Мечты из потали

Первый этаж дома Ягами всегда являет собой пример идеального уюта и благополучия, но сегодня особенно. Ненастный день вскоре уступит прохладному вечеру, солнце лениво кренится к горизонту, запуская лучи в уже залитую тëплым светом люстры гостиную. Там, на ковре, подперев подбородок руками и попискивая, слишком уж близко к телевизору лежит Саю и болтает ногами в воздухе — настолько события очередной мелодрамы её умиляют. Под шум посуды с кухни, бульканье кастрюли и постукивание ножа по разделочной доске она то и дело что-то пищит или, наоборот, разочарованно стонет, а затем продолжает перекус из чипсов, лежащих неподалеку.  — Саю, — неодобрительно тянет остановившаяся с горкой помытой утвари в руках Сатико, — тоже обещала закончить. Скоро обед, не порть аппетит.   — Ну мама, — чуть ли не хнычет та. — Ещё чуть-чуть! Здесь осталось-то совсем ничего, а серия ещё не кончилась!  — Мы это уже обсуждали. — Убравшая всё в шкаф Сатико, игнорируя разочарованный стон, спокойно вытирает влажные после мытья посуды руки о передник. — Лайт, дорогой, — она подходит к сыну, сразу отвлекающемуся от аккуратного прижимания замаринованной свинины к сковороде лопаткой, — не последишь за бульоном? Мне нужно дорезать овощи.  — Да, конечно. — Тот почти сразу же возвращается к контролю за прожаркой. — Вот и чудно, — кивнув, мило улыбается женщина, после чего проходит обратно к оставленным на кухонном гарнитуре уже помытым овощам.  За шкворчанием мяса, замаринованного, источающего пряный аромат специй и жаром от конфорки Лайт, как обычно в таких ситуациях, не слышит собственных мыслей, даже не ощущает себя в этом мире. В более ранние годы, в период между окончанием шестого класса и поступления в седьмой, приготовление пищи воспринималось вынужденной рутиной — помощь маме в домашних заботах и необходимость, когда Саю клянчила что-нибудь на перекус. Шарм данного процесса Лайт распознал позже, когда с удивлением обнаружил, что за методичными помешиваниями, нарезкой ингредиентов или переворачиванием рыбы на сковороде можно убежать в себя, сфокусировавшись на чём-то одном, и ни на чëм в одночасье. Сейчас такая передышка была очень кстати, а потому он под ехидные подтрунивания сестры лично вызвался помочь на кухне.  С самой ночи не может Лайт найти покоя сразу по нескольким причинам. Во-первых, участвовать в бытовых делах теперь воспринимается до мурашек странно, будто его, как муравья, пинцетом пересадили из сложной, ветвистой системы туннелей в стеклянную банку, где нечем заняться. Прийти после семинаров не в отель, где можно играючи явить себя в деле или вычленить нечто важное из чужих переговоров, а домой, куда последний чуть ли не месяц он возвращался под ночь без необходимости контактировать с домочадцами, — когда такое было последний раз?  Во-вторых, чëртовым лидером культа, — вернее, заявленный таковым одним человеком, — как удалось выяснить путём бесхитростного поиска по имени и фамилии, оказался заместитель начальника департамента внутренней безопасности, Кен Судзуки, взошедший на должность год назад. Конечно, едва ли настолько приближëнный к политическим верхам человек при первой же возможности не делегировал бы полномочия лидера, являйся он таковым. Весьма проблематично заниматься государственными вопросами, а между тем руководить теневой организацией от своего лица так, чтобы ни у кого не вызвать подозрений или самолично не изменить график жизни, что при такой должности также невозможно. Однако, его подписью могут быть одобрены все демонстрации культа, из чего следует, что списывать его со счетов пока слишком рано — он может пригодиться. В-третьих... Лайт просто не может отделаться от чувства, словно вчерашним прикосновением изящные пальцы вместе с необъяснимым трепетом протолкнули в грудь ещё и ртутный шарик. Холодный и грузный, тот перекатывается меж рёбер при каждом вдохе, каждом шаге, а в состоянии покоя ложится прямо на сердце, нещадно проминая, точно жемчужина на шёлковой подушке коробочки из бархата. Самое отвратительное здесь то, что по мере увеличения числа попыток избавиться от гнетущего состояния, оно не только не рассасывается, а, наоборот, вызывает невыносимое, сосущее под ложечкой ощущение. Будто все мышцы привязали к одной этой точке солнечного сплетения и натянули уже гудящие сухожилия до упора. Аппетита нет с самого завтрака, который Лайт сжевал по машинальной памяти, без удовольствия запив чёрным кофе, чей кисло-горький налёт до сих пор мерещится на языке и зубах, сколько бы те не скребли щёткой. Навряд ли он будет обедать, — уж точно не с наслаждением собственными трудами. Последние дни собственные труды в принципе не являются поводом для гордости, прежде разбухшей и наливной, теперь скукожившейся до жалкого морщинистого червя.  — Ого, что это? — Саю возбуждённо вскакивает на четвереньки и практически утыкается носом в экран.  — Саю, что я тебе говорила? — Сатико, беспрестанно взбивая яйца в глубокой миске, вместе с которой разворачивается, тут же окидывает дочь строгим взглядом. — Испортишь зрение. Отсядь подальше.  Однако та слишком заворожена, чтобы послушаться, а потому в той же нелепой позе зачитывает бегущую сверху и снизу полупрозрачную строку текста вслух: — Сегодняшним днём на территории районов Канда и Бункё сотрудниками полиции были обнаружены и оперативно обезврежены взрывные устройства в количестве восьми штук. На месте обнаружения работают специальные службы, и проводятся розыскные действия. Полиция просит граждан оставаться бдительными, не подходить к незнакомым предметам и следовать инструкциям экстренных служб. Заинтересованный новостью Лайт чуть косится в сторону телевизора, пока уши закладывает от зажужжавших мыслей. — Бункё? — встревоженно вздрагивает Сатико, покрепче прижимая к груди миску. — Это же совсем недалеко от Императорского дворца. То-О тоже входит в район...  — Всё в порядке, мама, — спокойным тоном загодя предупреждает её волнения Лайт, переворачивая мясо.  «Всё равно это фальшивка, — хмыкает про себя Кира с необъяснимой тоской. — Едва ли такие критичные сведения будут передавать вне рамок прямого включения с места событий или срочного выпуска новостей. Повторяешься, L».  — Какой же ужас... — Сатико, не переставая сокрушённо качать головой, отворачивается и на нервах начинает мешать венчиком всё быстрее. — Сначала Кира, теперь это. Мир будто с ума сходит.  — Надеюсь, завтра хоть последние уроки отменят, — с надеждой вздыхает Саю, плюхаясь обратно на живот, после чего хрустит чипсой.  — Хоть бы Соитиро и это дело не взял, — словно в начинающейся лихорадке причитает женщина вполголоса, даже не осадив дочь за такие слова, как сделала бы в любой другой момент жизни. — Надеюсь, хоть раз послушает меня. Снова ведь окажется в больнице из-за переработок. Когда же всё это кончится?.. Нескончаемая вереница всё более тяжёлых для переживания событий, шурупами вкручивающихся в их семью вот уже не один месяц, сделали её слишком чувствительной, а без того мягкое сердце окончательно лишилось упругости, теперь напоминая по консистенции пудинг — хоть и держит форму, но не окажет сопротивления, надави ты посильнее, чтобы отделить кусок. Изменения эти различимы лишь в моменты, подобные нынешнему, — при муже её выдержка достигает небывалых высот, лишь бы не озаботить того очередными, настолько пустяковыми проблемами. На всякий случай следящий за матерью из-за плеча Лайт озабоченно посматривает то на быстро работающую венчиком руку, то на затылок, отмечая подрагивание хрупких плеч, напряжённо приподнятых для сдерживания эмоций внутри.  — Мам? — неуверенно зовёт он, после чего и Саю поворачивает к ней голову.  Та резко вдыхает, точно солдат подбираясь перед марш-броском, и с чересчур радостной улыбкой оборачивается.  — Знаете что? Давайте посетим сегодня после обеда святилище.  — Святилище? — Саю не скрывает разочарования. — Но мама, я собиралась пойти гулять с друзьями по Акихабаре!  — Значит, перенеси на завтра, — мягко, но без шанса на оспаривание говорит вернувшаяся к делу Сатико, на что отвечают полным отчаяния стоном.  — Ну вот, — насупившись, девочка комкает уже пустую пачку из-под чипсов и громко шагает в сторону мусорного ведра. — А сегодня ведь завозят новые брелоки и карточки с моим любимым аниме. Раскупят ведь, а мне не достанется!  — Снова спускаешь деньги на всякие пустяки? — подшучивает беззлобно над уже почти прошедшей обратно сестрой Лайт, переворачивая мясо.  Та сразу подскакивает к нему с ехидненькой улыбкой.  — Так это же деньги, которые ты мне проспорил, — она от удовольствия аж пританцовывает, а Лайт закатывает глаза, качая головой. — И вообще, кто бы говорил. — Саю прикрывает рот и заговорщически прищуривается на него, пихая локтем в бок. — Сам-то небось по отелям с девушкой ходишь, вот и пропадаешь днями и ночами.  — Не твоё дело, — фыркают невозмутимо, чуть приподнимая подбородок и брови.  — А-а, угадала! То-то ты сегодня понурый такой, да ещё и дома, наконец. Поссорились? Лайт вздыхает с чуть запрокинутой головой.  — Да я же не против, чтоб у тебя девушка была, — заверяет поспешно сестра. — Только вот... — она быстро хлопает ресницами, — главное, чтобы финансирование меня не пострадало.  — Да-да, иди уже. Эй! — Лайт несильно шлёпает успевшую стащить кусочек капусты ладонь.  — Я голодная, — сразу хнычет в своё оправдание Саю, на что снова закатывают глаза. — А ты хоть и готовишь вкусно, но возишься со всем вечность! Мы бы уже давно сели есть, стой у плиты мама, я уверена.  — Главное, что у плиты не ты, — отзывается Лайт с усмешкой.  Девочка наигранно обиженно раскрывает рот, будто оскорблена настолько, что воздуха не хватает, а потом жалостливо сводит брови.  — Да, — кивает она, — я совсем неумёха. — От неожиданно окольцевавших его рук Лайт вздрагивает. — Хорошо, что у меня есть такой прекрасный братик, который так вкусно готовит!  — Не подлизывайся, — буркает тот, поливая мясо маринадом со сковороды. — Я всë равно жду, когда попробую твой мисо-суп.  — Может быть, за пятьсот иен ты дождëшься быстрее... — намекает игриво та.  — Ещё и платить за такое сомнительное удовольствие? — хмыкают саркастически.  — Ну ты и злой, — Саю показывает язык и, перестав на виснуть на брате, вышагивает до гостиной, якобы обиженно задрав подбородок. Лайт улыбается себе под нос, качая головой.  — Покажешь, что за брелоки купить хотела? — как бы невзначай спрашивает он, не отрывая взгляда от сковороды, но прекрасно заметив, как сестра, развернувшись в прыжке, засияла от восторга.  — Покажу! А ты со мной посмотришь серию?  — Если это не твои мелодрамы, то, думаю, выдержу.  — Злой и чёрствый. И нет, это не сёдзё! — Сложив руки за спиной, она принимается важно расхаживать по гостиной с закрытыми глазами и полной превосходства улыбкой. — В отличие от тебя с твоим Mario cart, я более разносторонняя! — Да, да... Блеск отцовских часов отдëргивает внимание от плиты на себя, и Лайт машинально сверяется со временем, лишь через мгновения вспоминая о незавершëнном деле.  — Мама, если не возражаешь, мне нужно позаниматься. — Не выдавая охватившего разум напряжения, он отработанными движениями состукивает жир с лопатки о борт сковороды и убавляет огонь, чтобы мясо дотомилось само. — Конечно, дорогой, — обернувшись, кивает Сатико уже уходящему сыну. — Спускайся через час — всё как раз будет готово. А потом пойдём в храм. И я тебе яблок принесла в комнату, если проголодаешься до обеда. Тот подавляет вздох — ему действительно нужен ключ от собственной двери. — Спасибо.  Бодрый подъëм по ступенькам, защëлкивание замка за собой, включение компьютера, и вот Кира уже в кресле, запускает необходимые для шифрования трекинга программу и браузер, куда безошибочно вводит адрес сайта. Изначально нестандартный, тот, как удалось выяснить в ходе дополнительного изучения, предоставляет верифицированным пользователям Прилавка не только платные услуги и возможность подниматься по рейтинговой таблице, но и общаться с единомышленниками. Раздел чата не выделяется, как на других форумах, а частичная демонстрация какой-либо ветки обсуждений тех же товаров, например, не предусмотрено. Напороться на теснящийся в самом углу меню блок было чистой удачей, какая в нынешних обстоятельствах является к тому же сущим подарком.  Тщательно всматривающийся в быстро прокручиваемый вверх поток сообщений Кира успевает выцеплять некоторые слова, что помогает ориентироваться, в какой примерно момент кончаются относящиеся к делу разговоры. Домотав до опосредованно собственного, он для верности перечитывает разбитый для правдоподобности на несколько кусков текст, в точности дублирующий тот, что выведен на листке в кошельке.  «Жаль такое сообщать, и я бы сам никогда не поверил, но среди нас есть неверные. О Пророке теперь знают непосвящённые, которые нас явно не поддерживают! Меня допрашивала полиция, как знакомого тех, из-за кого Пророк и мы все теперь под угрозой, спрашивали про их родителей, которым предатели и растрепали всё! Я не согласен оставлять их безнаказанными, Кире не нужны молитвы предателей!» Даже без упомянутых доказательств новость вызвала такой шквал эмоций, что ни о каком рациональном подходе к информации и её критической оценке не идёт и речи. Десятки сообщений посыпались один за другим: негодующие и испуганные мешались с критикующими и откровенно агрессивными, в которых нет прямых оскорблений неназванных «предателей», но есть призывы отсечь их от сообщества и «срочно предупредить Пророка». Последние быстро захлёбываются под более эмоциональными; оно и понятно — большинство предпочитает действиям громкие слова. В полурелигиозной организации, чьим идолом является человек, способный в теории убить любого по первой же прихоти, а мостом между ним и участниками —  местный помазанник, такое поведение Кире одновременно понятно, но в то же время несколько смущает. Культ, очевидно, едва ли придерживается пропагандируемых им же настроений — семейная обстановка, забота о единомышленниках, единство с ними и целью того, кому поклоняются и оберегают от неверных. Злоба в сторону последних как раз ожидаема. Во что верится трудно, так это предпочтение адептами пустых сетований и ругани немедленному информированию Пророка. Не то чтобы расчёт был именно на последнее, — в конце концов, едва ли в полузакрытой общине, где каждый использует личные имена даже в интернете, её верхушка рано или поздно не узнает, что происходит в низах, — но это бы значительно ускорило процесс.  Кира листает страницу ниже, по смазываемым иероглифам узнавая, что путём перебора участники пытались вычислить невольных «предателей», чьи родители были одними из нескольких, кто вместе с юристом писали очередное заявление о пропаже своего чада в полицию. Вряд ли по воле самих детей, конечно, но знать об этом культу вовсе не обязательно. Продвижений по делу практически нет, — быстрая проверка полицейской базы подтвердила подозрения. Коллективная жалоба уже должна быть на рассмотрении, хотя перспектива наложения на Колыбель или Божью кару административной или тем более уголовной ответственности сродни фантазии. Официальный лидер до сих пор неизвестен, как и личность Пророка — правоохранительным органам просто не с чем работать. И если уж у этой богадельни, высящейся на высоких опорах, последние невозможно подточить с помощью топора бюрократической машины, Кира заставит её поселенцев самих начать грызть древесину в поисках разъедающих ту жуков. А судя по произошедшему (весьма ярому, судя по отправке сообщений беспрерывно) обсуждению, охота на ведьм началась безотлагательно, да с таким энтузиазмом, что даже превзошло самые смелые ожидания.  «Яхико Судзуи: я не хочу идти с флагом Киры бок о бок с теми, для кого это ничего не значит». «Омои Теру: Если они настучали о нас в полицию, может, они уже донесли и про 16 мая? Они же сейчас среди нас, наверняка сидят и читают это». «Судзухара Томоэ: может, акцию перенесут? это же опасно, среди нас доносчик, он не имеет права подвергать нашу миссию опасности. сначала надо его изгнать, нельзя держать таких среди нас». Кира растягивает губы в самодовольной усмешке. Нет ничего проще стравливания крыс друг с другом в замкнутом пространстве. Стоит только дать кусочек сыра двум-трëм из двадцати, оставшиеся без угощения воспримут жест на свой счёт и начнут с боем отбирать причитающееся. Эти люди не лучше. Малейший повод для раздора — зашкаливающие из-за неистового фанатизма эмоции взрываются петардой, поражая всё, что поблизости.  После закрытия всех окон на компьютере, Кира лениво отодвигает рукав домашней кофты, больше по привычке сверяясь со временем. Встреча с Такадой назначена на семь вечера, то есть через шесть часов. Обед, посещение святилища и путь к нему займут два, максимум два с половиной часа, по прошествии которых можно будет улизнуть под предлогом посещения книжного магазина и заняться делом. Навряд ли они поедут в святилище, путь до которого займет много времени. Данные места ими не часто посещаются, за исключением праздников, а потому более или, наоборот, менее предпочитаемых среди святынь в списке матери нет. Если всё пойдёт именно по такому сценарию, для проверки первой сувенирной лавки отпадёт даже необходимость ехать до нужной станции метро — наиближайшее к их дому святилище пользуется большой популярностью среди туристов, особенно сейчас, в первую половину мая, из-за большого количества праздников. А в местах, облюбованных иностранными гостями, непременно должны быть расположены магазинчики для иностранцев. По подсчётам Киры, тех, которые могли принять заказ на хотя бы средних размеров партию Печатей Бога, осталось четыре, и их можно успеть обойти за сегодня, если не размениваться на пустое. После этого, с результатом или же без, необходимо будет вернуться домой, чтобы подготовиться к встрече с Такадой, что не займёт много времени. Желания, — да и нужды, — долго и тщательно собираться, чтобы выглядеть ещё более неотразимо, чем обычно, Кира не испытывает. Никакого события в очередном свидании, пусть и с более приятной собеседницей, разумеется, нет. К тому же, приятное времяпрепровождение не является первостепенной задачей — целью остаётся попасть на камеры видеонаблюдения, наружние и внутри зала, чтобы обеспечить себе алиби хотя бы в глазах группы расследования.  