Мечты из потали

В девять утра белое солнце уже давно печëт воздух, отчего над асфальтом змеями ползает влажный туман. Борт чёрной машины у главного входа в отель, ожидающей торопливо семенящего по ковру человека, покрыт капельками конденсата, как и тонированные стёкла с боковыми зеркалами, через одно из которых Ватари прослеживает, как Рюдзаки забирается на заднее сиденье. — Включи обогреватель, — зябко поëжившись и уткнув нос в скрещëнные на коленях руки, просят сразу же сухим от очередной бессонной ночи подряд голосом. — Конечно. — Ватари, не изменяющий своим предпочтениям строгим костюмам даже в таком непредсказуемом климате, без пререканий подкручивает температуру. — Ты уверен, что отправляться прямо сейчас действительно стоит? — Чем быстрее, тем лучше, — бурчит в рукав отвернувшийся к окну Рюдзаки, после чего, разумеется, чувствует на себе испытующий взгляд в зеркале заднего вида. — Я заблаговременно попросил группу расследования не приходить в обычное время, чтобы мы успели передислоцироваться в новый штаб и уже с сегодняшнего дня продолжили там работать. Проблем возникнуть не должно. По скрытым за седыми бровями глазам нельзя понять, встревожен Ватари, недоволен или скептично настроен в отношении выбора времени для смены обстановки. Одно ясно точно: риск кажется ему чересчур существенным, чтобы одобрить такую идею полностью. С неуловимым напряжением, будто перед марш-броском, морщинистые руки покрепче сжимают руль, мягко урчит мотор, и машина, наконец, с хрустом гравия под колëсами плавно трогается с места. Тротуары едва заполнены мельтешащими каждый в собственных заботах людьми, чего не случается даже по ночам, а ряды забивающих утренние дороги автомобилей словно бы поредели. Вопреки относительно свободному пути, Ватари сворачивает на другую улицу, что пролегает меж невысокими домами, короткую и узкую. Подобные ей ответвления будто изначально служат перемычками между крупными или просто популярными у водителей дорогами, пробки на которых можно объехать подобным образом. Прежний, кратчайший маршрут пришлось скорректировать из соображений безопасности — теперь он пролегает через многополосные шоссе и крупную эстакаду, на развилке которой удастся спуститься к ведущей к стеклянному небоскрëбу трассе. Несмотря на необходимость соблюдать всевозможные предосторожности, по ощущениям Ватари их старания в данной ситуации имеют не больше веса, чем при подготовке к граду в погожий день. Начало демонстрации у Императорского дворца точно не установлено, а после вчерашнего происшествия, когда один из членов неизвестного общественности до сих пор сайта «Колыбель Солнца» был найден мёртвым вследствие самоубийства после того, как угрожал другим в чате Прилавка, просил одуматься и прекратить шествия, ведь их «наглое самоуправство идёт вразрез с волей Киры», нет гарантий, что планы по её проведению по-прежнему в силе. Навалившиеся на культ со всех сторон неприятности — от усиления бдительности сотрудников полиции из-за якобы обнаруженных взрывчатых устройств, до информации о затесавшихся в их рядах предателей и — в довершение — слишком подозрительной смерти одного из участников — закономерно взбудоражили и без того шаткий рассудок и ведомый разум адептов. Десятки бывших на момент присутствия L на форуме онлайн пользователей натурально захлëбывались в истерике: «Нельзя идти на акцию завтра!», «Это так ты веришь в Киру? Ты вообще хочешь его защитить или самозванка, как и те неверные?», «Что говорит Пророк?», «Я не верю словам какого-то сумасшедшего преступника — Кира не может нас не поддерживать, иначе мы бы уже все умерли!» Точно определить, сколько «последователей Киры» предпочли не участвовать в шествии (а такие чисто статистически обязаны быть), невозможно: при самых грубых подсчëтах на троих из смело заявивших об окончательном отказе явиться на столь масштабное заявление требований прекратить преследование нового мессии приходилось по меньшей мере десять-пятнадцать благоразумно умолчавших о своём решении. Так или иначе, в потоке безумно активного обсуждения дальнейших действий мелькали сообщения с разными часами начала, но самый ранний — 10:00. Путь от отеля до нового штаба занимает в худшем случае двадцать минут с учëтом пробок, а потому сомнений в своевременном прибытии в теперь уже полностью личное и оборудованное всем необходимым помещение у L не было. Ватари же не смел спорить, хотя такую скоропалительность изначально принял неохотно. По мере приближения к углу офисного небоскрёба через поднятые стёкла всё настойчивее просачивается приглушённый шум издалека. L озадаченно переводит взгляд на лобовое стекло в поисках источника гула. Минуя последний поворот перед въездом на эстакаду, машина резко упирается в пробку. — Ватари, что происходит? — L настороженно цепляется за переднее сиденье и выглядывает на вставшее шоссе впереди. Полностью забитые требовательно сигналящими автомобилями четыре полосы примерно на километр впереди перекрывают резво вскидывающая чёрные флаги, широкие исписанные транспаранты и кулаки толпа, синхронно выкрикивающая на перекрёстке перед самым въездом на эстакаду «Нет убийству справедливости!». Участники бесстрашно стоят на проезжей части, что противоречит всем правилам безопасного волеизъявления граждан, однако синие блики на плакатах, отбрасываемые мигалкой дежурящей в непосредственной к ним близости полицейской машины, вводят L в замешательство. Почему пикет не разгоняют? Поморщившись, Ватари откидывает солнцезащитный козырёк — солнце зажигает стеклянные небоскрёбы ослепительной яркостью, за которой ничего не видно. Косые лучи освещают трассу между зданий лишь у подножья устремляющейся вверх дороги, из-за чего демонстранты, словно актёры театра, единственные символично подсвечены, тогда как «зрители» сокрыты в тени обступивших по бокам невысоких строений. Застывших в любопытстве или тревоге зевак, выходящих из кафе на углу с кофе на вынос, с каждой секундой становится всё меньше: один за другим и без того немногочисленные пешеходы, словно чуя опасность, начинают инстинктивно торопиться прочь от неспокойного места вниз по улице, иногда оборачиваясь на ходу. Рупор машины полицейских, скрытой от глаз бесчисленными бамперами и самими демонстрантами, мешается с какофонией из клаксонов в тщетной попытке перекричать лозунги и всё более настойчивые и протяжные гудки приказами не затруднять движение транспорта, перебравшись к обочине. Демонстранты даже не оборачиваются на служителей правопорядка. А затем уверенно и без спешки начинают просачиваться между машинами, точно корни огибают подземные породы. Отсеиваясь от основного потока, некоторые останавливаются у передних дверей автомобилей и всей ладонью припечатывают к водительскому окну какие-то бумаги и что-то запальчиво кричат наперебой со скандированиями в попытке донести свою идею. Кто-то из демонстрантов вырывается из общей массы и бежит вперëд, меж рядов автомобилей, с развевающимися листовками в руках и безумными глазами. Раздаются первые глухие удары аварий, теперь клаксоны ревут оглушительно — водителей постепенно охватывает паника, и они сдают назад, чтобы вырулить из пробки. Включается полицейская сирена, на что шествующие негодующе оборачиваются. Возгласы становятся тише и неразборчивее, мешаются со вскриками и нарастающим рокотом. Выкидывая транспаранты с флагами и расталкивая всех на пути, десятки бросаются спасаться от, судя по всему, начавшихся задержаний прямо по шоссе. — Вывези нас отсюда, — требует L, спешно возвращаясь на место. — Быстрее! Сцепив от напряжения зубы, Ватари пытается вывести машину в правый ряд, но без тарана уже совсем не ровных рядов других автомобилей вклиниться между ними невозможно. Раздаются хлопки, с разных участков дороги начинает валить сизый дым — слезоточивый газ. Резко стартуя, водители в первых рядах, окончательно потеряв терпение, едва не задевают демонстрантов, объезжая разворачивающийся впереди ужас. В общем гвалте в рупор лают требования остановиться и сохранять спокойствие, офицеры юркают меж машинами, хватая одного человека за другим. Убегающие в панике люди, задыхаясь от кашля, врезаются в борты чуть ли не давящих их автомобилей, на некоторые так и оставаясь опираться. Кто-то из демонстрантов пытается помочь товарищам устоять на ногах, оттащить дальше