Даже на расстоянии более ста метров он почувствовал, как к нему уверенно приближаются, ни на миг не сводя пристального, буравящего сильнее обычного взгляда. Лайт невольно сглатывает и покрепче сжимает ремень сумки, будто готовясь удержать равновесие при грядущем толчке. Рюдзаки выглядит по обыкновению взъерошенно, но походка стала выверенной, более аккуратной, словно мышцы сковывает смертельное напряжение. От его вида разит холодом и металлом, как от ножа после затачивания. Ни отголоска былой непосредственности или дружелюбия — только суррогаты, которые будут отыгрывать только после тщательного считывания ситуации. Лайт поджимает губы, мысленно выдыхая и чувствуя, как рёбра сдавливают дрожащие лёгкие. Притворяться до конца всего дня, будто всё в порядке, сидеть рядом за другим компьютером, переговариваться, как ни в чём не бывало, сейчас видится нестерпимо тяжёлой задачей. Он знает причину, знает, почему это происходит. Но стоит только начать задумываться, хотя бы попытаться мысленно проговорить действия в вот-вот запускаемом фарсе, становится попросту невыносимо.

━━━━━━━━━━━

По-обыкновению умостившись в кресле, Рюдзаки в который раз намеренно громко отхлюпывает чай и незаметно косится на абсолютно невозмутимого Лайта в ожидании хоть малейшей реакции. Но вновь ничего. Едва ли не с самого прихода в номер тот поспешил уткнуться в учебник по философии, на котором заставляет себя фокусироваться с таким отчаянным упорством, что наблюдать за этим смешно и досадно одновременно. Группа расследования исправно занята своими обязанностями в другом конце комнаты, телевизор в центре номера безостановочно вещает о последних новостях, а оба компьютера включены, но простаивают без работы. Один только правый отображает очередную ленту новостного канала с введённым в поисковую строку значением «Кира», да обновляется самостоятельно, как только выходит новый пост, на какой даже глаз не поднимут. Продолжат сидеть в излюбленной закрытой позе, нога на ногу, откинувшись в кресле, с выражением полной отстранённости. С едва приопущенными уголками губ, Рюдзаки уныло заглядывает в идущее кругами собственное отражение в чашке. В чём дело? Неужели вчерашнее... происшествие так сильно сказалось на пусть эмоциональном, но рассудительном юноше, что теперь он даже не пытается подыгрывать в их общем спектакле хотя бы ради собственной выгоды? «Когда я предложил сыграть в теннис, Лайт-кун отказался, сославшись на плохое самочувствие. — Рюдзаки отчётливо помнит чужое отшучивание, выдающее плохо скрываемый дискомфорт. Он прикладывает палец ко рту, снова украдкой изучая внешний вид Лайта. — Надел сегодня лососевую рубашку, а остальная одежда в светлых тонах. Не красный, но близок к нему. Он не злится, но как минимум обеспокоен чем-то. И похоже, сердится на себя же, что не может никак унять это чувство. А может, я слишком большое значение придаю алгоритмам Лайт-куна в составлении образов». С тихим вздохом Рюдзаки опускает голову, борясь с желанием уткнуться лбом в колени. Вчерашняя сенсорная перегрузка подчинила организм настолько же бесцеремонно, как и все ей предшествующие. Однако, вопреки гордости, он не может отрицать наличие даже у такого унизительного дефекта положительных последствий. Сейчас не обременённый накопленными тревогами и паранойей рассудок стал кристально ясным, точно слюда, и более не заволочен беспросветным туманом, а нервная система, «перезагрузившись», вновь функционирует должным образом: не подаёт никаких признаков возможной возбудимости чем-либо. Приятное чувство опустошения — будто твое Я помещают из поношенного футляра в новый, незахламлённый и чистый. Побочным же эффектом долгожданного возвращения в норму выступает невыносимая изнурённость, виснущая на плечах связкой из двух мешков по пятьдесят килограмм каждый. Несмотря на смертельную усталость и абсолютно ватные конечности, ночью Рюдзаки не смог уснуть, как бы ни ворочался, не пытался и не сжимал от собственной беспомощности зубы. После изучения видеозаписи наутро, ему уже стало известно: всего этого удалось бы избежать, не появись необходимость оставить Лайт-куна одного, вследствие чего тот и подкрутил яркость монитора. Не то чтобы подобного нельзя было ожидать — всё же недальновидно будет умалять смышлёность лучшего ученика Японии. Рюдзаки изначально смирился, что рано или поздно об особенности его психики станет известно вне зависимости от того, сообщит он о ней прямо или позволит юноше самому склеить кусочки мозаики, а потому не держит зла. Это было простым проявлением любознательности и стремлением подтвердить наверняка давно укоренившиеся догадки. L без раздумий поступил бы так же. — Лайт-кун, — всё же пробует завести диалог Рюдзаки. — Не отвлекай меня, пожалуйста, — отзываются отчуждённо, переворачивая страницу. — Я должен уделить время учёбе. Рюдзаки только продолжает смотреть на Лайта и ждать. Ждать в надежде, что тот в конце концов сдастся, передумает, и, привычно вздохнув, отложит книгу, после чего наконец повернётся к нему в кресле. Десять секунд, пятнадцать. Но ничего из перечисленного не происходит. Второй лишь неторопливо водит глазами по строкам, даже не качая ногой в воздухе и лишний раз не ёрзая на месте. Полностью отстранился. Не хочет привлекать к себе внимание даже малейшим движением, чтобы уж точно избежать какого угодно контактирования конкретно с одним-единственным человеком, который откровенно не понимает, в чём дело и в чём провинился, если и провинился вовсе. Соитиро бухает между ними кипу бумаг, отчего Рюдзаки оторопело моргает, не заметив приближения, а затем вопросительно глядит на мужчину. — Я и Моги проверили полицейский архив и выяснили, что за вчерашний день Кира убил меньше преступников, чем обычно. Всего тридцать два, если точнее, — объясняет тот, устало потирая между бровей. — Ничего необычного в биографиях жертв мы не увидели: те же осуждённые, заключённые или уже вышедшие на свободу люди, за исключением некоторых, кого без судебного разбирательства обвиняли СМИ. — Соитиро с досадой поджимает губы, но быстро возвращает себе решимость, черты его лица ожесточаются. — Мы подумали, если ты изучишь досье убитых, возможно, найдёшь какую-то закономерность. Кира и раньше ограничивался менее сорока жертвами, но мы так и не выяснили, почему больше не гибнет свыше сорока человек в день. — Вот как, — монотонно произносит L. — Спасибо за работу, Ягами-сан. Я изучу собранные Вами сведения в кратчайшие сроки. Соитиро удовлетворённо кивает и уже хочет было ретироваться, как вдруг чуть ли не искоса взирает на никак не отреагировавшего на всё ранее сказанное сына. Неуловимое напряжение в позе мужчины, в тяжёлом взгляде вынуждают Рюдзаки насторожиться, и снова повернуть голову к Лайту. За время короткого диалога последний, кажется, даже лист не перевернул, оставшись абсолютно недвижимым и равнодушным ко всему происходящему вокруг. И это уже настораживает. Зная наблюдательность Лайта, в особенности относительно внимания других к себе, Рюдзаки не сомневается — юноша попросту не может не ощущать на себе придирчивый, будто оценивающий соответствие внутренним ожиданиям взор отца. Но отчего-то даже теперь лишь продолжает читать, даже не собираясь повернуться к почти нависающему над ним Соитиро. Не из упрямства, не из страха тем более. Лайту просто плевать. Вернее, нет сил заботиться о подобном — вымученная, навязанная самолично сосредоточенность на поддержании образа выполняющего обязательства по учёбе студента отнимает все силы и сдавливает собой чрезмерно сильно. Так же молча, как пришёл, Соитиро наконец направляется обратно к стоящему у дивана с блокнотом Моги и Мацуде, который переговаривается с тем в перерывах между поеданием лапши. Наедине с мыслями об увиденном Рюдзаки в раздумьях отворачивается к клавиатуре, покрепче сжимая колени. «Снова меньше жертв, чем обычно, — эхом вторит он слова Соитиро. — Последний раз такое было в день, когда Лайт-кун вышел из себя из-за моей поддержки его мнения перед остальными. Тогда он задержался в номере допоздна, и смерть тех недостающих девяти преступников была зафиксирована почти в полночь, что выглядело как "успел в последний момент". Значит ли это, что что-то снова помешало ему "добрать" до сорока жертв, но теперь уже бесповоротно? — По обыденному погружаясь в размышления, L почти чувствует ползущий по полу туман, ограждающий от замыливающегося и тускнеющего внешнего мира. — Как же ты убиваешь, Лайт-кун? И что может тебе помешать?» Перед мысленным взором вырисовывается раскрасневшийся и пыхтящий от злости Лайт посреди погружённой в полумрак спальни. В тот вечер ожесточённый спор, а вернее поток громких, эмоциональных обвинений в адрес самого L определённо не был наигранным и хоть немного сдержанным. Вряд ли после такого выброса адреналина даже (и уж особенно) Лайт будет способен быстро успокоить нервы — слишком подвижная психика и раздутое, но, — что иронично, — чертовски уязвимое эго. «Возможно ли, что способ убийства Киры имеет ограничения, связанные с его эмоциональным состоянием?