Кира скучающе разворачивается в кресле к шкафу. Несмотря на всё вышеперечисленное, делать приготовления стоит уже сейчас, чтобы по возвращении домой не тратить на это силы. Он со вздохом поднимается и идёт перебрать гардероб на скорую руку, чтобы выбрать что-то неброское, но элегантное, под стать имиджу и лишь немного — ситуации.  С металлическим скрежетом передвигая вешалки одну за другой, Кира берётся за лососевую ткань и задерживает на рубашке взгляд. На грудину, точно ступнëй, что-то надавило, упругое биение сердца теперь стало ощутимым. «Чëрт, — морщится он от досады, — зачем я повесил её обратно? Нужно было отнести в корзину с бельём».  Не желая откладывать на потом, рубашку с бряканьем достают из шкафа и, сняв с плечиков, небрежно вешают на руку, чтобы отнести вниз. Лёгкий хруст вынуждает Киру застыть на полушаге. Озадаченно нахмурившись, он залезает в нагрудный карман, а когда извлекает расправленный прямоугольник золотистой обёртки от конфеты, желудок скручивает, как жгут, до ноющей боли. Фантиком вертят меж двух пальцев, точно купюрой, отчего с его внутренней стороны лёгкий аромат марципана доносится даже с небольшого расстояния. Приторный, немного химозный, у Лайта тот ассоциируется с чем-то старым и залежавшимся, словно купленный из-за границы шоколад, уже слегка покрывшийся белëсым налётом, как то бывает, если долго не употреблять его в пищу. Он вдыхает глубже, а глаза туманят воспоминания о вчерашнем вечере. В голове засело убеждение, что тогда, в спальне, пахло так же. Особенно насыщенный аромат у момента, когда в личное пространство так аккуратно просочились, встали напротив, почти вплотную и заглянули в глаза беззаветно.  Лайт чувствует, как дрожат веки, когда опускаются, и вдыхает снова, более вдумчиво, почти жадно. Бледное лицо, худое, но с приятными чертами, ранее не дававшее покоя, сейчас не вызывает предвзятой неприязни, раздражения, злобы. Хотя пальцы свободный руки снова образуют кулак. Позывы всё ещё есть. Только иного рода. Совсем противоположной природы позыв, странный настолько, что даже отрицать его получается слишком несмело.  Лайт не отдаёт себе отчёта, зачем возвращается в кресло, бросив рубашку на спинку, и что хочет увидеть в обычном фантике, который почему-то взывает к давно заглушаемой сентиментальности. Прямо как та конфета, подаренная в университете. Она лежит на нижнем отделении органайзера, заблаговременно повëрнутого к стене, чтобы не пришлось объяснять захаживающей сюда Саю, зачем её брату, не любящему сладости, хранить такое угощение, и чтобы исключить вариант съедения оного сестрой. Отчего-то такой исход не считается допустимым. Кажется неправильным.  Взгляд прослеживает за фиолетовыми завитушками по бокам фантика, и из груди вырывается вздох. Лайт до красных мушек трëт глаза пальцами, пока в ушах эхом шелестят чужие слова, произнесённые уверенно, с тоскливой улыбкой. Смиренно.  «Я прекращу общение? — Лайт с тихим смешком качает головой, нежно смотря на фантик. — С чего бы, из-за открывшейся правды?» Нутро мучительно медленно, смакуя, гложет расцветающее всё быстрее сожаление. Желудок будто перетягивают канцелярскими резинками, и тот ноет от давления, а мышцы сводит от нужды сделать что-то. Что угодно, но не сидеть на месте, как будто есть необходимость успеть до чего-то, пока есть шанс и время.  «Может, всё же стоило рассказать? — пристыженно отводя взгляд, Лайт поджимает губы, пока крутится вьюнком стремительно распухающая и давящая все прочие мысль. — Рюдзаки не мой отец, какое ему вообще может быть дело до меня? Послушал бы моё объяснение и оценил бы каждое слово на его полезность и смысл, рационально. Не имеет разницы, какую информацию обернуть против человека — логично сложенную или полный абсурд, если для последнего она имеет значение. Важно лишь это».  Пальцы покрепче сжимают хрустнувшую обёртку, чтобы предупредить дрожь.  «А если он всё равно бы разочаровался во мне?» От раздражения Лайт сцепляет зубы, даже не стараясь держать спокойное лицо.  «Он бы понял, — твердят про себя уверенно, будто приказывая себе же заткнуться. — Он не идиот, чтобы не суметь связать то, что я бы сказал, воедино. Какого чёрта я вообще решил усомниться в нём? Сам ведь понимаю, что это чушь. Ничего ведь не изменилось, чëрт возьми. Он не изменился. Так почему я?..» С тихим вздохом Лайт облокачивается на стол, плотно упирая губы в пальцы, словно в попытке прервать внутренний монолог хоть на секунду. Разбираться в себе непривычно. Стыдно. И это злит. Потому что не справляется с чем-то настолько банальным, но ставшим внезапно важным. Он словно оказался в теле несмышлëного ребенка, которого через капризы, манипуляции слезами и демонстративное отбрасывание карандаша всё равно продолжают уверенно склонять за голову к табелю с плохой успеваемостью. «Смотри. Что это такое? Надо исправить». Как будто ему самому не ясно. Всё ведь невероятно просто — признать, пусть не вслух, что ошибся, ошибаешься, нервничаешь из-за каких-то глупых предрассудков, которые тебе претят, ты их не принимаешь, но они просачиваются в мысли вопреки устоявшемуся мировоззрению. Ощущение, будто душишь сам себя, но не отдаëшь в том отчёта. На кровать вдруг бухается грузное тело, отчего Лайт испуганно вздрагивает. — Здорóво! — распластавшись на животе, подобно сбитому грузовиком коту, Рюук не то вяло салютирует, не то отгоняет мушек, — слишком уж перетрудился.  Кира закатывает глаза и убирает фантик к конфете в отделение органайзера, какой снова отворачивает к стене. — Ну? — Он подпирает щëку, закидывает одну ногу поверх другой и по-надменному презрительно осматривает груду конечностей вперемешку с поникшими перьями, составляющую его собеседника.  — Ага, так я тебе всё и рассказал. —  По прежнему не в силах поднять свешенную с края голову, шинигами не глядя жестом требует плату вперёд, да побыстрее.  Наглость встречают цыканьем, но требование исполняют. Красное яблоко с характерным звуком ловится, после чего без промедлений, в сопровождении сочного чавканья сжирается без остатка. Будто оживающий мертвец, Рюук шатко отдирает себя от кровати с помощью рук, чтобы сесть в очень упрощëнный вариант «по-турецки». — Слушай внимательно, — предупреждающе поднимает он палец, утирая пасть тыльной стороной ладони и дальше. — Повторять я не собираюсь.  Кира скрещивает руки для лучшей концентрации на дальнейшем.  — Во-первых, тебя интересовало, можно ли при определённых условиях дописывать обстоятельства смерти после шести минут сорока секунд. Ответ: да, но лишь в одном случае. Ты и о нем спрашивал, кстати, — шинигами посмеивается гортанно с более широким оскалом. — Тетрадь смерти действительно может убивать людей болезнями. Но есть нюансы.  — Какие же? — со сведëнными у переносицы бровями Кира устраивает локти на коленях. Но ему с ехидным видом вновь дают понять, что сперва — награда, а уж потом информация.  — Не многовато ли требуешь за пустословие? — недовольно морщит нос юноша, однако ваза с яблоками всё равно лишается ещё одного, необычайно сочного, если судить по замычавшему от этой амброзии Рюуку.  — Ради того, что я сейчас рассказываю, мне пришлось общаться с Ню, — утирая пасть, заявляет последний таким тоном, будто данная жертва оправдывает любые издержки. — А она ещё зануднее тебя временами.  Очередные хрипы смеха Кира встречает скептичным хмыканьем, с демонстративной скукой отворачиваясь к окну, точно родитель, вынужденный дожидаться окончания показной истерики ребёнка. К счастью, в данном случае последний быстро исправляется и примирительно поднимает руки, но больше для вида.  — Короче, — продолжает Рюук, — как я выяснил, в правилах Тетради смерти есть одно, которое позволяет управлять человеком до момента его смерти. Не естественной, конечно. Правило двадцати трех дней.  — И как это сделать? — кресло чуть скрипит, когда на нём заинтригованно подаются вперёд, к шинигами, явно довольному собой и тем, что способен томить собеседника неведением, сколько сочтёт нужным. — Чтобы всё сработало как надо, — заговорщически понижает голос Рюук, — причиной смерти должна быть указана любая болезнь, которую ваш, человеческий организм успеет развить за этот срок, а по его истечению — умрёт. То есть, ничего не получится, если, например, напишешь, имя очередного преступника, а потом «кашель», ведь люди не погибают от простого кашля. Но если укажешь пневмонию, то шансы пятьдесят на пятьдесят.  «Значит, я могу управлять теми двумя заключёнными? — губы Киры подëргивает ухмылка, и он задумчиво обхватывает подбородок. — Всё складывается лучше, чем ожидалось. Акция пройдёт уже завтра. Пока что я лишь немного растормошил культ, и ожидать чуда не стоит. L, скорее, работает на предупреждение, а не пытается отменить мероприятие. Тем не менее какая-то часть журналистов и стремящихся участвовать в шествии будет отсеяна, ведь придёт на другой адрес. Полиция тоже обязана ужесточить меры безопасности после заявления об обнаруженных в нескольких районах взрывных устройствах, особенно в Бункё».  Шариковая ручка достаётся из органайзера, после чего лишается стержня, которым со знанием дела поддевают двойное дно ящика. Кира вырывает из Тетради смерти пару чистых листов, делит их на шесть кусочков, которые поместятся в кошелёк. — Э-э? — гудит озадаченно Рюук. — И это всё? Снова писать имена собрался?  «Шествие в любом случае будет транслироваться в прямом эфире. Вопрос лишь... — он прикладывает автоматическую ручку к губам, въедливо смотря на разлинованную бумагу, словно взывая к пока только подбираемым указаниям самолично выдавиться на ней чернилами. — Как много времени пройдёт, прежде чем СМИ доберутся до места? Каждая секунда будет важна — я не могу долго оставаться в неведении того, что эти идиоты могут начать творить у Императорского дворца. Прописать действия какому-нибудь преступнику заранее тоже не вариант: неизвестно, какие меры будет нужно предпринять и придётся ли вообще. Возможно, полиция и без моей помощи не захочет рисковать, а потому разгонит всех даже не на подходе к воротам, а как только территория дворца в принципе станет видна. Впрочем, я не о том беспокоюсь».  Завтра рабочий день. Вернуться в отель будет необходимо, ведь отсутствие именно в момент акции едва ли не истрактуют двусмысленно. Явиться к Императорскому дворцу самому — безумие, незаметно отлучаться из номера не получится, как и воззвать к отцу в непременной необходимости отправиться на место событий хоть кому-то из группы расследования (но склонить к идее «лучше взять всех и разделиться»), где в шумихе и общей суматохе делать короткие записи вне поле чужого зрения не будет проблемой. Всё придётся проворачивать при L и группе расследования, причём реагировать на все форс-мажоры своевременно и не допускать осечек или ошибок. Времени их исправить не будет. — Ты мне немного помог, Рюук, — после долгого затишья резюмирует Кира, до сих пор в размышлениях. — Немного? Ага, как же, — хмыкает оскорблëнно шинигами. — Ты, небось, и не подумал бы о существовании такого правила, не разузнай я о нём.  — За то время, что ты слонялся по своему миру, я мог бы обнаружить правило двадцати трёх дней на практике. И вообще, — убрав Тетрадь смерти обратно под замок, Кира откидывается на спинку со скрещëнными руками и хмурится неодобрительно, — почему так долго? Среди шинигами настолько мало сведущих об условиях эксплуатации вашего же инструмента?  — Скажи спасибо, что я вообще написал тебе четыре правила в Тетрадь, — тот предупреждающе тычет в ехидно усмехнувшегося юношу. — Ты мог бы по незнанию использовать её как ежедневник. Поглядел бы тогда, кто смеялся последним, начни твои знакомые умирать после записей о грядущих встречах.  — В Тетрадях смерти изначально не прописаны правила? — игнорируя хриплый смех, заинтригованно приподнимает бровь Кира. — А для чего Богам смерти их прописывать? — скалятся шире в ответ. — Мы не используем Тетрадь смерти ни для чего, помимо записи имён. А в таком деле сложно допустить ошибку, сам понимаешь. Писать правила на первой странице — добрая воля шинигами в отношении человека, который получит права на Тетрадь, не более того.  — Ты сама щедрость, Рюук, — расплывается в лукавой улыбке Кира. — Тебе бы у меня поучиться, — по пути от кровати до стола соглашается тот, после чего собственнически берёт из миски яблоки, которые, запрокинув голову, поглощает одно за другим. Кира демонстративно отряхивает штанину, хотя кусочки мякоти и слюни, — если у инфернального существа они вообще вырабатываются, — могут долететь только до шторы или упасть на паркет. — Вообще-то, — слышится неразборчивое из-за чавканья, — я принёс ещё кое-какую информацию, хе-хе! Ты, наверное, удивишься, но я не первый Бог смерти, сбросивший Тетрадь в мир людей. Так долго, как ты, ею редко кто обладал, но случаи были. И весьма интересные.  — Например?  — Например, у владельца Тетради есть возможность отказаться от права обладания ею. Но тогда он лишится всех воспоминаний, связанных с Тетрадью смерти. От шока у Киры забавно вытягивается лицо.  — И что потом? — интересуется он.  — Бог смерти забирает Тетрадь смерти обратно в мир шинигами. Интересно другое, — Рюук поднимает когтистый палец, а выпуклые глаза словно заволакивает алая пелена. — Богу смерти не запрещено вернуть Тетрадь человеку, однажды её использовавшему. Отказаться от прав на неё снова человек тоже может. Только вот сила Тетради смерти, как я понял, как-то влияет на вас, смертных. Чем больше человек вписывает имена, тем заметнее изменения его характера после отказа от прав на Тетрадь.  — Хочешь сказать, что, если даже я откажусь от Тетради смерти и забуду о том, как был Кирой, моя психика всё равно претерпит изменения? — Всё верно, — ехидно соглашается Рюук. — На твоём примере можно сказать, что Кира и Лайт Ягами сольются воедино, а вот в каком соотношении, зависит от длительности использования тобой Тетради. Степень изменения возрастает в том числе, если Бог смерти снова отдал человеку тетрадь, а тот решил продолжить ею пользоваться и затем опять отказался. Всего таких отказов может быть четыре, — он для наглядности показывает соответствующие число пальцев. — После четвёртого отказа память человека может либо стереть воспоминания только о Тетради смерти, либо зацепить и другие. Ню рассказала, что один из таких даже говорить потом разучился. Озадаченный Кира чуть отворачивается от вернувшегося к поглощению яблок шинигами. С одной стороны, данное правило может быть превосходной возможностью заполучить алиби в самый критический момент. С другой стороны, как именно изменится его поведение, если какая-то часть «Киры» по-прежнему будет влиять на принимаемые им решения? Первая сделанная им запись сделана несколько месяцев назад, однако за такой короткий срок количество вписанных в Тетрадь преступников переваливает за тысячу. Неважно, сожалеет он об их убийстве или нет — чувство гордости за свои поступки Лайт испытывает, как и удовольствие от очищения мира. Психика так или иначе стимулируется, причём невероятно активно. И если всё так, как описал Рюук, что если после отказа от Тетради всё останется как прежде? Тогда он даже не сумеет намеренно промолчать или скрыть подозрительную на какое-либо событие реакцию, ведь попросту не будет догадываться о своей настоящей роли. L это заметит. И как только перемены заметят, — а зная L, всё произойдёт после первой же необдуманной фразы, — обелить себя не получится. Максимум, L будет в замешательстве, почему главный подозреваемый, которому он в лицо неоднократно заявлял, что уже знает: тот и есть Кира, вдруг начал вести себя абсолютно неосмотрительно и говорить то, что явно не послужит на пользу его образу невиновного. А Лайт себя знает — подобного рода высказывания непременно будут. — Лайт! — слышится приглушённый крик Сатико с первого этажа. — Спускайся, обед готов!  — М-м, сегодня к этому парнише не пойдёшь? — интересуется вытирающий пасть Рюук у Киры, уже выключившего компьютер и направившегося к выходу.  — Другие дела, — отвечают туманно, после чего с привычно парящим за спиной собеседником покидает комнату.  Тот тянет многозначительное «О-о!» — Надеюсь, я ничего интересного не пропустил в своë отсутствие.  Покрепче сжимая поручень лестницы, Кира поджимает губы и незаметно прячет глаза под чёлкой. Даже если бы он мог, не ответил бы.   

━━━━━━━━━━━

Подъём к святилищу по узким ступеням каменной лестницы кажется Лайту таким же разнузданным, как мерно шаркающая поодаль, сгорбленная почти до земли бабушка, на чьём морщинистом лице сияет благостная улыбка, а руки сложены за спиной. Уже на подходе к подобного рода местам воздух густеет и тяжелеет из-за своей энергетики, тело становится неповоротливым, а за висками давит напряжение, отделаться от которого удастся только ступив прочь с ведущей к ним дороге. Единственный утешающий Лайта фактор — Рюук, крайне измождённый проделанной на славу работой, решил лениво отлежаться дома, пройдя сквозь потолок обратно в комнату, как только заслышал в прихожей обсуждение обувающейся семьи о точке их маршрута. Идущую справа Лайта Саю весело оббегает мальчишка лет шести, но как только разворачивается, сразу виновато замирает от укоряющего взгляда матери, быстро взявшего его за руку, чтобы шёл рядом и не бедокурил на священной земле. Наперебой с колыханием листвы деревьев, окружающих главный храм вдали, отовсюду доносятся восхищённые перешёптывания туристов, чьи широко распахнутые глаза жадно осматривают возвышающиеся над входом тории, — центральную и две по бокам, поменьше, под которыми следует входить на территорию храма. Они кланяются, как подобает перед входом, едва кивают на украшающие красный свод сяменава, символизирующие очищение и защиту святыни, будто боясь выказать неуважение, шёпотом обсуждают надписи на них, то, как блестит ухоженная мощëная дорога под ногами, и вдыхают полной грудью неуловимый запах таинства со сладковатой отдушкой смолы и цветущих почек. Несмотря на то, что сюда стекаются все даже самые ленивые и незаинтересованные в изучении восточной культуры иностранцы, сладковатый дух покоя и умиротворения этого места незыблем, словно его хватит всем, сколько бы людей в один момент ни пришло на площадь. Вновь чувствующий свою чужеродность в подобной обстановке, Лайт по привычке незаметно посматривает по сторонам в поиске путей отступления. Хочется сбежать и заняться делом, — по-настоящему важным, имеющим материальное влияние на действительность.  