по дороге, другие проскакивают мимо, перепрыгивают упавших, спасаясь сами от кричащих приказы остановиться полицейских. Какой-то мужчина сносит собой боковое зеркало, и Рюдзаки инстинктивно дёргается в сторону, крепче сжимая сиденье пальцами ног. У него начинает болеть голова от сумбура происходящего, он дышит всё чаще. Запах кожаного салона вдруг становится невыносимым. Он не может оторвать распахнутые до предела глаза от юноши впереди, продолжающего непоколебимо идти среди всей анархии, густого дыма, вспышек фар и мигалок в них, крепко держа в руках высоко поднятый массивный чёрный флаг. Рот его не закрывается от выкрикивания одного и того же: «Нет убийству справедливости!». Несёт свою правду вопреки всему, словно безумец. Таких знаменосцев несколько; все, как один, смотрят только перед собой, флаг с буквой «k» несут гордо. Несмотря на слёзы и кашель, некоторые умудряются им размахивать, ещё сильнее раздувая пожар из эмоций двух противостоящих групп, — полиции и демонстрантов, — и поднимая в воздух всё больше пыли, пара едкого химиката и машинных выхлопов. Ватари рывками втискивается в правый ряд, выруливает в соседний, объезжая слипнувшиеся капотом и бампером автомобили, прибавляет газу, чтобы проскочить на красный, в проём между разбегающимися кто куда от полиции людьми. Глухая трель, будто далёкий ремонт работы. Снова и снова. Звуки улицы на миг исчезают, словно ползунок громкости резко дёрнули вниз. А затем она взрывается криками ужаса и визгами шин. В остающейся позади пробке вцепившийся в спинку кресла Рюдзаки, мотаясь из стороны в сторону из-за манёвров Ватари, видит, как все пригибаются и бросаются врассыпную, полицейские прячутся за служебной машиной, которую отовсюду коцают рванувшие вперёд водители. Капоты автомобилей откуда-то сверху прошивают пули. Тех заносит, новые аварии, выстрелы полицейских заглушают рупор и сирену. В правое окно Рюдзаки успевает заметить блеск металла на крыше кафе впереди. — Ватари! Громкий треск, лобовое стекло превращается в сетку из трещин, и Ватари резко вжимает педаль в пол. Рюдзаки пригвождает спиной к сиденью, выбивая из груди воздух, а от внезапного поворота налево он влетает виском в верхнее крепление ремня, каким зря пренебрëг. Оглушённый, с лиловыми пятнами перед глазами и тупой болью во всей голове, он, зажмурившись, со стоном хватается за голову. Ещё моток вправо — по инерции рухает набок, чуть не ударившись макушкой о дверь и успев избежать падения между кресел, выбросив руку вперёд, уперевшись в спинку пассажирского сиденья. Мир вокруг пульсирует, сужается в коридор, в ушах воет и пищит, но всё будто под водой. Очередной удар сопровождается металлическим скрежетом — машина въехала правым боком в бетонный борт эстакады и остановилась, перекрыв возможность выбраться с этой стороны. — В-Ватари... Чуть ли не выползая из-под передних сидений, полностью дезориентированный Рюдзаки расфокусированным взглядом различает недвижимый силуэт на водительском кресле, накренившийся вперёд и повисший на ремне. Он слышит собственное дыхание, хриплое и рваное, отскакивающее эхом от стенок черепной коробки, сглатывает от запаха горелой ткани, выхлопов, бензина, от которого живот скручивает тошнота. Нетвëрдая рука дёргает противоположную дверь; кисть ощущается рыхлой и липкой, вязкой, будто состоит из залитого чаем сахара и пройдёт сквозь ручку. Он почти вываливается на трассу, не замечая проносящихся мимо с гудками машин, какие чудом не сбивают пошатывающегося в подобии полубега человека. Омерзительно тёплый асфальт под босыми ногами всё равно что наждак, волны мурашек сотрясают изнутри и снаружи снова и снова — слишком чувствительно, слишком шершаво, слишком, слишком. Дыша через рот, Рюдзаки распахивает пассажирскую дверь, заглядывает внутрь, держась за неё, чтобы не завалиться назад, под колёса автомобилей. Его ведёт, ноги не держат, не получается удержать внимание на чём-то конкретном. В месте по меньшей мере трёх дыр от пуль триплекс плюнул несколькими осколками на коробку передач. Из-под прошитого пулями капота валит дым от двигателя. Под днищем наверняка растекается нестерпимо воняющее масло. Руки Ватари безвольно лежат по бокам. Очки сползли на кончик носа, с приоткрытых губ свисает нить густой крови, уже окропившей брюки и расползающейся пятном под белой рубашкой в районе ключиц. Рюдзаки мутит, кружится голова не то от столкновения, не то от кусками доходящего осознания ситуации. Ни единой оформленной мысли; вместо внутренностей, костей, мышц и мозга — грубый синтепон, зудящий под кожей везде. Дрожащие пальцы крепче сжимают дверь, вдавливая ногти в стекло. Тошнота встаёт мясистым комом в глотке, а мир вертится с невообразимой скоростью, смазываясь в параллельные цветные линии. Задыхаясь, он ошалело крутит головой, будто ищет посреди оживлённой эстакады помощь. Моргает так усердно, словно с очередным поднятием век картинка сменится, как выдернутая из прожектора фотокарточка, на чьё место ставят другую. Но реальность так и остаётся прежней. И Рюдзаки просто не может заставить себя сделать хоть что-то, будто его выключили. Только вновь и вновь возвращать взгляд на недвижимое тело без чёткой уверенности, действительно ли зовёт мужчину по имени или эти хрипы зациклены только у него в голове.

━━━━━━━━━━━

Широкие коридоры стерильно белой с зеленовато-голубым отливом больницы, резко пахнущей моющими и обеззараживающими средствами, пустынны настолько, что эхо от каблуков мчащегося в отделение интенсивной терапии Лайта отскакивает от кое-где увешанных познавательными постерами бетонных стен, и должно быть слышно на всём этаже. Одной пёстрой мешаниной мимо проносятся однообразно серые, тяжёлые двери палат, редкие скамейки поодаль, горящие синим неоном автоматы с едой и напитками, настолько одинаковые, что на миг ему кажется, словно он бежит на месте, а конец коридора никак не приближается. В этом крыле всегда оглушительно тихо, немногочисленный медперсонал ходит с прижатыми к груди планшетами без спешки, посетителей никогда не бывает больше трёх на пятнадцать палат. Время здесь по ощущениям в лучшем случае тянется, как подтаявший на солнце пластилин, а в худшем — застыло, обрекая лежащих здесь оставаться между жизнью и смертью, пока тело не откажет окончательно. Лайт проскакивает на лестницу — лифт ждать некогда, но нужно на этаж выше. В боку нестерпимо колет, лёгкие и икры горят. Когда утреннюю тишину номера отеля разорвала трель мобильного, на крышке которого высветилось короткое «Папа», он, ещё не продравший глаза со вздохом принял звонок в готовности быть отчитанным за очередную ночëвку вне стен дома. Но услышав в трубке сбитое дыхание, очевидно, надевавшего на бегу пиджак отца, который громким от тревоги голосом протараторил чётко и ясно: «В Рюдзаки и Ватари стреляли. Опять демонстранты», Лайт, словно ошпаренный, молниеносно откинул одеяло и, вскочив под недоумëнный взгляд разбуженной Такады, потребовал адрес, куда ехать. Такси, в которое он запрыгнул не приняв душ, без уложенных хоть как-то волос и даже не умывшись, ожидаемо быстро встало в пробку из-за перекрытых по всему Токио полицией дорог, поэтому, расплатившись, Лайт выскочил наружу посреди шоссе и, петляя между стоящими без продвижения машин, чтобы заскочить на тротуар, оставшихся до больницы два квартала добирался на своих двоих. Завернув за угол, Лайта чуть не заносит от резкого торможения на кафельном полу. Группа расследования растерянно оборачивается на него, задыхающегося от бега, во впервые смятой рубашке, с растрëпанными после сна волосами и стеклянными глазами, словно находящегося в лихорадке или на пороге от того, чтобы броситься на кого-то. На абсолютно беспомощные больше от незнания, как вообще действовать в такой ситуации, лица Мацуды, Моги и отца, он бросает секундный взгляд, только чтобы не найти среди них нужного, а на критически нахмурившегося Аидзаву не смотрит вовсе. Искомый профиль обнаруживается секундой после — в белом свету, напротив большого, почти в половину стены окна в палату. Рюдзаки будто сливается с зеленовато-бесцветным, тусклым окружением. Просвечивает (или так кажется на фоне ослепительно яркого свечения с улицы в конце коридора?). Даже насыщенно чёрные волосы будто истончились, поредели и пожухли. Со стучащей в ушах кровью и сердцем