Например, если в спокойном состоянии Лайт-кун способен мыслить здраво, что позволяет концентрироваться на определённых жертвах и избирать для них участь, то, когда разум отягощён чем-то более значимым, он лишается способности убивать? — L с силой прикусывает подушечку пальца, мимолётно чувствуя, как привычно заныла челюсть от позыва сомкнуться окончательно, чтобы всё-таки откусить кусок. Ощущение хоть и привычно, но всегда неприятное главным образом своей назойливостью. — Орудие убийства Киры, позволяющее убивать дистанционно когда, где и кого угодно, чьи имена и лица известны... Если подобного рода почти что всесильный предмет имеет такого рода ограничение, значит, даже после первого и последующих десятка убийств, за которыми безостановочно шли все последующие, Лайт-кун не испытывал сильных эмоций от содеянного?.. Ни раскаяния, ни хотя бы страха? Или же...» До сих пор не моргая, он обхватывает подбородок двумя пальцами и протяжно выдыхает. «Лайт-кун вряд ли убивает одной лишь силой мысли — я не откажусь от этой версии. Он должен выполнить какой-то алгоритм действий, чтобы это свершилось. Если я прав, и убийство возможно только в состоянии покоя, то существует необходимость сначала отбросить эмоции. Иными словами, вчера Лайт-кун просто... не успел выполнить нужные шаги из-за невозможности вернуть себе самообладание. Но что тогда его настолько озаботило? Не только ведь моё вчерашнее поведение?» L незачем поворачиваться к Лайту — вид его потухших необъяснимым образом глаз выжжен на сетчатке, а теперь проявляется вспышками. Отчего-то в районе солнечного сплетения что-то сжимается, тихо изнывая. Секундами позже воображение самостоятельно визуализирует рядом с юношей внушительных размеров силуэт, полностью чёрный, но, очевидно, в костюме, со строгой выправкой и засвеченными линзами очков, из-под которых взирает. Пусть нереальный, он источает фиолетовую, угнетающую ауру, от какой уголки бесцветных губ кисло ползут вниз. Стоило догадаться раньше. С тихим стуком перед носом опускают тарелку с кусочком клубничного торта, на что L оторопело промаргивается. — Спасибо, Ватари, — он оборачивается к добродушно произнёсшему «Угу» мужчине, чьего приближения не заметил до самого конца. Тот нерасторопно перемещает использованные чашки из-под чая на передвижной поднос, а когда доходит до посуды на другой половине стола, уточняет: — Ягами-сан, ещё кофе? Лайт сразу отвлекается от книги. — Нет, спасибо, — с небольшой заминкой отказывается он мягким жестом. Мужчина кивает, а затем также забирает пустую миску из-под рамена, каким юноша не преминул пообедать без единой отговорки, как происходило раньше. И хотя L смутило, что сразу же после большого перерыва в университете Лайт остался голодным, вопросов не задавал. Ответа всё равно не добился бы. Когда Ватари пересекает номер под увлечённые разговоры полицейских, расположившихся вокруг журнального столика, где ещё остаётся что убрать, входную дверь за собой закрывает новоприбывший Аидзава с дипломатом в руке. Усталость наложила на хмурое лицо ещё более заметный отпечаток: выглядящая более сухой кожа стала прозрачнее, особенно у нижних век, борозды меж густых бровей углубились, как и морщинки в уголках вечно сжатого в тугую линию рта, а плечи немного поникли. Тем не менее, походка, какой он, встряхнувшись, направляется к коллегам, по-прежнему тверда, как и настрой. — ...говорю же, кошмар, — активно кивает Мацуда с миской лапши в руках на какие-то слова Моги, со сцепленными ладонями опирающегося на колени в кресле справа. — Я уже телевизор дома не включаю. Боюсь, вдруг, пока я собираюсь сюда или еду домой, начнётся новое шествие, а сообщить Рюдзаки об этом некому. Ватари, тем временем безучастно расчищающий столик для чайного сервиза, ни одним мускулом не выдаёт беззлобного веселья от такой детской наивности. — Шеф, — обращается Тота к Соитиро, стеснённо стоящему позади Ватари, словно чужой, — Вам тоже стоит отдохнуть хоть немного. Вы весь день на ногах. — Не могу я отдыхать, — вздыхает тот, потирая слегка покрасневшие глаза двумя пальцами под очками. — Кира нам продыху не даёт. А теперь ещё тот человек, Макото Миура, чей дом теперь сутками охраняет полиция. — Всё же опустившись в кресло, поясняют: — Людей хоть и удалось найти, но своё отношение к такой расстановке приоритетов директор выразил весьма ясно. — На самом деле, я понимаю директора. — Моги заранее стыдится собственных слов. — В любой момент может повториться ситуация с демонстрацией в Мёгодани, когда пришлось применять силу, чтобы остановить беспорядки. Пусть даже безопасность Макото Миуры обеспечивают всего четыре-пять полицейских, при форс-мажоре любая дополнительная пара рук будет необходима. От горькой правды Соитиро тяжело кивает, а Мацуда поджимает губы, тоже понурив взгляд. Однако движение со стороны уборной сразу выдëргивает его из угрюмого состояния. — Аидзава, Вы наконец пришли! — просиял он при виде помывшего руки мужчины, который пробирается к дивану через Соитиро. — Да, извините, — тот изнурённо опускается рядом, кладя дипломат с ноутбуком внутри на столик, и откидывается на спинку с немного запрокинутой головой. — Жена приболела, теперь домашние обязанности и дочка на мне. Соитиро и Моги понимающе кивают, а Мацуда изумляется. — Зачем же Вы тогда вчера ещё и в участке задерживались допоздна? — А, ничего такого, — сразу посмеивается тот и потирает затылок. — Думал, вдруг получится найти ещё что по делу Киры в общих базах данных полиции. Какие-либо странные новые смерти преступников, например. Не могу просто сидеть на месте, пока творится весь этот ужас. Но, к сожалению, всё равно ничего нового не обнаружил. — Эх, — тянет удручённо Мацуда с закрытыми глазами, — я бы не смог вот так, как Вы, везде успевать. Сил бы не хватило. Доселе молчавший Ватари отвлекается от разливания чая: — Не хотите ли пообедать, Аидзава-сан? — Ох, на самом деле, не откажусь, — чуть смущённо улыбается Сюити, про себя радуясь смене темы. — Спасибо Вам. — Подам всё через двадцать минут. — После оповещения и забирания пустой миски у Мацуды мужчина удаляется с заполненным подносом к выходу. Пока в далёкой от умиротворения тишине трое полицейских молча наслаждаются напитком, каждый терзаемый своими мыслями, Аидзава решает сперва включить ноутбук. Он уже отстал от коллег по продуктивности, а подводить их не позволит ни уважение, ни собственная гордость. Впрочем, то относится лишь к основной линии расследования, по какой они кучной группой безропотно, но главное слишком беспрепятственно следуют. А ведь отсутствие неровностей на пути в таком беспрецедентном деле может означать всего два варианта: конец близок, ведь все нюансы и связи между ними установлены, тогда как неоспоримые доказательства уже на руках, или же выбранное направление попросту неверно. Будучи слишком насмотренным, с внушительным опытом делопроизводства за плечами, Аидзава не тешит себя надеждами — первое едва ли относится к их ситуации, где даже официальных подозреваемых не стало, прямо как в самом начале. Даже если это случайность, если следствие идёт по ложному следу, то она слишком уж затянулась. Он давно вознамерился действовать, но улучить момент получилось лишь вчера, когда долг позвал (как оказалось, не одного его, а всех остальных коллег), несмотря на внеплановый выходной, приехать в NPA с целью лично проследить за развитием ситуации с Макото Миурой. Запросы на личную охрану для полиции Японии редкость, официальные запросы — тем более. В стране, где единственным событием, потрясающим народ до глубины души, до появления Киры было вооружённое ограбление какого-нибудь захудалого магазинчика на окраине Токио или, в крайнем случае, насильственные действия в каком-либо клубе из-за перебора алкоголя, настолько радикальные меры не были востребованы. Подобного рода событие ожидаемо захватило всеобщее внимание, что и позволило Аидзаве связаться со своим давним знакомым из криминалистического отдела под предлогом «Уточнить детали смерти некоторых заключённых за последние два дня». Мужчина нередко слышал от того рассказы