Он никогда не понимал и не разделял трепет людей при посещении храма, святыни или собора. В его восприятии такие вылазки сродни походу в кинотеатр или на спектакль — досуг, чтобы на что-то потратить свободное время. Тем не менее изучать архитектуру, историю каждой религиозной постройки, чтобы подмечать разницу между отреставрированными элементами с исходным вариантом, довольно увлекательно в рамках научного исследования, но не более того. — Мам, я пойду брошу монетку и куплю эма! — Помахав на короткое прощание, хитрая Саю чуть ли не вприпрыжку бросается к одному из алтарей, к которым тянутся очереди не более пяти человек. — Не уходи далеко, Саю! — вдогонку ей крикнула довольная таким энтузиазмом Сатико. Лайт завистливо фыркает, отводя взгляд. Сестра сразу нашла способ и улизнуть от посещения храма, и сделать видимость равноценного участия в обряде без лишних телодвижений, чего ему теперь сделать точно не получится. Написать пожелание на деревянной табличке и повесить её намного быстрее, нежели посетить главную святыню, ступить в которую позволительно только после омовения рук и рта. Разумеется, в павильоне тэмидзуя у воды скапливается небольшая толпа любопытствующих иностранцев, которые берут ковш с таким благоговением, словно тот либо треснет при неправильном обращении, либо обладает божественной силой, и местные жители, со сводящей скулы вежливостью наблюдающие за этими потугами ополоснуть сначала левую, затем правую руку, а после — орошить рот перед молитвой. Утягиваемый матерью под руку, Лайт подавляет раздражённый стон. Сколько же лишних действий необходимо совершить, чтобы убедить самого себя же, что твои мольбы хотя бы услышат, не то что исполнят. Отчего нельзя те же мантры, те же просьбы и благодарности произносить мысленно не в специально оборудованном помещении после выполнения определённых алгоритмов, канонизированных тоже людьми, а дома? Ведь в молитвах главное вера и слова, а не то, на пустыре ты их кричишь или шепчешь про себя напротив алтарей, разве нет?  Поприсутствовав внутри святилища минимум полчаса телом, но не разумом, Лайт вновь начинает воспринимать реальность только после глотка свежего воздуха и спуска с нескольких ступенек на прилегающую к святилищу территорию. Он останавливается, чтобы подождать выглядящую теперь поспокойнее маму, а между тем осматривается. Посетителей заметно убавилось, а может, так кажется из-за того, что все ходят максимум вчетвером и не толпятся у какого-то одного места.  — Лайт, ты не видишь Саю? — Сатико ищет взглядом девочку по сторонам. — Она должна была нас дожидаться у стойки с эма. Но что-то не похоже.  — Наверное, пошла вытащить омикудзи, — предполагает тот. — Ты же знаешь, она это любит. Я проверю.  — Я тогда пока куплю эма на всякий случай, — кивает Сатико благодарно. — Тебе купить?  — Не стоит, спасибо, — заверяют уже через плечо, направляясь в сторону стены, чья поверхность будто утыкана зубами.  Сложенные веерами листы жмутся друг к другу настолько крепко, что ветер в силах потрепать лишь те, что по краям, и наиболее выпирающие из общего числа предсказаний. Здесь оставлены только несчастливые; пророчащие завидное будущее, успех в отношениях или карьере, крепкое здоровье и семью оставляют себе на удачу.  Поблизости никого нет. Даже дети не резвятся у весьма интересной формы сооружения, будто сама эта земля пропитана бедами и дурной жизнью, от которой остаётся только держаться подальше.  Лайт поднимает голову, чтобы рассмотреть стену не выше метра девяносто полностью. Раньше ему из праздного интереса хотелось попробовать утянуть из всего скопления бумажек одну, только чтобы посмотреть, что же будет, если сохранить плохое предсказание, к тому же чужое. Неимоверно хотелось доказать всем, как на самом деле сильно влияют предубеждения на происходящее в жизни человека. Сам он уже с третьего раза перестал воспринимать покупку родителями омикудзи чем-то волнительным, сравнивая случайный текст на свитках с игровыми автоматами с гачапонами. Удача — и не более. К счастью, Саю переняла его отношение к данному ритуалу, пусть даже частично — озорства вытянуть именно счастливое предсказание ей хватает за двоих, из чего вытекали постоянные победы в уговорах «занудного брата» тоже потратиться на бумажку.  «Где её носит...» — утомлённый самим фактом необходимости задержаться здесь ещё дольше, Лайт вздыхает и набирает номер сестры, возвращаясь к центру площади. Пока идут долгие гудки, он ищет её в каждом расслабленно блуждающем по территории посетителе, многие из которых скрашивают время ожидания до следующей молитвы общением о чëм-то несущественном и лёгком, лишающим необходимости куда-то спешить. От такой нерасторопности глаза закатываются сами, а желание растолкать слишком медленно плетущиеся парочки и троицы пузырится в груди. Всё это совершенно некстати.  Когда очередная группка наконец проходит мимо, позволяя увидеть вход на территорию, Лайт, сразу завидев сестру близ центральной тории, оторопело застывает с телефоном у уха.  Саю всегда была общительная, да и в светских беседах у святилища нет ничего необычного. Только вот обычно их ведут с пожилыми. Не с девушками его возраста. В особенности не с теми, кто держит в руках какие-то флаеры и, присев немного, чтобы обе оказались на одном уровне, протягивает внемлющей каждому слову сестре нечто на ладони.  И снова с этой блаженной, слишком сладкой улыбкой.  Лайт не знает, за сколько секунд преодолел расстояние в метров тридцать и какое впечатление произвёл, когда без раздумий резко задвинул растерявшуюся сестру назад, встав между ними. Девушка только негодующе хлопает ресницами с такой жеманностью, что он сжимает кулаки от отвращения.  — Лайт, ты чего? — Саю, явно недовольная ситуацией, пробует обойти брата, но ей не позволяют.  — Что это? — тот кивком указывает на глянцевые, как оказывается, брошюрки в слишком уж знакомом оформлении.  — Господин, — девушка возвращает на словно бы восковое лицо омерзительно-неестественную доброжелательность, — незачем так беспокоиться. Это всего лишь программа нашей организации, выступающей за сохранение безопасности Японии и восстановление справедливости для всех её граждан.  От закипающей ярости Лайт приопускает веки, что делает взгляд ещё более тяжёлым. Где-то справа, с площади раздаëтся обеспокоенный зов Сатико, спешащей к ним с прижатым к груди кулаком; точно не позволяет трепещущему сердцу затмить разум эмоциями. Теперь уже Саю чувствует неладное. Она настороженно посматривает то на брата, неожиданно растерявшего знаменитое спокойствие, то на до сих пор улыбающуюся девушку, уголки губ которой будто зафиксировали степлером, делая её похожей на рыбу. Склизкую. Ледяную. — На территории святилищ запрещено продавать или рекламировать что-либо, — напоминает с тихой угрозой в голосе Лайт. — Исключением является только торговля в официальных лавках при храме. То, что Вы делаете, незаконно.  — Я ничего не продаю и не рекламирую, господин! — продолжает сладко щебетать собеседница, отчего-то походя на заведённую куклу. — Я лишь рассказываю о нашей организации, ни к чему не призывая. Вот, взгляните, — она копается в сумке, висящей на бедре, и протягивает ему что-то в ладони.  Лайт недоверчиво рассматривает тонкий браслет из переплетённых между собой нитей с асфальтового цвета бусинами на концах завязок и какой-то эмблемой по центру. Дешёвое украшение. Такому в самую пору...  «Лежать в сувенирной лавке...» Осознание окатывает кипятком, и поражённый взгляд тут же взлетает обратно на лицо собеседницы, в гримасе которой так и не получается найти никаких ответов. А ведь те у неё есть. Теперь уже определённо точно.  — Саю, — с материнским укором хмурится подскочившая к дочери Сатико, — ты почему не дождалась нас там, где положено?  — Если хотите, можете тоже взять, — продолжает как ни в чëм не бывало девушка специально и только для Лайта. — Это бесплатно.  Сатико отвлекается от замявшейся в попытке объясниться Саю, лишь сейчас замечая странную личность и реакцию на нее сына.  — Прошу прощения, — вежливо, но с нажимом начинает она, — Вы кто? И что Вы предлагаете моим детям?  — Саю, — твёрдо обращается к сестре Лайт, не сводящий взгляда с приоткрывшей хитрые глаза промоутера, — ты брала что-то у этой девушки?  — Эм, н-нет, — растерянно лепечет она. — А что такое?  — Ничего. Пойдём отсюда. Чтобы не оставить ни матери, ни сестре шанса попробовать разобраться в ситуации и дальше, Лайт уверенно подталкивает Саю к лестнице, чем вынуждает Сатико тоже поспешить за ними.  — Хорошего вам вечера! — кричат им вслед задорно, пока машут брошюрами на прощание.  Крепко удерживая сестру за плечо, Лайт едва сдерживается, чтобы не перейти на бег. С каждой степенью боль в сжатых от гнева челюстях всё усиливается, дыхание спирает от пульсирующего жара внутри, а идти получается только на прямых ногах. В очередной раз он оказался прав. В очередной раз это приносило агонию. Культ активно набирает добровольцев для участия в завтрашней акции, причём без особого разбора по возрасту, — то было уже ясно. Но предположить, что такие паразиты окажутся настолько наглыми, чтобы морочить людям головы прямо на территории святыни, не удавалось. Одно дело — заявиться на лекцию к студентам, так или иначе погружённым в происходящее в стране и воспринимающим такие призывы больше как участие в историческом событии, и совсем другое — зазывать на потенциальную передовую тех, кто больше уповает на высшие силы, нежели на себя, находятся в отчаянии или одиноки, а единственное их пристанище — святыня. Такой контингент едва ли стопроцентно трезво мыслит, от них неразумно требовать хладнокровных решений. Зато их можно провести за ручку, как детей, туда, куда надо, и заставить делать то, что требуется.  Гнетущая тишина неимоверно давит на чувствующую себя виноватой Саю, какой позволили идти самостоятельно где-то на середине пути. Почти у подножья лестницы она не сдерживается.  — Простите, — встревоженный взгляд прыгает с помрачневшего брата на удивлëнно приподнявшую брови маму. — Я сделала что-то не то? Мне просто стало любопытно, почему эта девушка стоит у самого входа. Подумала, она потерялась, решила подсказать ей, что да как принято делать. Вас долго не было, эма я уже повесила, вот и не знала...  — Ничего, — Лайт вздыхает с закрытыми глазами, чтобы успокоиться. — Что та девушка тебе говорила?  — О, ну... Ничего особенного, — Саю задумчиво смотрит на мирно висящие в небе облака. — Рассказывала, что представляет организацию «Поток», что они выступают за торжество справедливости в Японии и во всём мире. Говорила о том, как дружны участники и что вместе мы сможем преодолеть все несчастья. А тот браслет был подарком к брошюре. — Она стыдливо поджимает губы, опуская голову и заламывая пальцы. — На самом деле... Мне понравилось то, что она говорит. С появлением Киры папа совсем редко появляется дома. А на улицах проходят те митинги, людей избивают подручные Киры... Я подумала, может, она права? Может, нам всем стоит просто объединиться и бороться против всего происходящего? Против Киры? Тогда у папы бы осталось меньше поводов для риска.    — Саю, — как только все ступают на асфальт, Лайт, остановившись, поворачивается к сестре и серьёзно говорит: — та девушка... Ей нельзя доверять. И брать у таких, как она, тоже ничего нельзя. Это опасно, хотя так и не кажется.  Та стыдливо насупливается. — Ты поэтому так разозлился?  — Я не разозлился, — лжёт без труда Лайт, а чтобы придать словам веса, мягко кладёт руку на русую голову. — Просто обеспокоился. Но послушай... — как только сестра, точно отруганный щенок, поднимает внимательные глаза, он предупреждает серьёзно: — Люди из её организации, — или из другой, неважно, — могут прийти к вам в школу. Могут стоять у её территории, так же раздавать браслеты, листки или что-то ещё. Не вздумай ничего брать. Как бы ни уговаривали они или друзья, ясно? Даже если это произойдёт на уроке и каждому раздадут что-то на парты, — как только они уйдут, выбрасывай это, не читая. Если за тобой кто-то увяжется, либо проси помощи прохожих, либо сразу звони маме или мне, хорошо? Уколотая таким недоверием и отношением, как к несмышлёному ребëнку, Саю сначала отворачивается от обиды, фыркая, но видно, что она понимает серьёзность происходящего. Не верить проницательному брату, который наверняка более опытный во всех аспектах жизни, да к тому же помогал папе в расследовании нескольких дел, нет поводов, — тот никогда ей не врал и всегда заботился, всегда был рядом, когда требуется. Да, иногда «слишком занудный», но желает ей только хорошего. — Хорошо, — кивает мелко, за что получает небрежное поглаживание по голове, ворошащее волосы. — Эй, ну хватит! — Саю пытается отбить чужую руку, но ту уже убирают с усмешкой.  — Отлично. Мама, — Лайт переводит внимание на Сатико, — поезжайте домой без меня. Я должен зайти кое-куда по учёбе. Не хочу, чтобы Саю отвлекала жалобами на голод.  — Конечно, милый, — за секунду до наигранно возмущённого вдоха дочери соглашается та и кладёт руки на её плечи. — Иди. Деньги у тебя есть?  — Конечно. До скорого, — машут рукой через плечо, уже удаляясь в наводнённую толпами гуляющих туристов и горожан улицу.  «Итак, — Кира сверяется со временем — 15:42. — Как я и думал, всё это заняло чуть больше двух часов».  Прикусив щёку, он с прищуром поглядывает по сторонам, прикидывая маршрут до ближайшей сувенирной лавки. Наиболее подходящая под критерии располагается в квартале отсюда, — с неё и стоит начать. «Надеюсь, проблем не возникнет и получится выяснить хоть что-то как можно быстрее. — Небольшой блокнот с просунутой под пружинами ручкой перекладывают из внутреннего кармана пиджака во внешний, чтобы намеренно выглядеть немного небрежным человеком, которого не заботит растянутость ткани и как она топорщится. — Не хотелось бы опаздывать на встречу, которую назначил сам».  Обход первых двух магазинчиков не увенчался успехом: на вопрос «Заказывал ли кто-то монеты или медали большим тиражом?» для якобы университетского исследования масштаба влияния туристов на экономику Японии продавцы только смущённо посмеивались, отшучиваясь, мол: «Нет, таких клиентов в нашем скромном магазинчике мы бы точно запомнили». Девушка за прилавком третьего припомнила, что похожий запрос поступал не так давно, но, взглянув на схематичный набросок Печати Бога, в конце концов с извиняющимся видом свела брови и покачала головой. Отсутствие какого-либо прогресса всё больше удручало Киру, который тихо цокал языком от того, что постоянно приходится ждать, пока работники либо сходят в подсобное помещение за тетрадью с учётом заказов, либо наскребут из памяти нужные ему сведения, и в итоге — получить целое ничего.  Помимо прочего, это утомляло. Приходилось пересаживаться с линии на линию, чтобы добираться до очередного прилавка на другой станции метро, а в круговерти из наводняющих вечерние улицы людей, ярких вывесок, мелькающих повсюду наперебой с рекламами, — статичными или зацикленными на огромных цифровых билбордах с участием знаменитостей, — не забыть вернуться домой вовремя. Когда Кира заходит через оповещающую о прибытии нового клиента колокольчиком дверь четвёртого магазинчика, за надежду добыть нечто стоящее он почти не держится — доводит дело до конца лишь из упрямства и перфекционизма. По сторонам не смотрит: пестрящие красным, золотым, белым и чёрным сувениры самых разных форм и видов уже становятся вполне ощущаемой угрозой для работы вестибулярного аппарата и лишь усиливают внутричерепное давление. В помещении душнее, чем на улице, пахнет чем-то тяжёлым, будто напускная старина из расписанных якобы в эпоху Эдо вееров самых разных размеров, висящих раскрытыми на стенах рядом с масками Кабуки, и отдельными кучками расставленных на полу по бокам у прохода крупных ваз и стоящих в одной из таких бумажных зонтов отравила воздух, сделав его разреженным. За битком набитыми, но ухоженными полочками с неохватным разнообразием Манэки-нэко (к счастью Киры, не машущими лапкой, иначе он бы точно с ума сошëл), кукол Дарума, музыкальных шкатулок и расписных металлических банок с чаем всего пара зевак-туристов блуждают вдоль у витрины с рукодельными украшениями, в которые они, не касаясь стекла, тыкают, перешёптываясь вполголоса, явно восхищённые работой «древнего» мастера.  Слегка замедлив шаг, Кира внимательно оценивает взглядом двух продавцов на разных концах середины прилавка буквой «П». Слева — лучащаяся добром пожилая женщина, которой в силу почтенного возраста уже тяжело долго стоять, а потому та скромно сидит на стульчике и, улыбаясь, почти полностью закрытыми глазами наблюдает за воодушевлёнными культурой Японии туристами и не мешает им делать выбор, которого, как часто бывает в таких ситуациях, не последует вовсе. Справа — недвижимо, даже немного нервно стоит в готовности подойти и ответить на интересующие вопросы молодая девушка не старше двадцати пяти, иногда жующая губы, какие вскоре снова растягивает в небольшой вежливой улыбке. По чертам сразу видно: иностранка, что довольно удивительно, особенно в сувенирной лавке, где прямой обязанностью консультанта помимо знания японского языка также является доскональное знание и истории каждого товара, и того, какие истории можно для прикраски выдумать, и те не будут звучать инородно. «Вероятно, новенькая, поэтому чувствует себя неуютно», — предполагает Кира, пока критически прикидывает, где бóльший шанс на удачу.  