в горле Лайт, сглотнув, точно в наваждении на негнущихся ногах старается не подбежать к недвижимой, выглядящей так ломко сейчас фигуре, а подойти. Его не замечают, и когда он останавливается в полушаге слева — продолжают смотреть только перед собой абсолютно пустым, нет, опустошëнным взглядом. Влажные ладони нервно сжимаются в подрагивающие кулаки. Лайт до сих пор не моргает, снова и снова осматривая ссутулившееся сильнее прежнего тело, бумажную кожу шеи и скул, измятую кофту, мешковатые джинсы, нелепо висящие перед ними руки, и вновь лицо. Цел, цел, цел... Взгляд напарывается на почему-то босые, грязные от пыли ступни на ледяном кафеле. Но в отличие от Лайта, которого колотит изнутри и потрясывает снаружи от адреналина, Рюдзаки не дрожит. Непонятно, дышит вообще или нет. Походит на призрака, которому чужд пронизывающий до костей холод угнетающей своим безмолвием больницы. «Что вообще произошло? Каким образом на них напали демонстранты? — мечется в догадках Лайт. — Отель расположен западнее Императорского дворца, и никоим образом маршрут шествия не мог проходить через прилегающие к той улице, да даже станции метро пути. Но где тогда обувь Рюдзаки, если он не выбегал из номера в спешке? Место проведения акции всë же перенесли?» Наконец Лайт поворачивает голову туда же, куда неотрывно смотрит визави. Внутри просторной, стерильно белой палаты прямо по центру окна размещена широкая больничная кровать, где, укрытый пышным, наверняка хрустящим от чистоты одеялом, с закрытыми глазами неподвижно полулежит сливающийся с простынями Ватари. Рядом, спиной к ним, молодая медсестра аккуратно поправляет пакет с донорской кровью, поступающей по одной из множества подсоединённых к мужчине трубок. На внезапно постаревшем лице закреплена прозрачная маска аппарата искусственной вентиляции лёгких, в ничуть не дряблые руки воткнуты тонкие капельницы, к груди подключены датчики считывания сердцебиения, чей ритм выводится на один из множества окружающих изголовье устройств. Сквозь толстые стены характерного писка не слышно, но атмосфера именно что покойная. Зелёная линия кардиограммы ползёт по сетке в своём, размеренном темпе. «Шипы» вырисовывает с одинаковым промежутком — один большой и два малых за две капли раствора. Всё выглядит так неестественно, но в то же время реалистично, что на мгновение Лайту кажется, что он смотрит в экран пузатого телевизора, какой застал в раннем детстве, ещё до рождения Саю. В груди зудит от ожидания, когда, наконец, Ватари положит конец этому неудачному фарсу и резко распахнëт глаза, подобно тем зомби из старых фильмов ужасов, тайком просматриваемых по ночам, когда родители уже спали, а он умудрялся улизнуть в гостиную, где на минимальной громкости, от напряжения обняв декоративную подушку под грудью, с приоткрытым ртом не мог оторваться от вида идущего прямо на него мертвеца. Может, это очередная проверка? Искусная провокация на какую-то определённую реакцию, действие или неосторожное слово, ни одно из которых не может пробить путь из горла наружу? Лайт слегка косится на скрывшего за чëлкой глаза Рюдзаки. Невзирая на личность, сотканную из одной только лжи вплоть до имени... Сейчас в том не чувствуется того характерного тёмного азарта, что неуловимо чиркает искрами всякий раз, стоит только кому-то из них двоих запустить цепь очередных манипуляций. Глядя на человека справа, сложно продолжать верить в постановочность событий. Лайт привык ассоциировать соперника с такими словами как «одиночество», «незаурядность», «одиозность», «скрупулёзность» и даже «примитивность» в отношении повадок. Но сейчас, при робкой попытке перехватить вперëнный в окно стеклянный взгляд, на ум приходит лишь «неприкаянный». И отчего-то в груди нестерпимо щемит и печёт. Мысль, что в произошедшем есть непосредственно его вина, заставляет внутренности поджаться. Иррационально так думать — L непременно ответственен за новости о якобы найденных в Бункё взрывчатых устройств, да к тому же поддельными объявлениями зазывал людей на случайный адрес. После подобных действий было бы крайне глупо с его стороны не отслеживать решения участников культа в том же чате, куда наверняка удалось получить доступ и без Печати Бога. Если акцию перенесли, это должно было обсуждаться адептами, разве нет? Как на него могли напасть? Куда он с Ватари вообще направились, почему именно сегодня? «Если бы я вчера позвонил второй раз, возможно, он бы взял трубку, и я бы рассказал о привлечении к демонстрациям несовершеннолетних, — Лайт сцепляет зубы до боли в дëснах. — Если бы он знал, что, помимо главной акции у Императорского дворца будет проведена ещё минимум одна, от этого Потока, этого могло бы не случиться». Позади раздаётся неуверенный стук каблуков — Соитиро, до сих пор стоявший на почтительном расстоянии, наконец решает приблизиться вместе с остальными. Пока Моги скорбно понурил голову, Мацуда сконфуженно жуёт губами, жалостливо посматривая в просьбе сгладить ситуацию на Аидзаву, а тот лишь обеспокоенно хмурится, едва качая головой — «Я не знаю, что сказать». Лайт смотрит через плечо на сочувствующее выражение лица отца, у которого от плотно сжатых губ на подбородке выступили морщины. Никаких слов поддержки не следует. Их можно понять: никто из мужчин не ожидал, что им доведётся увидеть великого L в таком откровенно непонятном, но точно требующего деликатного поведения состоянии. Разумеется, каждый понимает необходимость выразить сожаление — в конце концов, Ватари так или иначе связан с Рюдзаки напрямую, причём, очевидно, достаточно тесно. Однако сама идея прощупать, как именно поддержать того, кто всем своим образом жизни, поведением и манерностью словно бы отрицает потребность в человеческих взаимодействиях, пугает. — Идём, — вдруг произносит абсолютно бесстрастно L немного сиплым голосом. — Нужно вернуться к работе. Под изумлëнные взгляды он пихает руки в карманы и, огибая застывшего в шоке Лайта, шлëпает прочь, заставив полицейских торопливо отпрыгнуть с пути, точно от прокажëнного. Лайт растерянно оборачивается, провожая взглядом сутулую спину, пока та не заплывает за угол. Воцарившаяся тишина давит на рассудок. Действительно ли всё увиденное им было взаправду, а не игрой воображения? Возможно, уязвлëнный вид Рюдзаки являлся таким лишь в его восприятии, отчаянно жаждущем лицезреть оного в своём худшем, наиболее жалком состоянии? То, как безэмоционально была брошена фраза про работу... Да разве когда близкий знакомый впадает в кому хоть один психически здоровый человек станет думать о какой-то работе? «Он может быть в шоке», — рассеянно предполагает Лайт, едва потряся головой. Внимание вдруг цепляется за хмуро переглядывающихся Аидзаву и Моги. Настолько же сильно, насколько Лайта ошеломил ледяной тон Рюдзаки, настолько же быстро внутри всё воспламеняется гневом. «Осуждают его, — с клокочущим в груди рыком читает он в неодобрительных взглядах и чуть сморщенных, будто в отвращении носах. Бездумно вдавливая ногти в ладонь, Кира разворачивается к остальным так, как если бы готовился к драке. — Наверняка думают, что ему плевать на произошедшее, раз помнит лишь о работе. Идиоты слепые, неужели не замечают очевидного? Ещё и шарахаются, будто от животного больного. Тоже мне, защитники нуждающихся». Ногти вдавлены в ладонь уже до онемения, уже иного толка гул в ушах нарастает. Осточертело находиться среди этих бесполезных, не видящих дальше собственного носа людей. Осточертело чувствовать, будто ему одному не плевать на собственного же соперника. Осточертело видеть эту наглую, нахальную, вечно недовольную рожу Аидзавы, который по какой-то неведомой причине выбрал Рюдзаки не то своим личным врагом, не то неофициальной цирковой зверушкой, за какой можно то наблюдать со снисходительной усмешкой, то презрительно подпихивать и поучать «как надо», если что не нравится. Какое он имеет право осуждать Рюдзаки, если сам не способен на банальное уважение к человеку, пусть эксцентричному, но настолько же живому, как все? В глубине души Лайт смутно осознаёт, что мужчина не сделал в данный момент ничего предосудительного. Но мешком навалившееся чувство ответственности за состояние Рюдзаки невыносимо настолько, что обостряются все чувства разом, а нужда сфокусироваться на чём-либо ином позволяет найти врага почти моментально.