об одном его приятеле — профессоре университета Хосэй, дающего долгосрочные лекции по международному праву, а в прошлом являвшимся опытным сотрудником ФБР. Невзирая на едва ли приятные воспоминания, связанные с данной организацией и L, Аидзава решил попробовать. Он отдавал себе отчёт, насколько неэтична его просьба, что она нарушает закон о конфиденциальности данных не только Японии, но и США. Но рискнуть должностью не идёт ни в какое сравнение с до сих пор существующей и процветающей угрозой международного уровня в лице Киры. Спустя долгие, но тактичные уговоры профессора посодействовать, тот с тяжким вздохом согласился и уже через час на личную почту Аидзавы поступило письмо, чьё содержимое заставило чуть ли не раздавить беспроводную мышь в труху. «Я был прав, — подумал он тогда, в опустевшем от коллег ночном офисе. — L действительно врёт нам». Хоть обнаруженное и оказалось мелочью, — но зависит от восприятия каждого человека, — Сиюти уже научен: даже одна такая мелочь означает наличие таковых в минимум двукратном объёме. И останавливаться он не намерен. Наполовину погружённый в поиск новостей о Кире и шествиях, наполовину — в обдумывание следующих способов развенчать несовпадающий с реальностью образ детектива, Аидзава не сразу замечает нависшую над ним тень и с промедлением глядит поверх ноутбука. Столкнувшись с распахнутыми до предела глазами по ту сторону журнального столика, он непроизвольно сглатывает, покрепче упираясь в пол. Молчание L, застывшего в по-хищному скрюченной позе, — словно насмешка, от какой по венам мужчины побежал кипяток, а лёгкие забились вдохом. «Спокойно, — утешает он себя решительно, сжимая нависшие над клавиатурой пальцы в кулак. — Он не может читать мысли. Он ни о чём не знает». С каждой новой секундой тишины верить в мантру становится всё труднее. — Аидзава-сан, — нерасторопно произносит, не моргая, L, и замолкает, чем вынуждает другого заранее подготовиться к худшему. — Добрый вечер. Вы сегодня поздно. — А, д-да, — находится с ответом Сюити, рефлекторно побегав взглядом по столу. — Прошу прощения за опоздание, Рюдзаки. Семейные обстоятельства. Обещаю, я наверстаю упущенное время. — Не сомневаюсь. Как видите, — тот не глядя указывает ладонью на замершего с поднесённой ко рту чашкой Мацуду, — сегодня рабочий процесс особо тяжёлый. От сухой шутки в свой адрес Тота моментально никнет и стыдливо скулит: — Ну Рюдзаки, ты же сам разрешил пока не отслеживать новости... — Ягами-сан, — полностью игнорирует Мацуду L, поворачиваясь к мужчине, — я хотел бы поговорить с Вами наедине, если Вы не против. — Ох? — Соитиро удивлённо поднимает брови. — Да, разумеется, Рюдзаки, — он безропотно и с внутренней благодарностью за возможность наконец сделать что-то полезное, встаёт с кресла, отставив чашку чая. Всеми силами Аидзава, напряжённо глядящий то на шефа, то на L, старается унять закручивающуюся в груди панику из-за возможного повода для разговора. Что если он всё же ошибся, и обо всём прознал сам детектив? Нет, оказаться раскрытым так быстро будет нелепо, только не сейчас! — Пройдёмте, — L жестом указывает Соитиро следовать за ним. Путь из номера занимает недолгие пять минут: сначала на этаж ниже, затем в расположенную по правую сторону коридора комнату примерно посредине, которую L открывает заранее взятой ключ-картой. Несколько озадаченный такой конфиденциальностью грядущего диалога, Соитиро на ходу внимательно осматривает апартаменты с практически идентичным знакомому интерьером и планировкой. Профессиональная деформация — всегда быть настороже. L заводит их обоих в ту часть гостиной, где в «штабе» разворачивается его рабочая зона со столом, компьютерами и мониторами на стене, после чего, немного не дойдя до конца, останавливается, поднося к губам палец, точно в нерешительности. В паре шагов позади Соитиро выжидающе буравит его меж лопаток хмурым взором, после чего снова оценивает окружение, чтобы попытаться понять, о чём может пойти речь. — Я бы хотел поговорить с Вами о Лайт-куне, — наконец отвечает на очевидный вопрос L, а затем разворачивается к опешившему от услышанного Соитиро. — Вы ведь близки с ним? Расскажите о нём. О его увлечениях, антипатиях, друзьях. — Н-не понимаю, зачем тебе это? — мужчина растерянно трясёт головой. — Видите ли, — руку пихают обратно в карман, — Лайт-кун, как и вы, является членом группы расследования, а я, будучи ведущим детективом, ответственен за каждого участника команды. Я заметил, что сегодня он ведёт себя несколько... отстранённо. Он не сообщает причины. Я подумал, что Вы поможете мне узнать Лайт-куна получше. — Словно готовый к отказу, L невинно заверяет: — Понимаю, это нечестный ход — узнавать друга через его родителя, — но, возможно, благодаря Вашим знаниям, мне удастся сблизится с ним и определить, что происходит. Пока Соитиро усердно собирается с мыслями, которым мешает странной природы недоверие, первый тем временем подтаскивает размещённое у зашторенного окна кресло, на которое взбирается, чтобы оказаться прямо напротив собеседника. — Разве Лайта что-то беспокоит? — негодующе хмурится мужчина. — Я бы заметил, будь это так. — Возможно, я ошибся, — не собирается спорить L. — Но, в любом случае, эта информация может пригодиться мне в будущем, если Лайт-куна всё же будет что-то тревожить. — Я... Я даже не знаю, с чего начать, — признаётся мужчина, вздыхая смущённо, отчего плечи вмиг опадают. — Тогда давайте я помогу, — предлагают без шанса на отказ. — Ягами-сан, я уже отмечал, что Ваш сын очень умён. Скажите, он всегда выделялся среди сверстников? — О да, — ностальгично улыбается мужчина, сразу ориентируясь в ответе. — Лайт сумел вобрать лучшее от меня и его матери. Такой талантливый ребёнок. Бывали случаи, когда я не мог поверить, что общаюсь с восьмилетним сыном, а не подростком шестнадцати лет. — Его академические успехи действительно впечатляют, — кивает L, а затем возвращает палец ко рту. — Лайт-кун всегда любил учиться? Или Вы поспособствовали такой жажде знаний? — Сам, всё сам, — гордо тянет Соитиро, чуть кивая. — Мы только объясняли ему, что для хорошей жизни необходимо прилежно учиться, а большего и не требовалось. — И ему нравится учиться? — Уверен, что да. Иначе он не стал бы лучшим учеником Японии. От предвкушения L складывает ладони, поверх которых неотрывно следит за чужой реакцией. — Вы можете вспомнить свою реакцию, когда Лайт-кун получил этот титул? Соитиро отводит взгляд в глубокой задумчивости. — Я тогда пришёл после двух дней отсутствия дома, — вспоминает он постепенно. — Был жутко уставший. Уже стоял поздний вечер, дети давно спали. Когда Сатико сообщила мне эту новость за столом, всё как рукой сняло, — уголки губ дрогают от стиснувшей грудь теплоты. — Мне стало так приятно за достижение сына, что ненадолго позабыл о том насильнике, которого мы ловили целый месяц. L впитывает услышанное, а после небольшой, но намеренно выдержанной паузы уточняет: — А реакция Лайт-куна? — Он был спокоен, — Соитиро пожимает плечами. — Хотя, разумеется, был доволен своими трудами. Кто бы на его месте не был? — Что Вы ему сказали в тот момент? — интересуется L. — Я уже плохо помню, это было давно, — извиняющимся тоном произносит мужчина. — Вы как-либо наградили Лайт-куна за старания? Тот уверенно кивает: — На день рождения я купил ему книги на английском, которые он просил, и которые было довольно трудно найти. Собрания трудов по психологии Карла Юнга. Я тогда ещё удивился: «Зачем десятилетнему мальчику такая литература, ещё и на английском?», ведь у меня уже были эти книги на японском. «Те самые, которые у Лайт-куна позже забрали из-за написанного не на сто баллов теста», — моментально соединяет события L, после чего в любопытстве наклоняет голову. — Держу пари, у настолько разносторонне развитого человека должно быть много интересов в жизни, — деликатно возвращается он к своему изначальному вопросу. — К тому же, Лайт-кун очень общительный молодой человек, обречённый быть окружённым друзьями. — Интересы... — Соитиро будто бы пробует слово на вкус, после чего смотрит в сторону окна. — У Лайта были способности ко всему, за что бы он ни брался. Пазлы, ментальная арифметика, плаванье, теннис, футбол... Но ему быстро всё надоедало, если не удавалось долго достичь высот или если, наоборот, уже завоевал первое место. Ты наверняка знаешь, что Лайт два года становился чемпионом по теннису среди юниоров. — После утвердительного ответа, мужчина горько хмыкает. — Как только это произошло, уже через два месяца его результаты стали хуже. Он начал лениться, а