Желания, да и уверенности в том, что лёгкий флирт не прервут, не было, да к тому же юная девушка не из Японии вряд ли обладает тем же менталитетом, что предпредыдущее поколение, чьи представители по привычке и для удобства педантично ведут записи всего, что могло бы быть полезно в будущем. В пользу выбора «осведомителем» пожилой женщины также говорит свойственное таким людям чувство некой, почти родительской, ответственности за молодёжь, что работает и в обратную сторону. Поэтому Кира без сомнений направился в левый угол, куда мелкими шажками так некстати подбираются до сих пор увлечённые бижутерией пара туристов. Впрочем, разговаривают они явно не по-японски, и есть подозрения, что подслушать разговор не смогут.  Ему не пришлось слишком притворяться или чрезмерно лгать. Сердобольной женщине хватило искреннего рассказа о том, что он ищет вот такую монету, как на рисунке, размером с медаль, какая якобы была украдена, а ведь является семейной реликвией, передающейся от отца к сыну, и весьма дорогая, исходя из чего её могли принести для копирования и дальнейшей продажи. Состроив жалостливое выражение, Кира едва договорить успел, как продавщица принялась, с трудом вставая с места на дрожащих ногах, заботливо утешать его: «Не переживайте, молодой человек, сейчас посмотрю журнал заказов. Ваша монета наверняка найдётся. Такие цены для владельцев вещи, ох... Ками навлекут на укравшего беду, это я Вам точно говорю. Вы на всякий посмотрите дома ещё раз получше, вдруг потеряли, и беспокоиться не о чем. Так часто бывает. Сейчас-сейчас, принесу журнал».  Дошаркав до подсобного помещения и обратно, женщина кладёт объёмную тетрадь на витрину и нетвёрдыми руками принимается переворачивать лист за листом в поиске чего-то, что могло бы помочь «попавшему в затруднительное положение» Лайту. Тот, как и подобает нервничающему в такой ситуации юноше, без стеснения смотрит на надписи вверх тормашками, стараясь разобрать хоть одно подходящее под описание Печати Бога слово.  — Это не оно случайно? — женщина разворачивает к напряжённо подобравшемуся всем телом собеседнику набухший от записей журнал, где множеством строк идёт описание внешнего вида заказанной партии численностью «десять единиц». Два эскиза: аверс и реверс, без ребра. Завидев весы с чашами с номером «0» под ними на передней стороне, и раскрытый глаз, окаймлённый рядом чисел от одного до нуля, на оборотной, Кира, поражённый своей удаче, приоткрывает рот.  — Да, действительно, — закивав мелко, он промаргивается, чтобы по привычке вернуть самообладание, которое для отыгрываемой им роли вовсе не нужно.  — О, правда? — женщина, кажется, обрадовалась не меньше его. — Какое облегчение! Как же хорошо, что Вы зашли к нам! Ох, теперь уж полиция его точно найдëт. А я и подумать не могла...  — Извините, — осторожно перебивает поток сетований Кира, — но у Вас случайно не записано, кто именно делал заказ и когда?   — Записано, всё записано, — протянула та довольно, просматривая записи и помогая чтению пальцем. — Та-ак... Заказали эти монеты восьмого мая, из латуни с покрытием: «золотая патина». Поталь, то есть, — на всякий случай уточняет она между делом. — Эскиз принес некий... Хирото Сато. «Сочетание самой популярной фамилии и имени? — от разочарования Кира едва не стонет. — Замечательно. Получается, изготовление Печатей было запущено за два дня до той демонстрации, где девушка подала сигнал вспышкой. Мастера так быстро работают?»  — Да-да, припоминаю... — самозабвенно продолжает женщина, потрясывая поднятым вверх пальцем. — Довольно неказистый мужчина, если можно так выразиться. Нельзя такое говорить, но меня насторожил его внешний вид и поведение. Пьяницы здесь нечастые гости, да и чем им здесь поживиться? Но он... Ох... Выглядел потасканным. Знаете, как те, кто шесть дней пьют саке на завтрак, обед и ужин, а на седьмой решают выйти в свет. Дурно выглядел он, дурно. Запах чувствовался от одного только взгляда на его одежду. А поведение... Глазки маленькие, шустрые и тёмные, — женщина почти выплёвывает каждое слово, словно рассказывает о мерзком грызуне. — Постоянно потирал руки. Будто утащить что хотел, проныра экий. И полный — поэтому и запомнила его. Нечасто увидишь мужчин его возраста не в форме, — с осуждением цокает она, качая головой. — Запросил тираж в десять единиц — для друзей. Я ему объяснила, что мы лично не делаем монеты на заказ, но он очень упрашивал сделать чеканку именно нас. Так отчаянно просил, чуть ли не до слёз. Я и сдалась. Сказала, что передам заказ в мастерскую, с которой сотрудничаем, чтобы ему не пришлось связываться с ними и отслеживать этапы работы, а я ему позвоню по готовности.  — Производство уже завершилось, верно? — обречённо вздыхает Кира.  — К сожалению, да, — скорбно сводит седые, почти отсутствующие брови женщина, снова опустив взгляд в журнал. — Мне и в голову бы не закралась мысль, что такие дела творятся... Да и партия из десяти штук — какая уж тут продажа? Теперь догадываюсь, почему он так избегал похода в мастерскую. Не хотел лишний раз на глаза кому попадаться! — со знающим видом нахмурилась она грозно. — Ох и наглый же... — Женщина будто вспомнила о чужом присутствии и быстро сменила гнев на милость. — Вы, молодой человек, не беспокойтесь. Теперь у Вас есть имя этого человека. Сообщите его полиции, они уж точно со всем разберутся. — Она обернулась, чтобы взять визитку, на которой принялась что-то писать, а затем протянула растерянно приподнявшему брови Кире. — Возьмите, здесь номер телефона горячей линии, адрес магазина и мой номер телефона. Отдайте полиции и скажите, пусть приходят и звонят лично мне — на тот номер, что я написала. Предоставлю все видеозаписи, опишу его внешность, чтобы составили его портрет. Так уж точно не отвертится. Или хотите, сама позвоню?  — Н-не стоит, — убрав визитку во внутренний карман пиджака, тот с неловкой улыбкой поднял руку. — К сожалению, я его знаю. Давний знакомый отца. Искать никого не потребуется.  — О-о, вот как... — протянула женщина сочувственно. — Но всё равно знайте, если Вам потребуется, я всё расскажу, ничего не утаю.  — Спасибо, — слегка кланяется Лайт.  Как раз в этот момент его обходит та парочка туристов, один из которых начинает с любопытством перебирать содержимое ближайшей из множества корзиночек с бусами, кольцами и браслетами на витрине. В памяти вспыхивает недавнее происшествие, а на язык тут же ложится изящная ложь. — Подскажите, какие украшения пользуются у Вас наибольшим спросом? — Для наглядности он кивает на бижутерию. — Подбираю подарок подруге, которая скоро должна прилететь, и не хочу купить что-то, что есть у каждого второго туриста.  — О-о, сейчас подберу что-нибудь. — Женщина подходит к корзиночкам, от которых уже ушли посетители, а Лайт следует за ней. Несмотря на скованность движений, видно, что ей в удовольствие подцеплять и выкладывать на оценку в ряд самые разнообразные украшения. — Смотрите, молодой человек, у нас есть вот такие металлические браслеты. Расписные, узорчатые, на любой вкус. Эти колечки и моя внучка носит. Камни здесь полудрагоценные, но силы в них достаточно. Верно подобранный камень может даровать владельцу удачу, успех в личной жизни или даже поправить здоровье. Они популярны, да, не только из-за красоты, но и из-за пользы.  — Что насчёт этих браслетов? — Кира указывает ладонью на кучку из десятка ниточных браслетов красного цвета, на которые изначально положил глаз.  — Этих? — Женщина, кажется, даже растерялась от выбора настолько простой вещицы. Она поднимает одно из изделий в воздух, и теперь Кира видит, что за эмблему удерживается толстыми нитями с двух сторон. — Это популярный последнее время амулет. А вот этот символ, — палец постукивает по раскрытой симметричной ладони с двумя большими пальцами и глазом по центру, — называется Хамса. Защищает от сглаза и негатива, а также является символом удачи и божественной защиты. Таких в один только день берут сотню, так что вряд ли такая вещица подойдёт под Ваш запрос.  — Берут в основном туристы? — усмехается тот, как бы без каких-либо намерений продолжая диалог.  — Не только, — с улыбкой качает женщина головой. — Дня два назад приходило много молодых людей и девушек Вашего возраста, брали только их. Может, на мероприятие какое, уж не знаю.  «Да, на мероприятие», — Кира внутренне кривится от отвращения.  — Думаю, я всё же возьму этот, с Хамсой. — решает он больше из-за того, что невежливо будет уйти ни с чем после такого долгого, а главное, продуктивного диалога, и достаёт кошелёк. После оплаты женщина, забирая деньги, в назидание повторяет добродушно: — И помните, молодой человек, — если полиции потребуется свидетель, я всё расскажу!  — Спасибо Вам, — искренне и слегка смущённо из-за такой участливости (и бодрости) женщины криво улыбается Кира, уже пятясь к выходу и убирая в карман браслет. — Хорошего вечера!  — И Вам, молодой человек! — кивнув, снова засияла продавщица. — Удачи!  Ступив на улицу, Кира с наслаждением вдыхает свежий, чуть прохладный воздух. Впереди по широкой улице в оба направления движется весело гудящая толпа, которая при одном неверном шаге, — точнее, при не очень аккуратном спуске с трёх небольших ступеней у входа в сувенирный магазин, — будто река, снесёт тебя и даже не заметит.  «Всего десять Печатей... — Кира озадаченно хмурится, машинально оттягивая рукав. — Где тогда произведены остальные минимум сто?» Наручные часы показывают 17:58; учёба в университете у большинства уже закончилась, в школах — тем более, и теперь возвращающиеся с дополнительных занятий или только идущие на них подростки мешаются с молодыми людьми постарше, из которых кто идёт отдыхать в выходной день с компанией друзей, кто уже на романтической прогулке, кто поскорее стремится забежать в магазин, а после — на автобус, домой. Кира следует примеру последних, но без посещения какого-либо магазина в принципе: идя ближе к краю улицы вдоль торговых рядов более быстрым, чем обычно, шагом, осторожно лавирует между людьми, чтобы добраться до входа в метро, где народу наверняка с каждой секундой скапливается ещё больше.  «Десять единиц — минимальный тираж для чеканки монет, — рассуждает он спешно, будто в горячке, словно ритм вечерней жизни передаётся и мыслям тоже. Мимо пятнами проплывают вывески, одежды на манекенах на освещённых тёплым светом витринах и столики кафе с ресторанами. — Такого размера заказ действительно не вызывает никаких подозрений, но больше накладывает трудностей, чем даёт пользы. То, что этот человек обратился в сувенирный магазин средних размеров уже исключает его поход в крупную сувенирную лавку за новой партией с большим количеством экземпляров. Зачем идти туда после похода в один магазин, если можно заказать сразу там? По какой-то причине культу достаточно всего десятка монет».  Перед глазами возникает эскиз Печати Бога в убранном в пиджак блокноте. Память, будто фокус камеры, приближает изображение, выделяя самое главное.  «Числа на окаймлении, — понимает вдруг Кира. — Существует всего 10 цифр, от одного до нуля. Вероятно, этот Сато не озвучил определённый порядок их нанесения, но мог сказать нанести на каждую монету разные цифры, чтобы не было повторов. Это было бы полезно для, например, создания трафаретов двузначных, трёхзначных и так далее чисел. Такой подход значительно упросит их нанесение на дальнейшие Печати Бога, а к тому же обеспечит единообразие оформления. Скорее всего, культ делает Печати Бога самостоятельно, подражая почерку профессиональной мастерской. Иначе такая морока бессмысленна. Вряд ли регулярное производство пусть даже небольших партий прошло бы незаметно от начальства, а само начальство, решившее таким заняться втайне, обходя налоги, вряд ли бы смогло окупить все требуемые для чеканки материалы. Следовательно, шанс, что у культа есть свои люди в мастерских подобной направленности, катастрофически мал. Но каким тогда образом обычные люди могут создавать монеты из латуни с гравировкой в подобных количествах и оставаться незамеченными? Вряд ли Колыбель Солнца сотрудничает с каким-либо предприятием, которое выделяет им за символическую плату латунь пусть даже в средних масштабах». Небольшой переход между одной торговой улицей, на который Кира в глубокой задумчивости встаёт во втором ряду, всегда казался ему нелепостью. К чему делать однополосную дорогу и зелёный сигнал светофора не дольше двадцати секунд, за которые успевают в лучшем случае проехать три машины, а перейти на другую сторону можно в шагов десять? Тем не менее никак иначе до метро в кратчайшие сроки не добраться, а нарушать он не намерен. Да и думает совсем о другом.  Зажатый между недвижимыми пешеходами ребёнок лет семи рядом с ним начинает, хныча от усталости, дёргать маму за подол летнего красного платья, очевидно, прося невозможного — оказаться дома прямо сейчас. Кира почти пугающе косится сверху на мальчика. Вид капризно скукоженного красного детского лица неожиданно проясняет разум. «Наборы для чеканки монет, — глаза изумлённо округляются, а рот приоткрывается, и Кира смотрит на чужую спину перед собой. — Ну конечно! Да, закупить такие наборы тоже недёшево, но в них по несколько заготовок, в том числе из латуни. Кому придёт в голову в чëм-либо заподозрить человека, приобретающего игрушек больше, чем обычно? Он может открывать свой магазин или просто быть сердобольным человеком, отдающим потом эти наборы в благотворительные фонды».  От возбуждения он почти срывается с места, как только загорается светофор. Обгоняя чертовски нерасторопных сейчас людей, иногда всё же врезаясь в их плечи, Кира на ходу выдёргивает из кармана телефон и сразу же находит нужный контакт. Одному ему под силу обойти с десяток сувенирных лавок в Токио, но чтобы проделать такой манёвр с сотнями магазинов детских игрушек и магазинов для творчества потребуются месяцы. Данная работа уже выходит за рамки его и так несуществующих полномочий; пусть этим занимается несущий прямую ответственность за расследование человек.  Но палец так и замирает занесённым над кнопкой вызова. В груди становится неожиданно тесно, а желудок поджимается. Порыв сходит на нет так же быстро, как появился, — скорость ходьбы тоже почти достигает нулевой.  Лайт в нерешительности поджимает губы, сверля взглядом надпись «Рюдзаки». Между ними не было ссоры как таковой (по крайней мере, Лайт так считает), однако позвонить и как ни в чëм не бывало завести разговор о необходимости сбора информации у владельцев детских и творческих магазинов кажется просто неправильным. Будто он поведёт себя как... «Да какого чёрта... — Лайт раздражённо мотает головой, резко нажимая кнопку вызова, словно сам себе даёт оплеуху. — Это бред, о чём я вообще думаю?» Один гудок — два шага; трубку приходится прижимать к уху плотнее не то из-за шума улицы, не то из-за внутреннего напряжения, от какого взгляд прикован к асфальту. Обычно на звонок отвечают почти моментально, так как не терпят отлагательств дел. К тому же сейчас далеко не ночь, а потому предположить, что владелец телефона решил наконец дать телу и разуму отдохнуть, не удаётся.  Персиковое свечение справа, точно тëплый летний луч, переманивает на себя внимание, и Лайт, сам не зная причины, останавливается. На витрине очередного бутика в причудливых позах застыли изящные манекены, по цвету напоминающие вызывающе отделённую зубную эмаль, благодаря чему представляемая ими коллекция одежды унисекс выгодно выделяется глазом. Свитера из тонкого материала (вероятно, из кашемира). Спокойного пастельно-сиреневого, голубого и зелёного цветов. Они выглядят по-уютному мягко, просторно и достаточно тепло, чтобы согреть в близящийся сезон дождей, когда в домах, вопреки влажной духоте на улице, температура не всегда остаётся комфортной, отчего приходится либо включать обогреватели на малую мощность, либо чуть чаще пить чай. Однако такие методы могут возыметь эффект только если, помимо надевания того же кардигана сверху, ступни не остаются босыми.  «А какой любимый цвет у Такады?» — задаёт себе риторический вопрос Лайт, пока в трубке, где-то на фоне, раздаётся голос автоответчика. Разумеется, он не спрашивал. А если она и сообщала, он не запомнил.  Вместо второй попытки дозвониться Лайт тихо захлопывает крышку мобильного, после чего убирает тот обратно в карман, не сводя взгляда с витрины, будто заворожённый. В груди щёлкает позыв. Неоформленный. Какой-то неясной природы. Он будто пытается сжать, ощутить текстуру паутины, которая, уже паря, опадает или неощутимо приклеивается к руке.  Лайт протяжно выдыхает и, закрывая глаза, смиряется, точно не зная, с чем. Знает только, что внутри будто гирьки к сердцу привязали, отчего в груди подозрительно ноет от натяжения. Так чувствуется сердечный приступ? Или ощущения при нём больше похожи на вспышку белой боли, будто долотом с размаху пробивают грудину навылет?  «Неважно, — не очень решительно убеждает себя Кира. — Мы всё равно увидимся завтра. Тогда и сообщу. — Отлепляя себя от места, он, будто обескураженный, с трудом переставляет ноги назло поджимающему времени. — Даже если акция у Императорского дворца всё же произойдёт, мне это на руку. Группа расследования в таком случае будет сфокусирована на трансляции. Отец, возможно, позвонит директору NPA Китамуре, чтобы выяснить новости «с передовой». Пока L будет думать, как отследить масштабные закупки наборов для чеканки монет, у меня появится возможность «внести коррективы» в ход демонстрации. В любом случае, сейчас нужно думать о другом. Да и в конце концов, — триумфальная усмешка подёргивает губы, а хитрый прищур вновь отблёскивает алым, — заочно я с L встречусь уже через два с половиной часа. Всё же дальнейшее представление я организовал не из желания праздно поужинать в компании за светской беседой».