━━━━━━━━━━━

Никогда прежде пребывание в штаб-квартире не вызывало такого дискомфорта. Несмотря на беспрестанно вещающий в центре гостиной телевизор, звуки здесь всегда были приглушёнными — едва заметным фоновым шумом. Нынешняя тишина — плотная, почти траурная, — не звенит в ушах, лишь давит на барабанные перепонки, а воздух с самого их прибытия сделался пустым от кислорода. Сидя к выключенному компьютеру спиной вполоборота с упëртыми в колени локтями, Лайт даже не пытается изображать хоть какую-то деятельность. Только бездумно крутит в руках телефон, не отрывая глаз от ковролина, и стабильно каждые десять минут проверяет так больше не проронившего ни звука с самой больницы человека поодаль. Рюдзаки по обыкновению устроился в кресле с подтянутыми к груди ногами, не шевелится, никуда не отлучается, как и всегда во время рабочего процесса. Только вот монитор, в какой так пристально уставились, даже не включали. Беспокойный разум зарылся настолько глубоко в подсознание, подальше от реальности, что способен воспроизводить на сетчатке нечто, лишь одному Рюдзаки доступное, без помощи компьютера. Лайту не требуется гадать о предмете «грëз наяву» — один только пустой взгляд, никак не переменившийся за последние шесть часов, не оставляет сомнений, проекция какого события без остановки наматывается леской на воспалëнно выпирающий участками мозг снова и снова. Беспрерывно перебирая в голове всю доступную о происшествии информацию, он с каждой секундой, отдающей монотонным тиканьем в кость запястья, точно долото, чувствует себя всё более опустошëнно. Чёткой конкретики событий в момент нападения получить ожидаемо не удалось, ведь единственный их очевидец сидит рядом, и едва ли настроен на разговор. Отец, поддавшийся общей меланхолии и притихший вместе с остальными на диване в другом конце номера, поведал во время блуждания по коридорам до выхода из больницы, что, когда Ватари ранили, Рюдзаки после вызова скорой по какой-то причине набрал его номер. Обескураженный тогда внезапным звонком с неизвестного номера Соитиро так и застыл с не донесëнной до рта кружкой кофе за завтраком, совершенно не способный охватить (а сперва и разобрать) скомканные объяснения о пережитой стрельбе и сам факт невнятной просьбы срочно приехать в центральную больницу Токио, произнесëнной отнюдь не привычно ровным голосом. Сейчас, выжатый до основания, он, прижав сцепленные ладони к взборождённому морщинами лбу, сидит с закрытыми глазами в зеркальной сыну позе между скрестившим руки Аидзавой и сжавшим подрагивающие на ногах кулаки Мацудой, и лишь теперь понимает. Тогда ему позвонил не непоколебимый детектив с мировым именем, чьи распоряжения всегда сухие и точные. Ему позвонил растерянный, перепуганный ребёнок, увидевший в нëм подобие родительской фигуры, к которой первым делом приходит порыв обратиться за помощью, когда не знаешь, что делать. По тогдашнему шуму машин на фоне Соитиро быстро сделал вывод, что место происшествия расположено вблизи дороги, но, услышав его точное местонахождение спустя продолжительные паузы в трубке, словно на том конце постоянно сглатывали и с непомерным трудом находили силы говорить даже отрывками фраз, поначалу не поверил услышанному. Так обнаружился ответ на вполне закономерный вопрос не только Лайта, но и остальной группы расследования относительно отсутствия на Рюдзаки какой-либо обуви. В пылу момента тот просто оставил затëртые кеды в прибившейся к борту эстакады машине, так как в тех обстоятельствах банально не задумывался о подобной мелочи. Для повышения шансов полного восстановления от полученных ранений Ватари ввели в искусственную кому, так как было повреждено лёгкое, вследствие чего развился гемоторакс — скопление в полости лёгких крови, — а одна из пуль едва не пробила подключичную вену, застряв, лишь едва с ней соприкасаясь. Лайт сделал вывод, что зарегистрировали мужчину под фальшивыми данными поддельного удостоверения, на счастье найденного во внутреннем кармане пиджака, ведь отец и сам прибыл в больницу, когда срочная операция уже шла полным ходом. Однако, разумеется, даже прибудь тот раньше и реши Рюдзаки, невесть как договорившийся с персоналом в его-то молчаливом и откровенно выглядящем едва ли стабильном состоянии, попросить Соитиро представиться дальним родственником, который в ближайший час действительно сможет предоставить созданные по связям L электронные документы, что подтвердят данный факт, финансовые затраты всё равно осуществлял бы сам Рюдзаки. Согласно одному из сотен репортажей, стрелкá удалось задержать менее, чем за полтора часа, благодаря подоспевшему подкреплению патрульных машин и изначальной «неорганизованности теракта». Макото Миура, вышедший из-под тюремного заключения считанные дни назад, с помощью приобретённого на чёрном рынке пистолета-пулемёта, открыл огонь по демонстрантам с крыши недавно занявшего в прошлом жилое здание кафе. Бесприцельной пальбой мерзавец успел ранить шесть человек, включая оказавшихся среди демонстрантов двух несовершеннолетних, и убить троих, прежде чем полицейские взбежали наверх по пожарной лестнице и повалили его на землю. — Он кричал пожелания смерти этим людям, — с опущенными на журнальный столик глазами тихо повторял услышанное из свежего выпуска новостей Мацуда. — За то, что они поддерживают Киру. И потому что требовали его убить. В тот момент все присутствующие в номере (за исключением одного человека) собрались у телевизора для обсуждения плана дальнейших действий, однако никто так и не мог собрать постоянно разбегающиеся мысли воедино. Среди остальных полицейских Кира, сцепив зубы до боли в дëснах, стоял со скрещëнными руками за спинкой кожаного дивана, абсолютно поверженный такой новостью и собственным бессилием. «Всё же следовало убить эту мразь» — единственное, о чём он думал в тот момент, но и то почти бесцветно, обречëнно. Время нельзя повернуть вспять. Только заслышав имя стрелка, тут же вскочивший на ноги Соитиро в едва сдерживаемом бешенстве позвонил директору Китамуре. Практически криком он задал лишь один вопрос: «Как это понимать?». Каким образом Макото Миура, к дому которого для охраны жизни (и надзора, соответственно, тоже) приставили сотрудников полиции, обязанных дежурить по всему периметру круглосуточно, смог устроить пальбу по гражданским в двенадцати километрах от его дома? Как и когда сумел достать и хранить пистолет-пулемёт, если после отбывания наказания у него должны были отозвать право на хранение любого, даже пневматического оружия, а те же самые офицеры по прибытии на объект обязаны были досконально обыскать каждую комнату как раз на предмет его наличия, хотя бы во избежание угрожающих их же здоровью инсинуаций? «Нехватка ресурсов» — поступил из трубки холодный ответ вцепившемуся в волосы Соитиро, который от гнева застыл с открытым ртом. Из-за инцидента со взрывчатыми веществами («Отчёт о котором, по какой-то причине, кстати, официально не зарегистрирован в полицейской базе», как выразительно намекнул на уже имеющуюся осведомлённость о поддельных новостях директор), демонстрациями и пришедших слухов о готовящейся акции неподалёку от Императорского дворца, а также осмелевших в последние дни членов банды «Лансеры» было принято решение о снятии наблюдения за Макото Миурой для более целесообразного использования кадров. Под громкие споры мечущегося по одной части номера отца с начальником, Лайт, усевшись на неофициально присвоенный группой расследования диван, угрюмо сцепил на весу пальцы, на какие уставился нечитаемым взглядом. Не признать логику в действиях директора NPA невозможно. Охрана одного бывшего заключённого от каких-то фанатиков или непредотвратимой смерти вследствие инфаркта против предотвращения разрухи на улицах города или выезд на место по звонку неравнодушного гражданина, подозревающего наличие бомбы в торговом центре или на остановке. Выбор очевиден. И хотя спорить с логикой невозможно, Кира по-прежнему никак не может понять то, как думают эти люди. Почему сейчас, когда перед правоохранительными органами ставят такой простой выбор: «Рискнуть и пожертвовать одним или предпочесть его жизнь большинству», те без зазрений совести и долгих проволочек оставили Макото Миуру в опасности быть убитым и направились защищать других гражданских? Значит, эта их мораль гибкая? Получается, при одних и тех же переменных — «совершивший правонарушение человек», «его имеющиеся и