потому ожидаемо спустился в рейтинговой таблице на второе, затем и вовсе на третье место. Спустя ещё десяток тренировок, он бросил теннис окончательно. L пристально всматривается в собеседника почти исподлобья. Что-то в складном рассказе не сходится, не даёт зашипевшей от подозрений интуиции покоя. Ему доподлинно известно о перфекционизме юноши, о ранимой гордости и жажде признания на грани с тщеславием, которое никогда бы не позволило предстать перед обществом, — тем более, отцом, — в невыгодном свете. Однако Лайт не трус и не слабак, который не смог бы оправиться после одного или даже нескольких провалов. Он наоборот бы стал, сцепив зубы, с удвоенной силой пытаться вернуть утраченные лучи славы ради новых восхвалений и не остановился бы, пока не добился своего. «Нет, это исключено», — окончательно отбраковывает чужую точку зрения L. Разгадку вопроса: «Что же тогда сподвигло настолько зависимого от окружающего мнения человека сдаться?» долго искать не приходится — с самого же первого ответа мужчины общая картина прояснилась едва ли не целиком за раз. — Что касается друзей, — Соитиро поправляет очки, как делает всегда, когда подбирает слова, — Лайт не рассказывал мне о них. Но Сатико иногда говорила за ужином, что к нему приходили одноклассники поиграть в приставку. — Вы не видели их лично? — уточняет с ноткой сомнения L. — Даже на каких-либо праздниках? — Я ведь почти всегда на работе, — мужчина со вздохом потирает лоб. — Когда возвращаюсь, все уже должны быть в своих домах, ужинать или спать. А на праздники, конечно, приходила детвора, но это было, когда Лайту не исполнилось одиннадцать, да и одних и тех же ребят я никогда не видел. — Я понял, — тянут задумчиво, поглаживая нижнюю губу. — А что насчёт личной жизни Лайт-куна? Возмущённый такой наглостью Соитиро вспыхивает и ищет в невозмутимом лице намёк на шутку. Неверно расценив бегающий взгляд, как обескураженный, L услужливо объясняет для простоты: — Имею в виду, делился ли Лайт-кун с Вами, были ли у него раньше романтические отношения? Или, возможно, имеются на данный момент? — Нет, — отрезает чётко мужчина со сжатыми от дискомфорта кулаками. — Ни о чём подобном мы не разговаривали. — У Лайт-куна никогда не было отношений? — наклонив голову, строит из себя несведущего L. — Я уверен, что были, разумеется, — обороняется Соитиро, после чего скрещивает руки. — Он молодой и привлекательный юноша. Конечно, мой сын пользуется популярностью у девушек. «Точнее не скажешь, Ягами-сан», — усмехается про себя точности формулировки L. — К тому же, — продолжают теперь несколько сконфуженно, снимая очки и потирая глаза, — учитывая те журналы в его комнате... В общем, я прекрасно понимаю, что Лайту давно известны такого рода темы. И, скорее всего, у него уже есть опыт в отношениях. Но даже если так, ни о чём серьёзном пока не может идти и речи. Он умный парень, и сам это прекрасно понимает. Сначала образование, затем работа, и только потом необходимо задумываться о создании семьи. «Интересно, — скучающе думает второй, — если попросить Ягами-сана охарактеризовать Лайт-куна любыми прилагательными, кроме "умный" и "смышлёный", как много слов получится услышать?» — Значит, Вы уверены, что у Лайт-куна могли быть только краткосрочные интрижки? — В противном случае Сатико бы мне сообщила, что Лайт привёл девушку в дом, — непоколебим Соитиро. Окончательно укрепившийся в понимании, что собеседник едва ли сможет подсказать верный подход к Лайту, L вынуждает себя не выдохнуть, а проговорить нейтральное: «Хорошо». Ничего «хорошего» в ситуации, разумеется, не было — они так и не приблизились к главному, не дошли до первопричины всего диалога. Блуждание даже не кругами — зигзагами — пора прекращать. — Ягами-сан, что произошло вчера, когда Лайт-кун вернулся домой? Тот откровенно настораживается, почти незаметно подбираясь всем телом и прищуриваясь, точно для защиты. — Ничего особого, — заверяют не терпящим сомнений тоном. — Я случайно застал его в прихожей, когда направлялся спать. Мы поговорили. — О чём? По виду Соитиро, а также по выдерживаемой им паузе, можно с уверенностью сказать, что обсуждать вчерашнее ему не хочется. — О том, как он себя повёл перед группой расследования. Как высказался в защиту Киры. — А, припоминаю, — кивает L. — И что же вы сказали на этот счёт? — Что он не должен так говорить, — твёрдо обрубает мужчина. — Что его поведение возмутительно и не подобает кому-то его образованности. Лайт должен понимать нормы приличия. То, как он спорил с Аидзавой, — верх неуважения. В тот день... Он будто снова примерил на себя роль Киры. Рассуждал так, словно не осуждает его действия, а едва ли не оправдывает. Это недопустимо, — шипит он. — Но самое главное, Лайт стал небрежен в учёбе. — Ох? — собеседник удивлённо моргает. — Из-за участия в расследовании успеваемость Лайт-куна снизилась? — Вот-вот снизится, — фыркает Соитиро, после чего неодобрительно качает головой из-за воспоминаний. — Вместо решения домашнего задания Лайт предпочитает задерживаться здесь и ловить Киру, хотя должен, наоборот, отпрашиваться пораньше. Поэтому я поставил его в известность, что, если из-за его участия в деле будет страдать обучение, впредь я не позволю ему здесь появляться. «Так вот почему Лайт-кун весь день читает эту книгу», — осознаёт L, но тут же осаждает мужчину. — Ягами-сан, при всём уважении, но Лайт-кун невероятно ценный член расследования. Его помощь очень желательна и, самое главное, полезна. — Полезна или нет, он мой сын, — едва ли не рычат сквозь зубы. — К тому же, несовершеннолетний. Я в ответе за него и его будущее, которое я не позволю разрушить ради игры в детектива. — Лайт-кун ведь намеревался стать полицейским или детективом. Дело Киры — прекрасное подспорье для него. И я бы не настаивал на важности его как члена команды, будь это не так. Он прекрасно справляется — в том числе, с учёбой в университете. — Так и было бы, не оставайся он здесь допоздна, уж тем более на ночь, — Соитиро взирает на L с явным упрёком. — Когда, ответь, ему учиться, если мы возвращаемся к половине двенадцатого ночи домой, а учёба начинается в полдевятого утра? — Я не понимаю Вас, — признаётся второй. — У Лайт-куна прекрасные оценки, он не пропускает занятия, усердно учится и конспектирует лекции, успешно сдаёт тесты. — Последний тест он сдал на девяносто семь баллов! — не выдерживает собеседник, отчего L оторопело моргает. — Его сфокусированность на учёбе уже уменьшается, и это факт! Некоторое время над признанием усердно раздумывают; небольшая заминка позволяет Соитиро сделать глубокий вдох, затем выдох, чтобы унять пыл. Теперь он молча смотрит на другого с явным вызовом: «Скажи ещё, что я не прав». — Ягами-сан, — L воззревает на него без намёка на враждебность, — вчера Вы использовали данный аргумент, как попытку настроить Лайт-куна стараться усерднее, верно? — Верно. Если он сам не видит свои упущения, значит я укажу на них. Воздух становится стылым, постепенно уплотняется, из-за чего тишина начинает звенеть в ушах. От зябкой тоски уголки бесцветных губ едва ползут вверх, и L, признавая поражение перед наконец выкорчеванной правдой, опускает голову. Так просто. Всё оказалось так просто, почти примитивно, что веселье берёт. Какая же глупость... — Ягами-сан, — начинает он тише прежнего, тогда как второй недоверчиво прислушивается, — как Вы полагаете, какой из себя Кира? — до сих пор с тенью улыбки, L встречается с Соитиро прямым взглядом. — Мою версию Вы уже слышали. Я был бы рад услышать Вашу. Из-за тяжести затронутой темы тот протяжно вздыхает, отводя глаза в сторону. — Как я уже говорил, думаю, тот, кто обладает такой силой, поистине несчастен. Возможно, ему хочется донести до общества свою извращëнную мысль, чтобы быть услышанным. А, может, он просто играет людскими жизнями, и это мы выдумываем ему цель. — Соитиро жмурится и качает головой. — Прости. Составление психологического портрета никогда не было моей сильной стороной. Его поддерживают плавным кивком. — Ваш сын... Вы считаете его несчастным человеком? — Лайт, несчастен? — мужчина озадаченно сводит брови. — Не понимаю, о чём ты. Он никогда не вёл себя как тот, кто нуждается в чëм-либо. — Он всегда предвосхищал Ваши ожидания, — соглашается рассудительно L. — И до сих пор стремится к этому. Но как мне показалось... Лайт-кун не до конца осознаёт, чего хочет. — Что ты имеешь в виду? Он один из немногих в моём окружении, кто наоборот знает, каким видит своё будущее и как его достичь. Он ещё в детстве решил работать в полиции, а теперь поступил в То-О, чтобы