потенциальные жертвы» — ответом на уравнение «Если сложить a и b» могут оказаться разные значения? Макото Миуру, хранившего в своём доме оружие и неоднократно угрожавшего неугодным применить то по назначению, наркоторговца, связанного с какой-то подпольной организацией по торговле, перевозке и изготовлению нейростимулирующих веществ, выпустили досрочно после всего лишь двух лет тюремного заключения вместо изначальных семи, тем самым оценив жизнь одного как более важную, нежели жизни сотен других людей, а сейчас почему-то вдруг благосостояние большинства стало цениться превыше одного человека. Но ведь это лицемерие. Лицемерие, охотно поощряемое обществом. Или скорее привычное простому народу, подпитывающему силы на новый день новостями об этически правильном разрешении острой ситуации, которое, разумеется, необходимо поддержать — иначе что скажут другие? Если уж миру так важны преступники, —неважно, отбывшие наказания, отбывающие или рецидивисты, — что вся судебная система не страшится подвергать риску простых граждан, давая осуждённым шанс на исправление, — какого зачастую и не бывает, — то почему в этот раз полиция предпочла не стоять до конца у порога Макото Миуры, охраняя честного, искупившего грехи человека, а уехали на помощь десяткам, сотням других людей? По их мнению ведь такие отбросы могут искупить содеянное, они равны законопослушным гражданам, имеют право на защиту в суде, как и возможность выйти на свободу, что уже обрекает каждого прохожего на шанс стать очередной жертвой данных индивидов. Почему в таком случае размениваться более чем одной жизнью можно попробовать, но вот сегодня так сделать было неправильно? Лихорадочно изучать новостную хронику засели Аидзава и Мацуда, сразу охватывая два фронта: интернет-ресурсы и телевиденье, девяносто процентов эфирного времени которого ожидаемо отдали под повторы репортажей с места теракта и срочные включения, по крупицам выдававшие новые подробности произошедшего. Они перебивались с репортажами всё же начавшейся вблизи Императорского дворца демонстрации в прайм-тайм, где события развивались стремительно и неумолимо. Из-за хлынувшего потока информации у Лайта началось лёгкое головокружение. Сидя на своём рабочем месте, он всё тëр ладонями лицо, чтобы вернуть самообладание, вновь и вновь выбиваемое каждым следующим фактом, будто по хребту с размаху прилетало стальной трубой. Немедленно отправленные на охрану Императорского дворца полицейские будучи уже на нервах из-за случившейся утром пальбы по демонстрантам, и потому наверняка получив указания в кратчайшие сроки любыми способами расчистить окрестности от шествующих, не церемонились и начали разгонять толпу слезоточивым газом и водомëтами уже после второго предупреждения «Не приближаться» в рупор. Бо́льшая часть решительно настроенных вести борьбу до конца закономерно пустилась в бегство по перекрытым дорогам офисного квартала, стоило только на дороге повалить сизому дыму. Но были и те, кто отвечал агрессией на агрессию. Операторы JNN фиксировали столкновение двух сторон с воздуха, тогда как располагающие меньшим бюджетом конкуренты отправляли корреспондентов в самую гущу событий, словно военных журналистов. Вне зависимости от ракурса съёмки, везде можно было наблюдать, как самые инициативные участники в общей толчие пробовали стоять на своих местах с гордо поднятыми транспарантами и флагами или бесстрашно отделялись от удирающей в другую сторону толпы, выбегая прямо под прицел пистолетов перед полицейскими, у которых требовали отступить, не препятствовать правосудию, выкрикивали через прижатые для облегчения дыхания к лицам платкам яростно: «Дайте пройти!», «Одумайтесь!», взывая к тем с приглашением выбрать, наконец, правильную сторону конфликта. Огонь не открывали — все видели среди демонстрантов несовершеннолетних, которых для их же блага полицейские старались выцепить из обезумевшей в запале и от паники толпы в первую очередь, чтобы тех банально не затоптали. Визжащие сиренами служебные машины всё прибывали и прибывали, ими словно пытались оградить Императорский дворец по всему периметру. В некоторые сажали тех, кому не повезло попасться при задержании; чрезмерно бойких же старались максимально деликатно уводить под руки в разбросанные тут и там специализированные фургоны. Участникам явно не хватало координации: их поведение не выходило за рамки стадного инстинкта, где один побежал за другим просто потому что увидел, как тот сорвался с места. Кира так и не смог выявить среди мельтешащих людей хоть кого-то похожего на лидера шествия, не позволявшего бы поддаваться истерике, делать лишние телодвижения, бросаться прочь в разные стороны, совершенно позабыв не то что о цели собрания, но и о технике безопасности как минимум. Никого, кто вёл бы записи даже стоя на тротуаре, также не было заснято. Зато падающих навзничь людей, которых мгновенно под собой поглощала толпа, было видно предостаточно. Однако того, что от них оставалось после, благоразумно или, наоборот, по вине недостаточно отдающих себя профессии операторов показано не было. Если вообще что-то оставалось. От одного срочного включения к другому разной степени взбудораженности репортёры на фоне потрëпанных улиц города, суетных больниц и оккупированного недовольными таким невежеством правоохранительных органов гражданами главного входа в NPA вместе с ведущими в телевизионных студиях оглашают постоянно растущее количество пострадавших в ходе акции, по масштабам не сравнимой с Мёгадани, но по степени разрушительности последствий её опережающей во сто крат. По последним подсчётам на четыре часа дня у Императорского дворца и в его округе значительно пострадали по меньшей мере полсотни человек, включая служителей правопорядка, десятки несовершеннолетних получили средней тяжести увечья из-за давки или слишком долгого вдыхания слезоточивого газа. Кадры с госпитализируемыми на носилках параллельно с творящимся хаосом из людей и полицейских девочками не старше шестнадцати Мацуда смотрел через силу, а Аидзава вовсе отказался наблюдать за подобным, уйдя от телевизора со сжатыми кулаками и затенëнным гневом напополам с горем лицом. Не каждому под силу выдержать то, как по сути ребёнка, бесперебойно кашляющего, с красным и мокрым от нескончаемого потока слёз лицом, с налипшими кусками грязи с асфальта, в который его в момент всеобщей паники втоптали, ломает на носилках от боли в вывихнутой лодыжке, раздавленных рёбер и переломов руки. Толпа страшна именно этим — ею невозможно управлять, стоит хоть паре участников чего-то испугаться и броситься бежать. Побегут все. И если упал — считай, погиб. Иногда даже лучше, если погибнешь, так как после того, как всё закончится, твоей перспективой будет в лучшем случае передвижение на инвалидной коляске (даже если пожизненно — это невероятная удача, что хотя бы руки двигаются). Всего летальных исходов зафиксировано тридцать шесть — суммарно в ходе акции у Императорского дворца, на севере и востоке от него, а также два в больнице из-за полученных травм. Из них одиннадцать — подростки от четырнадцати до восемнадцати. О смерти трёх опознанных преступников уведомили лишь в двух телеэфирах со средними рейтингами — при нынешних настроениях крупные телеканалы навряд ли станут рисковать портить взаимоотношения с полицией, освещая напрямую причастную к Кире информацию на фоне последних и без того лишающих уверенности в завтрашнем дне событий. Статистика пострадавших в ходе теракта Макото Миуры уже на три часа дня выглядела не менее удручающе: от бесприцельной стрельбы пострадали шестнадцать человек, включая одного офицера полиции, трое гражданских погибло на месте, ещё двое — от тяжести ранений позже, на больничных кроватях. Выслушав в прямом смысле слова принëсшего неутешительные новости Моги, сидящий в кресле Кира сокрушëнно трëт ладонями лицо, протяжно выдыхая. Просто отвратительно. Отчаяние постепенно мутирует в ярость, а та — в смертельную решительность. Ещё никогда злость не была для него настолько созидательна — он готов лично вырезать каждого представителя этого извращëнного культа вместе с Макото Миурой, но делать это будет планомерно. Основательно. Так, чтобы каждый отделённый шмат мяса потом лежал на стёклах для образцов в ряд под холодным светом флуоресцентных ламп в ожидании препарирования. Взять под контроль группу расследования было несложно. Кире не пришлось делать ровным счётом ничего, кроме как приказным тоном раздать новые обязанности каждому из собравшихся у компьютеров полицейских, от которых он пренебрежительно отвернулся к монитору, без дальнейших промедлений начав поиски. Ни у кого из опешивших от всех событий сегодняшнего дня мужчин не возникло вопроса, почему юноша, младше большинства из присутствующих в три раза, возомнил себя в праве распоряжаться ими так, будто его официально назначили ведущим детективом всего расследования. Дело же заключается в том, что Лайту не нужно дожидаться чьей-то отмашки, чтобы приступить к и без того обозримым обязательствам. С того самого дня, когда он впервые ступил в тогда ещё другой номер, истинная расстановка сил в команде и сама её форма определилась им как «самолёт»: есть тот, кто управляет судном, беря определённый курс (в тот момент их стало двое), и есть безвольные пассажиры, конечное местонахождение которых напрямую зависит от первого. А когда один пилот самолёта отпускает штурвал, второй должен взять на себя обязанность контролировать полёт. У отца Лайт запросил информацию об убитых на шествии преступниках, а также обмолвился о необходимости каким угодно образом запросить у всех детских магазинов и магазинов для творчества Токио отчётность о продажах наборов для чеканки монет, скупки «болванок», потали для декорирования за последние два месяца и комментарии директоров касаемо обнаружения внезапно возникшего интереса покупателей к данному виду рукоделия. Сидящий в полуметре Рюдзаки в тот момент ожидаемо никак не отреагировал на абсолютно выбивающуюся из не до конца известной полицейским истории с акциями, на что Кира не обратил внимания: так или иначе собирался рассказать о появившейся вчера догадке и запросить помощь, поэтому нет смысла откладывать на потом. Просьба закономерно обескуражила Соитиро и остальных — к чему здесь вообще наборы для творчества? Кира отмахнулся, сообщив, что совсем недавно наткнулся в одном новостном интернет-канале на фотографию некой крупной монеты, которую пользователь якобы получил десятого мая, в день одной из демонстраций, и есть вариант, что этот сувенир вручают всем участвующим в шествиях. — Если я прав, — продолжал он размеренно, чтобы ни у кого не возникло сомнений оспорить такое якобы не имеющее смысла решение, — то узнав, кто закупал наборы для чеканки монет в домашних условиях, есть шанс, что этим человеком окажется либо лидер всего движения и организатор демонстраций, либо некто, к нему приближённый. Сухого объяснения хватило, чтобы отсечь любые вопросы; взгляд Соитиро вновь обрёл уверенность, и тот пообещал сделать всё, что в его силах. Аидзаве, на удивление почти не морщившемуся от факта помыкания собой каким-то подростком, Кира наказал запросить записи с камер видеонаблюдения из ближайших к шествиям кафе, в том числе с верандами на открытом воздухе, — «возможно, на запись попали необычные кадры смерти преступников или подозрительные личности рядом с ними и самими акциями». Мацуда, за чью невнимательность подстраховать теперь некому, и который с напряжённо сведëнными бровями то и дело во время раздачи указаний нерешительно переводил сочувствующий взгляд на спину напоминающего лишь тень Рюдзаки, теперь обязан следить за новостями и выписывать любые полезные сведения, в особенности о демонстрации, причастных к ней лицам и Лансерах. О дальнейшей судьбе Макото Миуры Кира не просил узнавать что-либо — участь этого человека уже предрешена, в этот раз уж точно. А пока тот задержан в полицейском участке в ожидании одобрения на перевозку обратно в тюрьму до начала судебного разбирательства, которое не потребуется, Кира с головой зарывается в посты новостных групп. Его так и подмывает зайти в Прилавок, в чат, и выяснить, какого же чёрта к Императорскому дворцу вышло так много людей. Разве «верхушка» культа не видела новостей об усилении бдительности стражей правопорядка, не знали о затесавшихся в их рядах «предателях»? Да в конце концов, вчерашним вечером, в семь часов десять минут, преступник, числящийся одним из сотни упомянутых на сайте участников, по вписанным в листок из Тетради смерти условиям должен был принести остальным «послание от Киры из уст в уста». В минимум десяти сообщениях расписать — или вступить с добровольцем в небольшой диалог, — что их же кумир совершенно не одобряет ни их организацию, ни то, чем они занимаются, и требует немедленно её распустить, не проводить больше демонстраций в защиту его имени, иначе «он всех накажет; вы ещё вспомните меня». Не вспомнить, а главное не запомнить эти увещевания действительно было бы трудно — Кира об этом позаботился. Данный человек должен был отправить в чат определённый адрес без каких-либо пояснений, а дальше следовать последней воле Тетради. Как и ожидалось в самом начале планирования, газеты — пусть даже всего парочка — и постящие шок-контент интернет-группы разом подхватили новость, что ранее обвиняемый в мошенничестве в особо крупных размерах Ацуши Курода умер от сердечного приступа почти в центре многолюдной торговой площади, предварительно сняв с себя рубашку, чтобы все видели испещряющие торс порезы, гласящие «Кира знает», «Вы уведомлены», «Солнце», «Я предупреждал». Разумеется, подобная мизансцена могла пройти мимо адептов, — не все ведь смотрят новости и читают газеты, — но Кире было не столько важно уничтожить культ здесь и сейчас, сколько не допустить проведение акции. Поэтому для подстраховки в расход пошли ещё двадцать преступников в каждой из тюрем Японии, которые либо выкрикивали «Кира знает» и «Завтра у Императорского дворца будет демонстрация», «Кира предупреждал, что против», либо писали это кто кровью на стене, предварительно прокусывая ладони для получения «чернил», кто на бумаге ручкой, если те им полагались. Он сделал буквально всё, что было в его силах, лишь бы не допустить катастрофы. Кто же мог предугадать удар совсем с другой стороны? Также Кира уверен — полиция не могла не воспринять массовую гибель преступников, ведущих себя одинаковым образом, не имея контакта друг с другом, серьёзно. По самым щадящим расчётам, им уже следовало бы догадаться о его способности управлять людьми и до этого случая, поэтому ничего компрометирующего в таком шаге не было. То, что об этом знает L, он не имеет даже зачатков сомнений. Безотчëтно Лайт, вновь сидящий спиной к рабочему столу с упëртыми в колени локтями и телефоном в руках, снова косится на вот уже более пяти с половиной часов не подающего признаков жизни детектива слева от себя. Рюдзаки как никогда похож на манекен, подделку человека: не меняет скрученной позы, не стучит по подтянутым к груди коленям пальцем, не сглатывает слюну и не моргает. Даже не сжимает край кресла пальцами ног, будто действительно гипсовую статую поставили на случайную поверхность, от смены которой поза той не изменится. Лайт сочувственно поджимает губы. «Винит себя», — глухо подсказывает сознание. Он никогда не отрицал, даже мысленно, существующее между ним и Рюдзаки некое взаимопонимание на абсолютно ином, недоступном обычным людям уровне. Стоит Кире о чём-то подумать — L озвучивает его рассуждения вслух, не гнушаясь деталями. Стоит L установить силок, засыпав тот «абсолютно честными» намерениями, как в случае с согласием выступить на публику по приказу Второго Киры на кассете, — Кира даже ногу не заносит над уловкой, так как знает, где могут раскинуть ловушку, видит нестыковки, какие и обличает без зазрения совести. L не нужно говорить, ведь Кира и так понимает. Каждое действие, каждый предпринятый во благо шаг привёл к абсолютно противоположному от требуемого итогу. Пострадали и погибли люди. Среди них много несовершеннолетних, вовлечённых в общественные дрязги полуправдами и лишь извлечения пользы ради. Преступник, от убийства которого лично Рюдзаки и отговорил сидящего рядом Киру, едва не отнял жизнь Ватари, отношения с которым, — Лайт уже давно понял, — хотя бы немного, но выходят за рамки чисто делового сотрудничества. В сети ходят слухи о введении комендантского часа в связи с участившимися случаями нападения «Лансеров» и прочих группировок на простых горожан. И всё это с подачи самого L. Предпочти он действительно бездействие, всё могло бы быть иначе. Не реши он ехать невесть куда ранним утром, Ватари не ввели бы в кому из-за прошивших лёгкое пуль. Окошко на крышке телефона загорается — пришло СМС. Лайт нехотя смотрит на устройство, хотя заранее