осуществить задуманное. Просто в данный момент отвлекается не на то, что надо. — Скажите, — L скребёт губу ногтем, больше ни на что не надеясь, — что Вы будете делать, если он передумает идти по Вашим стопам? Лайт-кун не ветреный человек, но чисто гипотетически представьте Ваши действия при таком развитии событий. — Я... Честно, я не знаю, — теряется Соитиро и сразу же начинает высматривать ответ на ковролине под ногами. — Буду чувствовать разочарование за потерянные им годы. — И как Вы поступите? — Вероятно, попробую поговорить с Лайтом. Дам ему понять, что ещё не поздно передумать, вспомнить свою мечту. — Простите за бестактный вопрос, но как часто Вы тактильно взаимодействуете с Лайт-куном? Мужчина окончательно теряет связь между вопросами. — Ему это не нужно, — неуверенное пожимание плечами. — Он это дал понять в одиннадцать лет. Хотя Сатико иногда может обнять его, инициативы с его стороны никогда не следует. В детстве всё было иначе. Полагаю, он просто вырос из того возраста, когда ему это было необходимо, как и большинство из нас. L не нужен долгий анализ, чтобы определить верность последней фразы — в совокупности с предыдущей, она нулевая. Каждый человек до последнего своего дня остаётся тем самым ребёнком, каким был. Да, характер претерпевает изменения, обстоятельства гнут его нещадно или ласково треплют, поступки становятся более осмысленными, а потребности больше. Но в основе всего этого находится тот самый шест, образовавшийся в детстве, и который теперь лишь обрастает новыми составляющими личности человека. И пусть погребённый под ними, незримый и неощутимый, он есть и никогда не рассыплется. Привыкший к заботе с младенчества человек не может во взрослом возрасте нуждаться в нетерпимости в свою сторону, а тот, кого её лишали, наоборот, будет тянуться за любым проявлением оной. Если из активного, общительного, тактильного и любопытного ребёнка вырастает замкнутый и нелюдимый человек, это лишь означает, что нечто вынудило его «зарыть» в себе собственное Я. L прекрасно помнит себя в юности. С собой нынешним, он видит мало отличий. За исключением одного. До того скверного случая, ему были приятны те редкие прикосновения, которыми он обменивался с другими, достойными его доверия детьми во время игр или общения. Не было никакой мысли прекращать так делать. Поэтому у него нет сомнений. Лайт нуждается в прикосновениях. В любом роде внимании, тем более — настолько интимном и от родителей. Только вот как-то так сложилось, что при наличии любящей семьи, огромного количества знакомых и потенциальных партнёрш, получать их не от кого. Или же не хочется получать их именно от вышеперечисленных людей. И это чертовски хороший шанс. ━━━━━━━━━━━ — Лайт-кун, задержись на пару слов. Сначала всего в паре метров от прихожей застывает Лайт, чувствуя, как напрягаются мышцы спины, а затем и собирающийся домой наравне с остальными Соитиро, в чьих руках уже висит тренч. Последний неодобрительно щурится на подбирающегося к сыну со спины L, и недоброжелательный настрой быстро считывают притихшие Аидзава, Моги и Мацуда, в смятении посматривающие кто только на шефа, кто заодно на детектива. — Рюдзаки, я не намерен снова здесь ночевать, — оборачиваясь, заявляет Лайт непреклонно. — Не беспокойся, — полностью игнорируют недружелюбный тон. — Я не отниму много времени. По-прежнему несогласный, юноша сужает искрящие недовольством глаза, хотя прекрасно понимает — через столь плотную стену равнодушия и напускной бесхитростности даже с киркой не продраться. — Рюдзаки, — моментально вмешивается расправивший плечи Соитиро, сейчас походящий на предупреждающего о последнем шансе отступить волка, — рабочий день окончен для всех, включая моего сына. Это подождёт до завтра. — В случае, если я задержу Лайт-куна более, чем на десять минут, завтра я дам ему официальный выходной, — предлагает сделку L, заслышав которую мужчина против воли начинает терять агрессивный настрой. — В качестве компенсации за неудобства и чтобы не отнимать Ваше, Ягами-сан, время на ожидание Лайт-куна в машине, я также попрошу Ватари отвезти его домой лично. Противоречия гложат Соитиро — то видно каждому. С явным нежеланием он всё же взвешивает потенциальную пользу условий, пока недоверчивым взглядом прощупывает сгорбленную фигуру на предмет лжи. L не позволяет заниматься таким долго — даже не выслушав ответ, бестактно разворачивается ко всем спиной и по пути вглубь номера машет рукой: — Идём, Лайт-кун. Вместе с другими полицейскими мужчина едва не давится от подобного неуважения, тогда как Лайт угрюмо прослеживает за удаляющейся фигурой. L не то что не оставляет выбора — ясно даёт понять, насколько ему плевать на любое, кроме своего собственного, в данной ситуации мнение. — Лайт, — в конце концов обращается Соитиро к сыну строго, — ночуешь дома. При любых обстоятельствах. — Я понял, папа, — спокойно отзываются в ответ, стараясь не дать безнадёжности просочиться в голос. С бесшумным вздохом Лайт покрепче сжимает кулаки и вынуждает себя проследовать к уже известной комнате, у которой его уже терпеливо ожидают. Будь его воля, ушёл бы прямо сейчас. По мере отдаления от входа в номер жар меж лопаток из-за взора отца плавит кожу всё сильнее, а когда дверь тихо, но в то же время оглушительно захлопывается за спиной, вспыхивает вся нервная система разом. Идти нерасторопно становится затруднительно — мышцы сводит от совсем не приятного предвкушения грядущего разговора, воспринимаемого скорее пыткой. Не только с чужой стороны — Лайт загодя знает, что будет происходить с его же разумом в процессе затягивания диалога. И сейчас он не готов к такому. Если вообще когда-либо будет. L пропускает его вперёд в погружённую в синеватый сумрак спальню, после чего заходит следом. Остановившись меж двух кроватей, Лайт, услышав звук проворачиваемого в замке ключа, только убеждается в услышанном через плечо. Ему и не приходилось рассчитывать на правдивость сказки о десяти минутах. Явно не зная, как подступиться к теме, он садится на край полутораспальной кровати спиной к окну и в ожидании упирается локтями в колени, даже не собираясь смотреть куда-либо, помимо сцепленных на весу пальцев. До какого-то момента густую тишину колеблет лишь едва различимое дыхание — затем её нарушает поступь босых ног по паркету. Когда матрас проминается под чужим весом совсем рядом, Лайт непреднамеренно чуть отворачивает голову в противоположную сторону. И хотя периферийным зрением различает, что второй будто по-своему зеркалит его позу, подтянув колени, на которые уставился, поближе и поглаживая одну ступню о другую, не хочет допускать ситуации какого угодно зрительного контакта. Однако от этого проще не становится. — Так значит... — Лайт прикусывает губу, подбирая слова. — Ты воспринимаешь мир не так, как все? Рюдзаки шевелит уголками губ, словно пережёвывает ответ. — Можно и так выразиться. Собеседник обречённо кивает — сам для себя подтверждает верность давно не дававших покоя догадок. — Лайт-кун... — пробуют осторожно. — Что ты испытываешь на этот счёт? Скрывшийся за волосами Лайт пытается сглотнуть угловатый ком в горле. Оттягивать момент смысла нет, как и лгать, но... — Отвращение. — О... — оглушённый, Рюдзаки растерянно смотрит на него, невольно выискивая в чужом профиле опровержение услышанному. Но кроме плотно сжатых губ и обострившейся линии челюсти не натыкается более ни на что. Он вешает голову. — Что ж, твои чувства весьма... объяснимы. Я понимаю. — Нет, ты не... — Лайт обрывает себя на полуслове и с протяжным вздохом трёт глаза до пурпурных вспышек пальцами. — Я не так понял? — предполагает первый мягко, так как очевидно, что в данный момент на собеседника явно не стоит давить. Лайт массирует веки до цветных мушек и кривится от тесноты в груди. Конечно, Рюдзаки не так понял. Любой бы не так понял. Но что он должен сказать? Перенаправить всё в нейтральное русло уже не получится, а красноречивая ложь только усугубит его положение в обозримом будущем. К тому же, отыгрывать их прежнюю динамику убедительно такой ход совершенно не поможет. Сказать правду? Как возможно озвучить то, от чего самому становится нелепо до смеха, а приведшая к такому результату цепочка не то что скована не из логики, но и сама по себе восприниматься будет оправданно несерьёзно. Только вот ему не до шуток. Настоящая серьёзность ситуации как раз и держит Лайта за горло на пару с буквально бьющейся в агонии гордостью, не позволяя сорваться с языка хоть звуку. Всё это абсурдно, такое невозможно воспринять всерьёз, уж Лайт-то знает. Над ним просто посмеются. Будь он на месте Рюдзаки, так и поступил бы. Ведь, когда человек с полной уверенностью говорит бессвязный бред, реакция будет именно такой. — Я... Послушай, мы можем поговорить о чём-то другом? — вздохнув, Лайт резко поворачивает к Рюдзаки голову, проверяя его на смелость отказаться. Распознать под пылкой раздражительностью тревогу второму удаётся моментально. Ему знакомы взгляды людей, которые всеми силами стремятся замалчивать истинные мотивы из страха быть наказанными. Иронично, что точно такие же паттерны проявляются, когда речь идёт не о вынесенном судьёй приговором, а, скорее, фигуральном осуждении. — Нет, Лайт-кун, — без особого нажима настаивает Рюдзаки. — Я хочу поговорить о вчерашнем. И ты, очевидно, тоже. — Ты ошибся, — фыркают пренебрежительно, якобы вальяжно ёрзая на месте. — Хорошо, — уступает примирительно собеседник, — может, говорить ты о случившемся не хочешь, но тебя оно беспокоит. А это беспокоит уже меня. Твоя продуктивность снизилась. — В ушах Лайта зароптал голос отца, намекнувшего, что не следует ему считать свою помощь L настолько полезной. — За сегодняшний день ты не изучал новости, не искал новые цитирования от культа, не обсуждал со мной предстоящую демонстрацию. — О, разумеется, — юноша закатывает глаза. — И в процессе обсуждения снова прийти к тому, что я Кира? — Также тебя, похоже, вовсе не смутили слова твоего отца об уменьшившемся количестве убитых за вчерашние сутки преступников. — А если бы я обратил на это внимание, ты бы пришёл к выводу, будто я занервничал, мол, мою ошибку заметили. — Лайт-кун, — Рюдзаки понижает громкость и, взирая почти исподлобья, говорит доверительно: — ты выдаёшь себя. Очень и очень сильно. Да, остальные покупаются на твою безупречную характеристику, но неужели ты думаешь, что, если я им не укажу на уже второе очень странное совпадение между твоим поздним возвращением домой и снижением активности Киры, к ним не закрадутся сомнения? — Что ты... — Лайт возмущённо ощеривается. — Это одна из причин моего беспокойства, — не даёт ему и шанса возмутиться детектив. Он вдруг снова отворачивается к коленям, а затем почти что робко начинает скрести одно из них ногтем. Настолько безобидное поведение выбивает другого из равновесия. — Второй же причиной является то, что теперь ты меня игнорируешь. Вся спесь Лайта словно засасывается в воронку, когда он видит непонимающий, уязвлëнный взгляд, от которого у самого чешется под кожей и першит в горле от давящих на корень языка слов. Он знал, что так будет. Что в процессе диалога ему станет только тяжелее. И сейчас он всё быстрее, всё отчаяннее мечется между двумя вариантами: «Терпеть» и «Сдаться». Хочется выбрать второй. Тот принесёт хотя бы временное облегчение, пусть и перед неминуемым крахом. Ну а первый... С первым, как оказалось, не получается держать даже лицо — что уж говорить об остальном? — Я не избегаю тебя, — сам не зная зачем пытается оправдаться Лайт и, оперевшись на кровать, невольно подаётся ближе, чтобы заглянуть в чужое лицо. — Вот же мы здесь, общаемся. — Потому что я тебя вынудил, — напоминает Рюдзаки, не обращая внимания на грозящую нарушить личное пространство близость. — Лайт-кун, я хочу, чтобы ты понял, — он встречается с ним глазами, — я не в обиде. Я чувствую несправедливость, но я могу понять, почему моё поведение вызывает у других такую реакцию. Я не виню тебя конкретно за данный факт. Мне просто... не хочется, чтобы ты избегал меня. Это всё усложнит. Либо, если после увиденного ты не хочешь больше выходить за рамки делового взаимодействия, мне нужно услышать это от тебя. Не люблю неопределённости. Окончательно запутавшись, Лайт опускает взгляд на одеяло. Разум одновременно тянет вперёд и толкает назад без единой возможности замереть, чтобы подумать, решить, что делать. Ощущение, будто он в любом случае предаст себя, даже если промолчит. Он никогда не оказывался в таком положении, никогда не хотел быть честным, особенно относительно собственных эмоций. Это унизительно, да к тому же фокусироваться следует абсолютно на другом, а нечто настолько бессмысленное... — Лайт-кун, — Рюдзаки накрывает руку, на которую Лайт опирается, своей, прохладной и мягкой, и слегка сжимает, отчего второй обескураженно округляет глаза. — Скажи то, что не договорил тогда. Но тот даже вдохнуть не может. — Я просто хочу понять. — Рюдзаки подаётся вперёд, ищет его взгляд. — Пожалуйста. Между их лицами остаётся непозволительно маленькое расстояние, которое коптит напряжением. Белый свет луны обрамляет контуры тел, рождает тишину и глубокие тени на складках заправленного одеяла и одежды. В сумраке почти незаметно, но от Рюдзаки не ускользает, как под безупречно уложенными волосами тонкие брови в натуге сводят у переносицы. Никак не могут решиться на что-то. «Он манипулирует мной, — начинает ёршиться от презрения Кира. — Кем он себя возомнил?» Но по какой-то причине Лайт не перестаёт размышлять над просьбой. И это прикосновение... Настойчивое, подбадривающее. Искреннее. За ушами, точно пузырьки газировки, колят мурашки, и дыхание чуть сбивается. Он не отдаёт себе отчёта, когда в глубокой задумчивости начинает поглаживать большим пальцем костяшку чужого — немного острую из-за худобы. В вязкой тишине комнаты слышен шорох безразмерной кофты — Рюдзаки недоумённо повернул голову в сторону их рук. Через мгновения Лайт чувствует, как ладонь сжимают покрепче, и оттого начинает растерянно бегать глазами по одеялу. — Просто расскажи, о чём думаешь, Лайт-кун, — упрашивает бархатисто Рюдзаки, распознав ширящуюся брешь в защите. — Дело не... — начинает было Лайт, но вдруг закрывает рот, щёлкнув зубами. «Нет, — Кира кривит верхнюю губу в ярости. — Нельзя поддаваться, делиться с ним личным. Так большинство и проигрывает». Без предупреждения он резко вырывает руку, отчего другой, точно пощёчиной оглушённый, едва не теряет равновесие. Рюдзаки только моргнуть успевает, как ему начинают угрожающе шипеть в растерянное лицо: — Повторяю еще раз: я не хочу об этом говорить. Что непонятного? Смотря то в один зрачок, то в другой, Рюдзаки мешкает с ответом. Слишком близко — тяжёлое дыхание на коже, а ноздри щекочет уже почти выветрившийся аромат духов, почему-то кажущийся менее навязчивым. Хочется... сделать хоть что-то, но он не знает, как себя вести. Ему понятно абсолютно всё и ничего в одночасье. Откуда такая неопределённость в юноше, чьим приоритетом в конечном итоге так или иначе является выбор определённого варианта поведения и его придерживание без отклонений от курса? Лайт действует непоследовательно, это сбивает с толку. Рюдзаки убеждён: их ментальная близость не поддаётся сомнению, она крепнет каждый день, в том числе — благодаря подобным разногласиям. Но зачем тогда открещиваться от жгучего желания обсудить волнующее тебя происшествие с его зачинщиком? Обвини, посмейся, унизь, объяснись — сделай то, чего требует взрывной характер, настроение или обстановка. Так ведь логичнее и проще. «Неужели Лайт-кун не доверяет мне даже такие, априори не требующие переживать за реакцию оппонента эмоции? — Разочарованный Рюдзаки поджимает пальцы до сих пор висящей в воздухе руки, тогда как Лайт намеренно отсаживается чуть дальше и возвращается в прежнюю, "загруженную" позу. — Возможно, слишком личный опыт, реагировать на который как-либо в принципе он считает зазорным? Или же...» Возможно, отклик был, имеется до сих пор, но вступает в конфликт с какими-то внутренними установками. L решительно прикрывает глаза. Нет уж, остаться по итогу беседы ни с чем он не намерен. — Хорошо, Лайт-кун, — заточив недавнюю мягкость голоса в сталь, с кровати встают и идут к окну. — Раз уж ты соизволил со мной заговорить хотя бы в конце дня, поговорим о том, о чём каждому говорить всегда интересно. О тебе самом. Похожий на гарпию, Кира зорко следит через плечо за тем, как острые лопатки натягивают безразмерную кофту из-за пихания рук в карманы, а белëсый свет обрамляет угловатую фигуру. — Скажи, Кира, какое будущее ты видишь, если победишь? — абсолютно флегматично спрашивает L у собственного отражения, позади которого на ноги ожидаемо вскакивает второе, со сжатыми кулаками. — Опять ты за своё. Я не Кира! — Мой вопрос был иным, Кира. — Будто дразнит, L невозмутимо поворачивается к собеседнику полубоком, и то, как ярко освещается каждая черта и складка выглаженной одежды, и какие длинные тени ползут в начало комнаты, пробивает на смех. Иронично, что даже окружению неподвластна настолько двойственная натура — сколь ни пытаются её скрыть за лишённой изъянов