знает, кто отправитель. Такада, разумеется, никогда не была лишена такта, а потому не получить от неё сообщение после случившегося было попросту невозможно. При виде короткого «Ягами, всё в порядке?», саркастичная усмешка невольно подëргивает губы — да, всё просто «чудесно». Приятно повеселило ещё то, что Такада не изменяет себе: несмотря на ночь вместе, не строит иллюзий, обращаясь к нему по-прежнему: формально-уважительно, по фамилии. Хотя относительно того, о чём именно та спрашивает, дела действительно обстоят хорошо: здоровью Соитиро, на которое Лайт впопыхах сослался утром в отеле, лишь бы не слушать постоянно повторяющиеся вопросы «Что случилось?» и «В чём дело?» в спину, пока набрасывает на себя одежду, ничего не угрожало. Её можно было понять — навряд ли какая девушка будет в восторге быть брошенной парнем в номере одной после ночи вместе. Однако, несмотря на то, что Лайт не винит Такаду за возможную обиду, ему нет до этого никакого дела; объясняться он не намерен. Тем не менее дежурное извинение приходится напечатать хотя бы из уважения к девушке и во избежание отдаления от себя в перспективе весьма ценного информатора. Впрочем, после вчерашнего вероятность второго исхода стремится к нулю, что должно быть воодушевляющим фактом. Но Лайт лишь захлопывает крышку и тяжко вздыхает, брезгливо скривившись, не в силах смотреть на сжимаемое до треска устройство. «Зачем я переспал с ней?» — рассеянно размышляют, снова начиная крутить телефон на весу. Воспоминания о вчерашней ночи не вызывают никакого отвращения, ни стыда, ни злости. На самом деле, было приятно сбросить накопленное напряжение, а кроме того — совместить удовольствие с пользой. При всей своей выдержанной утончëнности Такада вела себя в постели отнюдь не отстранённо, быстро угадывала, как трогать и где, не смущалась, не закрывалась — наоборот, охотно выгибалась навстречу, без колебаний потакая нужде партнёра вести весь процесс. Однако проматывая в памяти те кадры цвета синеватой полутьмы номера, вид изящной бледной спины свесившей голову Такады и выступающих лопаток, игру тёплого света прикроватной лампы на тёмных волосах, ненавязчиво пахнущих духами, и чистой коже, того, как Лайт крепко брал её рукой за плечо, чтобы насаживать на себя, сам Лайт ёрзает на месте от непонятного дискомфорта. Что-то не даёт покоя, будто впивающийся при каждом шаге в ступню волос. Была возможность не заканчивать встречу в одной постели. Однако имелась и возможность поступить именно так. В тот момент, покидая кафе глубоким вечером с покалывающими от возбуждения кончиками пальцев, Лайт не вступал в конфронтацию с собственным «Я», когда распознал этот ненавязчиво заискивающий блеск в серых глазах и недвусмысленность того, как Киëми заправила прядь за ухо. На протяжении всего общения та неоднократно повторяла этот жест, смеялась вежливо в ладонь, и хотя ни разу вслух не озвучила предложение продолжить свидание в более интимной обстановке, Лайт ещё на первом часу ужина считал намёки без каких-либо затруднений — видел подобное в свою сторону несчётное множество раз. В тот момент (как и всегда раньше) подобный примитив его совершенно не интересовал, и всë внимание, всё сосредоточение жужжащих мыслей было намертво припаяно к демонстративно отыгрываемой им (вовсе не перед Такадой) ролью. Мышцы стали натянутыми пружинами, во рту быстро пересыхало вовсе не от увлечённого разговора, поддерживаемого постольку-поскольку, а затылок и спину вопреки работающему в заведении кондиционеру нестерпимо пекло. В дальнем углу, позади их столика близ окна, прямо на него, была направлена камера видеонаблюдения, чей обзор позволял бы увидеть, полезь он в карман за телефоном или спрячь он тот под столом, а также зафиксировать отсутствие в данном зале телевизора, по которому могли бы пустить выпуск об очередном преступнике, но что более важно — о чём-то, относящемся к культу. Тем временем в чате Прилавка должен был вовсю вестись спор между адептами с предупреждающим их не проводить демонстрацию Ацуши Куродой, который всего через считанные десятки минут отправится на площадь завершить возложенную на него миссию. Предвкушение чужого недоумения и досады от наличия неоспоримого алиби на возможно изъятых в ближайшем будущем у владельца кафе записях с камер зарождало жар в низу живота Киры, тянущий и сладко ноющий. Становилось труднее усидеть на месте, нетерпение вынуждало незаметно переводить дыхание всё чаще, а ногой, что лежала поверх другой, давить на пах сильнее. Ему было необходимо выплеснуть бурлящие эмоции — к чему было сопротивляться, если Такада оказалась рада помочь? Лайт хмурится, качая головой, и озадаченно проводит ладонями по лицу, оставляя одну у рта, как обычно бывает в задумчивости. Нет, проблема не в этом. Подспорьем был не только адреналин — не настолько тот туманил рассудок, чтобы укоренившиеся уже давно принципы обесценились в один миг. Что вообще есть такого выдающегося, привлекательного в Такаде, что вынудило позабыть о планах держать приемлемую для общения без образования деликатных трудностей дистанцию? Лоснящиеся чёрные волосы, холодные голубые, ближе к серым, глаза, неизменно внимательный, спокойный взгляд и манера общения. Сдержанная, но вовсе не робкая. Уверенная. Самодостаточная. В этой девушке есть стальной стержень, который та не скрывает, но осторожности ради оттеняет ласковостью и плавностью движений. Губы под красной помадой, которую Лайт стёр большим пальцем едва ли без отвращения уже после того, как та оставила отпечаток на его шее, в полумраке номера казались насыщенно розовыми, хотя в повседневной жизни цвет можно описать лишь как «пудровый». Худоба, но в меру, длинные пальцы без маникюра, но ухоженные. Светлая, гладкая кожа. «Ничего же особенного в ней...» Глаза Лайта медленно расширяются, в ушах начинает колотить сердце, и эхом кричат обрывки собственных перечислений. Становится нестерпимо жарко, не продохнуть. Загнанный взгляд в ужасе и неверии ползёт с начавших двоиться ворсинок по ножке чужого кресла, подлокотнику, складкам белой кофты до профиля аккуратного лица. До всклокоченных чёрных волос. Серых неморгающих глаз, что всегда буравят точку интереса до тупой боли в костях. До бледной, полупрозрачной кожи на шее и покоящихся на коленях ладоней с выступающей косточкой у запястья и длинными, цепкими пальцами, чья ногтевая пластина имеет аккуратную форму, и, несмотря на постоянные прикусывания, никогда не была замечена с зацепками или заусенцами. Сладковатый запах клубничного шампуня щекочет ноздри, будто наяву. «Нет, — заторможенно лепечет про себя Лайт, отчаянно промаргиваясь от стискивающей пересохшее горло паники. — Нет, это не то. Полный бред. Я просто... Просто пришёл к неверному выводу, вот и всё». Словно в насмешку раскочегаренный разум поддевает уже начатую, но слишком удобно брошенную цепь размышлений о поведении собственного сидевшего под прицелами камер тела. Весь вчерашний вечер в кафе — от выбора ничем не указывающего на дурные помыслы комплекта одежды до места за столиком и жестов — был выстроен деталь за деталью лишь ради того, чтобы за ним следили не глаза с мягкой хитрецой напротив, а те матовые, беспристрастные и въедливые. Фантазии за разговором о планируемом будущем Такады, как телеведущей, постоянно срывались к визуализации того, как сутулая фигура пересматривающего видеозаписи наблюдателя снова не может засечь никакой подозрительной активности, когда в то же время преступник пишет в чат Колыбели предупреждения от имени Киры. Как теряет самообладание и вскакивает, от бессилия ударяя ладонями по столу с небольшим оскалом. Как бы хотелось лично увидеть обезобразившую статичное лицо ярость, слышать сбитое дыхание от едва сдерживаемых эмоций, треск от силы сжатия кулаков. От перевозбуждения Кира был вынужден заталкивать в себя не имевшую тогда вкуса еду ради приличия и во избежание лишних вопросов. Чем дольше их не было, тем было проще пропускать белый шум в виде голоса Такады мимо ушей и вариться в тëплых, как парное молоко, грёзах, которые невесть когда воплотятся в реальность, но рано или поздно всё равно должны. Лайт с трудом сглатывает, но мурашки по-прежнему бегают по спине, а ладони становятся влажными. Именно последнее — отсрочка желаемой, столь необходимой награды за представление — и стало ключевым фактором для продолжения вечера в номере. Телу было необходимо физическое подтверждение