наружностью, всё равно просвечивает. — Не понимаю, о чём ты. — Кира настороженно глядит исподлобья. — Ты взял на себя роль судьи и палача. Рискуешь собственной жизнью, жизнями миллионов невинных, многих из которых уже убил, пусть и непреднамеренно. Помню, ты говорил, что вина за их смерти возлагается на СМИ, которые публикуют личные данные без разбора. Не могу сказать, что не согласен, хотя и только частично. Но мне интересно, каким образом ты решаешь, кто достоин жизни, а кому следует с ней расстаться? А главное для чего? «Хочет обмануть меня, — разгадывает бесхитростную стратегию Кира. — Он специально обращается ко мне так и не выказывает ни капли сомнений, ожидая, что я потеряю бдительность и отвечу от своего лица». Возмущение плавно сменяет расчётливость на пару с азартом, и в прищуренных глазах перестаёт пульсировать алый огонёк. Теперь он горит постоянно. Принимающий условия игры Кира с готовностью выпрямляет спину, расправляет плечи, а затем припаивает собственный взгляд к чужому, не намеренный отступать или требовать отпереть дверь. Если L так хочется подискутировать на столь очевидные, едва ли не пошлые темы, то он сжалится, так и быть. — Если бы я рассуждал, как Кира, — начинают аккуратно, — то ответил бы, что моей целью является искоренение преступности. — А что будет после? Когда ты этого добьёшься. — Опять же, с точки зрения Киры, будет мир, где закон будет не пустым звуком. Где каждый будет ему подчиняться, как оно и до́лжно, а если ослушается — гарантированно понесёт наказание. — Потому что будет бояться умереть, — подмечает L таким тоном, словно даёт шанс задуматься. — Нет — наказания, — равнодушно качает головой Кира. — Дело в том, что после смерти человека ничего не ждёт. Пресловутого второго шанса исправить свои ошибки не будет. А потому большинство заведомо предпочтёт не оступаться даже единожды, тем самым становясь добропорядочными гражданами. — Значит, — глумливо хмыкают в ответ, — будешь держать людей в страхе совершить хоть один проступок. — Не я и даже не Кира. Закон. И разве так не должно быть изначально? — разводит руками Кира. — Разве все не должны опасаться последствий из-за совершения противоправных деяний? И тем не менее, они всё равно происходят. Потому что люди поняли: преступник не всегда оказывается осуждён, не говоря уже о соизмеримости наказания преступлению. А если есть шанс улизнуть от правосудия, то есть и причина рискнуть. L разочарованно качает головой. — Это не истребит преступность, а будет лишь накапливать её до критического момента. Ты задумывался, что произойдёт, когда ты умрёшь? Мир погрузится в хаос, который сейчас невозможно представить, ведь в сравнении с твоей пенитенциарной системой, возвращение к нынешней почувствуется обретением вседозволенности. Собеседник уже приоткрывает рот для очередного уклонения от ответственности, но его перебивают: — Что насчёт исключительных случаев? По твоему, наказание должно быть соизмеримо тяжести преступления. Но ведь условия, при каких его совершили, мотив тоже имеют значение. Люди не всегда творят зло бесцельно. Наоборот, зачастую всё куда сложнее. Ты ведь тоже нарушаешь закон, хотя и не имеешь плохих умыслов, верно? Враждебность Киры идёт трещинами. Он прищуривается недоверчиво, бегло изучая визави. Явно не знает, как продолжать спорить так же рьяно с тем, кто не только понимает, но и частично разделяет его точку зрения. — Мир не чёрно-белый, Лайт-кун, — L мягким голосом пытается внедрить в чужой ум простую истину. — Думаешь, рано или поздно общество искренне уверует в верность твоего мировоззрения, где каждый имеет обязанность соблюдать закон, но не имеет права на второй шанс? На завершение такого рода перемен потребуется смена десятка поколений, и рано или поздно всё в любом случае вернётся в изначальное состояние. — Полагаться на мнение общества в принципе не имеет смысла, — закрывая глаза, вздыхает Кира снисходительно. — Оно как ребёнок. Подстраивается под любые условия, лишь бы выжить. Даже сейчас тысячи отказываются от ставшего аксиомой мнения, что жизни равноценны и неприкосновенны. А ведь не так давно всё было иначе: умалчивание настоящего отношения к очередному преступнику, оправдания его поступка, домыслы. Поэтому верить толпе, а тем более идти у неё на поводу неразумно. — Но опять же, есть случаи, когда преступление совершают вынужденно. Неужели за такого рода проступок тоже положена смерть? — Человеку в принципе свойственно всё оправдывать необходимостью. — Явно упивающийся моментом, Кира с надменной усмешкой лениво оглядывает комнату. — Например, многие осудят убийство оленя, даже если то — профессиональная охота в специально отведённом месте. Однако ни у кого не возникнет вопросов, если убивший будет голодать, а пропитание добывать всё же надо: для себя или тем более для семьи. — По-твоему, это не логично? Насилие ради насилия — прихоть, его можно не совершать. — Тем не менее убийство – это ведь убийство, верно? И это «плохо», — медленный, поучающий кивок. — Но как только дело касается самого́ человека, которым это «плохо» совершается, — Кира театрально поднимает брови и разводит руками, — всё вдруг «не так однозначно», и вообще «вынужденная мера». — Тебе кажется это лицемерным? — L скептично прикрывает глаза. — Разве ты бы не убил, не будь у тебя иного выхода? — Я бы никогда не сказал, что «это другое», — уточняет важный момент Кира. — Убийство оленя – есть убийство оленя — не плохо и не хорошо, просто факт. — И убийство человека тоже «не хорошо и не плохо»? — Разницы нет, — равнодушно качают головой. — Факт убийства неотъемлем вне зависимости, чью жизнь оборвали. Однако это может принести как вред, так и пользу. Причём, не в виде удовлетворения собственных желаний, а в глобальном масштабе. Люди фокусируются только на личном восприятии, на том, как это касается лично их, а если не касается — то и вовсе плевать. Фокусироваться надо не на банальных «хорошо» и «плохо», а на «полезно» и «бесполезно». — Так значит убийство тобой десятков тысяч неверно осуждённых и сотен тысяч уже отбывающих наказание, а также тех, чей тюремный срок давно истёк — полезно, ведь это происходит в назидание и для острастки остальных? — L чувствует, словно говорит не с человеком выдающегося ума, а с не знающим жизнь ребёнком, для которого не существует долгосрочных последствий, только настоящее и ближайшее будущее. — Предположим, у тебя получится создать такой мир. Что потом? Следующим этапом станет официальное признание себя Богом, чьими приближёнными удостоятся стать лишь избранные? — Я никого не убивал, — продолжают заверять невозмутимо, — и Богом становиться не собираюсь. Кира тоже вряд ли стремится к этому титулу. Но, если допустить, что Кира действительно станет новым Богом для народа, он всё равно не раскроет свою личность. — О, и почему же? — Люди жадны и глупы, — хмыкает Кира. — Если подпустить людей к кому-то, кто даёт им все, чего те желают, рано или поздно они убьют его просто чтобы получить «хорошее» не порционно, а всё и сразу. Поэтому лучшим оберегом и является страх. — Не причисляешь себя к людям, — догадывается не без усмешки L. — Я отношу себя к умным людям, — поправляет тот. — Умный человек всё ещё человек. Скажи, разве тебе не присущи желания? Богатства, уважения, успеха, счастливой жизни? От такой банальности насмешливо закатывают глаза и вздыхают. — Я уверен, величайший детектив столетия L не мечтал о богатстве или признании. И тем не менее тебя знает весь мир, а твои финансы, уверен, в полном порядке. Потому что всё это — прилагающееся, а не самоцель. Люди мечтают лишь о том, чего никогда не смогут достичь. — Стало быть, — L с неким сочувствием улыбается, — мечта Киры, твоя мечта избавить мир от преступности, нереализуема? От внезапной ярости Кира сжимает зубы до боли в дёснах. Не из-за вопроса, хотя сомнение в его целеустремлённости тоже весьма оскорбительно. Почему L так спокоен? Почему не старается переубедить, не обрубает хлёстко каждую фразу, не выказывает признаков раздражения или отвращения, в конце концов? Почему продолжает вести себя настолько... дружелюбно? Разве каждое произносимое им слово не противоречит убеждениям L на фундаментальном уровне? Ещё никогда Кира не робел настолько сильно. Мягкость, с какой не отбивают, а пытаются именно «распаковать» все его аргументы, чтобы явить под качественной обёрткой абсолютно несостоятельное, полное изъянов наполнение, обезоруживает и злит, так как не воспринимается личным оскорблением. А ведь должно. Должно ведь, верно? Тела, разума, даже нутра будто касаются прохладные, продезинфицированные руки хирурга в перчатках, пальпируют и нарочно массируют там, где уплотнение. Не слишком сильно, лишь с целью показать наличие проблемы. Такая бережливость в указании на ошибки напоминает наставничество заботливого учителя, в котором Кира ни черта не нуждается, никогда не просил о подобном и не собирается в дальнейшем. С чего бы, если поступает он ровно так, как необходимо, к сожалению или к счастью? Он усмехается, закрыв глаза. — Даже после того, как я стану детективом, я понимаю, что мне не под силу полностью реализовать задуманное. — Взгляд обретает нерушимую уверенность. — Но я намерен приложить все усилия, чтобы помочь как можно большему количеству людей. Однако это касается меня, а я ведь и не Кира вовсе. А о его мечтах можно лишь догадываться. Поняв, что забрёл в тупик, L обречённо вздыхает: — Твои амбиции... — он отворачивается к ночному небу за окном, — ...погребут тебя под собой, Лайт-кун. Может, не сегодня, не через месяц, но твой исход будет весьма трагичен. «Считаю, что свой потенциал и энергию ты направляешь не в то русло». Болезненно сморщившийся Кира притворяется, будто просто чешет за ухом, а не пытается истереть до состояния «ничего» громыхнувший голос отца. — О чём ты? — фыркает он почти истерично. — Этого не случится. Я знаю, на что способен. — Поверь, и я знаю, — вкрадчиво заявляет L, поворачиваясь к нему с несколько тоскливым выражением. — Сегодня ты начал меня сторониться. Есть шестидесяти пяти процентная вероятность, что в кратчайшие сроки наше взаимодействие начнёт происходить лишь по моей инициативе, а ты в конечном итоге сведёшь его к нулю. Но скажи, Лайт-кун, сможет ли Кира и дальше вершить правосудие, если некому будет оспаривать его точку зрения, а ему — незачем будет доказывать своё превосходство над теми, кто давно воспевает его? Ведь Кира так или иначе человек. А люди далеки от богов хотя бы из-за своей гордыни. К тому же, каждому необходим разного рода стимул, и лучшим из всех была и остаётся конкуренция. Без неё, борьбы за место лучшего или правого жизнь становится скучной. Но ты и так это знаешь, верно? Молчание, за которым кроется детское желание отрицать очевидное, — лучший ответ. — Кира не является хоть чем-то близким к истинному правосудию, — продолжают меланхолично. — Его мотивы далеко не бескорыстны, а сам он — эгоцентрик, мнящий себя выше остальных, ни больше, ни меньше. — Прости, Рюдзаки, но ты говоришь это так, словно сам считаешь себя лицом справедливости, — фыркают с издёвкой в голосе. Очевидно, неприятная правда пришлась Кире не по вкусу. — Неужели ты сам настолько горд, что не способен признать — L далеко не светлый защитник простого народа, готовый прийти на помощь каждому? — А я и не отрицаю, — окончательно дезориентирует визави L. — Видишь ли, я никогда и не мнил себя кем-то вроде стража спокойствия общества. Я занимаюсь всем этим оттого, что мне скучно. От вида чужого изумления губы подёргивает улыбка окончательно победившего в их противостоянии человека. — Раскрытие запутанных дел, — объясняет он, — единственный досуг, рассеивающий мою тоску. L далеко не чистое добро, и я могу признать свою суть в полной мере. Кира уже собирается отступить на шаг, когда к нему начинают приближаться, но в последний момент проглатывает волнение и ещё пристальнее анализирует чужие намерения по крадущейся походке. И игру поддерживают, между тем продолжая: — Не стоит расценивать мои слова как исповедь. Я не раскаиваюсь, а мнение людей меня волнует меньше всего. Только вот, Лайт-кун, — остановившийся менее чем в шаге от другого, L поднимает голову, заглядывая ему в глаза и произнося тише: — поступки L и Киры, возможно, и несут в себе схожую цель — надуманную или действительную, не важно. Но существует закон, которому подвластны все. И то, что Кира называет справедливостью, карается по тому же закону, так как идёт вразрез с ним. — Черты худого лица заметно смягчаются, а уголки рта теперь приподняты не в триумфе, а в неподдельном понимании. — Ты веришь, что возведёшь мир из золота: идеальный, чистый, правильный, совсем как ты сам. Хорошее стремление, достойное. — Он шуршит чем-то в кармане и вскоре извлекает блеснувший в сумраке измятыми гранями золотистого цвета фантик, на который собеседник, перед кем им назидательно крутят, в замешательстве хмурится. А затем L кладёт тот в нагрудный карман чужой рубашки. — Что ты?.. — Кира осекается, когда ладонь плотно прижимает предмет близ сердца, отчего-то забившегося чаще. — Не всё, что блестит, драгоценно, Лайт-кун. — L без колебаний встречает оторопевший взгляд своим. — Иногда это и иены не стоит, а иногда — просто подделка, отсылающая к оригиналу. Хотя, соглашусь, смотрится тоже красиво. Вместо того, чтобы просто отстранить ладонь, ей неспешно скользят вниз, отчего Лайт начинает встревоженно на ту посматривать, ещё не решив, отскакивать ли или продолжить стоять. Достигнув начала инстинктивно поджавшегося пресса, пальцы срываются, что позволяет второму судорожно выпустить, как оказывается, задержанный вдох. — Я понимаю свою конечную цель, — заговорщически говорит L, — для чего занимаюсь всем этим. А ты? Синеватая мгла лежит на белом лице прозрачной вуалью, тени лохм вычерняют глубокие синяки от недосыпа до режущей сетчатку чёткости, вопреки которой с заходящимся в ушах сердцем Лайт не может отвернуться. От L веет стужей, ознобом поздней зимой, когда солнце наконец больше не греет, и ненавязчивой свежестью после дождя. Не так, как с утра. Сейчас никакой угрозы не чувствуется. «L намекает, что моей настоящей целью теперь является наше противостояние, а не создание лучшего мира?..» На миг чудится, что, если погладить наверняка тёплую щеку, большой палец сотрёт прозрачную кожу, словно тонкий слой первого снега, обнажив глянец под ней. Кира хочет сделать это. До кома в горле и спазма в пальцах хочет. Сжать обманчиво тщедушное тело, предплечья, запястья и шею, пока не сломает или не сломается сам. Но вместо всего перечисленного, он крепче чем когда-либо вдавливает ногти в ладонь. Ненавидит его. Ненавидит, как всё оборачивается. Как он сам всё оборачивает. А другой сходу чувствует изменения, словно змея — вибрации от лап мыши по земле, и тут же скользит навстречу, гипнотизируя плавностью движений и благожелательностью речей. «Больше ты не сможешь этим воспользоваться, L, — строптиво решает про себя Кира. — Если ты так уверен, якобы я нуждаюсь в тебе, что ж... Готовься принять неудобную для себя реальность. От помех принято избавляться. И даже если процесс был увлекательный, сожалений в отлаживании работы потом не испытывают». — Если ты закончил, то мне уже пора. — До сих пор удерживая зрительный контакт, он кивает на дверь за спиной. — Выпусти меня. L словно не услышал. Ожидал услышать, увидеть нечто другое, насколько бы наивной такая надежда не являлась. Но вновь та же маска. За рёбрами ноет, в носу немного свербит от сожаления и позыва сморщиться от вида лощёной, но пустой оболочки перед собой. Её так естественно выпячивают на всеобщее обозрение, что, вероятно, сами верят в натуральность оной. Однако L действительно всё менее различает за ней уязвлённого человека, боящегося в этом признаваться даже себе — то просто заталкивают слишком глубоко за холодное равнодушие, чтобы даже самому позабыть. Больше он не видит смысла бороться. — Как пожелаешь. — Скрывшись за волосами, L смиренно обходит собеседника. Секундное тепло между едва не соприкоснувшимися плечами бензиновой лужей растекается по телу Киры быстрее чумы, но травит не менее эффективно. Он понуряет голову, но никак не может взять в толк, о чём сожалеет. Поворот ключа в замочной скважине напоминает ему хруст разламываемого руками яблока. С тем же звуком внутри что-то ломается напополам. И чернеет ровно так же, как заветрившаяся мякоть. Он едва успевает сглотнуть взлетевшую по пищеводу кислую желчь — привкус железа на языке слишком реален. Выход на свет общей комнаты сродни обрушению ледяного водопада: срывает покровы непоколебимости, приспособленные лишь к полутьме. К своему стыду и омерзению Кира физически чувствует, как кожа лица посерела, а само оно приобрело потасканный вид, дополняемый испариной у висков и на спине. Лунки от ногтей щиплет пот, из-за него труднее завязать выскальзывающие шнурки. Он не подаёт виду. L же предпочитает молчать. Впервые ни один не говорит ничего напоследок: ни прощаний, ни пожеланий, ни обещаний. И всё же, после закрытия входной двери, в полной тишине номера, где остаётся стоять один человек, необъяснимым образом становится ещё тише.