своего превосходства здесь и сейчас, без отлагательств. Требовалось почувствовать экстаз победы, всецело проникнуться ею, доказав оппоненту, что его вниманием, направлением мыслей, обладает лишь он, что ситуацией вновь владеет лишь он один. А тот, кто владеет ситуацией, берёт то, что хочет и что причитается. «Нет, это просто... Это можно объяснить логически, — от усиливающегося головокружения Лайт старается незаметно выровнять дыхание, качая головой. — Конечно, я думал об L весь вечер. Обязан был. Ведь не держи я в голове его образ, не смог бы отыгрывать парня на свидании настолько достоверно, не будь это напоказ. И, конечно, мне бы польстило стать свидетелем, как он в очередной раз убедится, что недооценил меня. Да. Да, верно. — Он решительно хмурится, после чего отъезжает обратно к компьютеру, лишь бы не копаться в ситуации ни секундой дольше. — Всё это лишь закономерное следствие моей озабоченности сохранением своего инкогнито — ни больше, ни меньше». «Тогда какого чёрта обезличенный вид Такады подо мной настолько сильно возбуждал?» Мышка трещит от резко стиснувших корпус пальцев, дёсна простреливает боль из-за клацнувших друг о друга зубов. Хватит об этом думать, тратить на подобную чушь время. Всё не так, как кажется, ему просто нужно не возвращаться к воспоминаниям о том вечере в принципе. Каждую реакцию организма можно объяснить с биологической и логической точки зрения, поэтому не стоит искать в них скрытый смысл, которого там попросту не может быть. В семь часов вечера Лайт с тихим стуком отставляет очередную допитую чашку из-под кофе и со вздохом трёт сухие глаза большим и указательным пальцами. Желудок немного крутит, а на виски давит из-за количества потреблённого вслепую кофеина — Моги приносит его один за другим без какой-либо просьбы, вероятно, заказывая необходимое у персонала отеля, который затем довозит еду и напитки до номера, где уже на пороге поднос забирает Кандзо. Данный процесс — обедала ли группа расследования в принципе — Лайт не контролировал, так как сам не имел аппетита. Он скучающе смотрит на подсохшие на стенках чашки тёмные разводы. Горький кофе прекрасно подавляет голод и вызывает разве что жажду, но при взгляде на время реальность всё равно кажется обманчивой: его последний приём пищи был чуть более суток назад. Верхняя губа кривится от разочарования — поразительно, и невероятно отвратительно для здоровья в одночасье. Вдруг вспомнив кое-что, Лайт оторопело моргает, после чего с подозрением поворачивает голову, чтобы убедиться в ясности ума. Никаких изменений: Рюдзаки до сих пор на своём месте, глядит сквозь монитор и только едва заметно дышит. Однако изумляет даже не то, что тот ни разу хотя бы в туалет не отлучался, не говоря уже о беспрерывном пребывании в одной позе на наверняка затёкших до немоты ногах. С самого момента прихода в номер Рюдзаки не ел абсолютно ничего. Ранее беспечно поглощавший десерт за десертом с минимальными перерывами между порциями, иной раз даже не запивая их приторно сладким чаем, чтобы помимо сахара почувствовать хотя бы запах отдельных ингредиентов, за целый день тот ни разу не выразил дискомфорта из-за постоянного отсутствия во рту того, что можно бы было пожевать. «В первый наш поход в кафе он сказал, что сидит в такой позе не по собственной прихоти, а с целью сохранения эффективности мышления, — Лайт задумчиво сводит брови. — L ничего не делает просто так. Его увлечение сладким всегда казалось мне странным. Хотя бы по тому, насколько конституция его тела не похожа на ту, какая была бы у человека, питающегося исключительно быстрыми углеводами на завтрак, обед и ужин. Но если я прав, и каждое, без преуменьшения, действие L нацелено на извлечение максимальной пользы в первую очередь из собственных нейронных связей... — Губы сжимаются в тонкую линию. — То, возможно, такой объëм сахара он потребляет исходя из факта положительного воздействия глюкозы на умственную деятельность. В таком случае выходит...» Рюдзаки ни о чём не думает. Вообще. Его действительно будто... Отключили от реальности. Сам не зная почему, Лайт чувствует странную неловкость при задержке на том взгляда, а из-за стянувшего грудь беспокойства эффект лишь усиливается. Он заверяет себя, что это лишь следствия стресса и голода, поэтому не стоит на таком зацикливаться — пора решать проблему. Стараясь не издавать лишнего шума, Лайт встаёт с кресла и направляется к сидящему на диване с листами в руках Моги. Тот, иногда кивая, надиктовывает информацию из отчёта сосредоточенно документирующую ту в ноутбук Аидзаве, а потому не замечает приближения в их сторону. — Моги-сан, — вежливо отвлекает он мужчину. — Подскажите, пожалуйста, телефонный номер ресторана при отеле. Как только Сюити слышит знакомый голос, сразу бросает на подошедшего секундный взгляд из-под густых бровей поверх ноутбука, в какой так же быстро снова утыкается. — Хм? — Кандзо удивлённо поднимает голову. — А, да. Секунду. Пока он старательно рыскает в разбросанных по журнальному столику бумагах в поисках листка с заветными цифрами, заметивший секундную демонстрацию неудовольствия в сторону своего присутствия Кира чуть сжимает кулаки и, натягивая учтивую полуулыбку, бесшумно выдыхает через нос, чтобы успокоиться. Аидзаве ли бросать такие неприязненные взгляды в кого-либо после того, как сам в больнице смотрел вслед Рюдзаки с таким непритязательным выражением, будто увидел раздавленную на дороге крысу. — Вот, Лайт, держи, — Моги наконец протягивает небольшую заметку из липкого блока, какие имеются в любом отеле. — Извини, мы обедали без тебя и Рюдзаки, так как ты просил вас не беспокоить. А Рюдзаки... — он отводит озадаченный взгляд в сторону, силясь подобрать слова. — Всё в порядке, — кивает Кира равнодушно, только чтобы не слушать пустые объяснения. — Вам не за что извиняться, Моги-сан. Вы правильно сделали, что не стали дожидаться меня. — Кухня прекращает приём заказов в полдевятого, — Аидзава снова выглядывает из-за ноутбука. — Если хочешь выбрать какое-то сложно приготавливаемое блюдо, то лучше поспешить, иначе повара могут отказать. Желваки Киры проступают лишь на пару мгновений. — Спасибо, Аидзава-сан, — выдавливают из себя как можно менее нейтральным тоном, прежде чем направиться к стационарному телефону на комоде в прихожей. Набрав номер с листка, Лайт зажимает трубку между плечом и щекой, пока убирает сложенную заметку в карман рубашки и по памяти переписывает его на ещё неиспользованный блок неподалеку, чтобы иметь возможность лично обращаться по вопросу еды, но и не лишать такого права группу расследования. — Добрый вечер! — раздаётся на другом конце почтительный женский голос. — Чем я могу Вам помочь? — Добрый вечер, — здоровается Лайт, дописывая «Кухня при отеле» и перехватывая трубку привычным образом. — Я бы хотел сделать заказ, но для начала — ознакомиться с меню. Это возможно сделать по телефону? — К сожалению, в данный час поступает слишком много звонков, поэтому мы не можем консультировать постояльцев по меню, так как в таком случае может увеличиться время на приём заказов, — извиняющимся тоном поясняет, по всей видимости, хостес. — Приносим свои извинения. Задумчиво поводив языком по задней стороне зубов, Лайт возводит глаза к потолку, прикидывая варианты. — Хорошо, — решает он. — Если я спущусь к вам, то смогу без посадки изучить меню и сделать заказ? — Да, разумеется. И всё же советую забронировать столик для ожидания, так как время приготовления блюд несколько увеличено. — Да, хорошо, — Лайт небрежно соглашается. — В таком случае зарезервируйте столик для одного человека. — Отлично! Назовите, пожалуйста, номер Ваших апартаментов. Тот поначалу теряется, но, вспомнив требуемое, в ожидании ответа ещё несколько секунд слушает приглушённый стук клавиш в трубке. — За Вами зарезервирован стол с номером пятнадцать, — оповещает девушка. — Я встречу Вас у входа в ресторан и сопровожу к Вашему месту. С нетерпением ждём Вас! — Благодарю. Обувшись, Лайт, прежде чем выйти, настороженно заглядывает вглубь номера, но, к счастью, никто из группы расследования, даже едва ли не уткнувшийся носом в телевизор Мацуда, не отвлекаются от своих дел. Тем лучше. Отчего-то покидать апартаменты тоже не кажется правильным, хотя природу стеснения в грудной клетке и некоторой нервозности объяснить проблематично. Ощущение, словно на подсознательном уровне уверен: нельзя долго отсутствовать, иначе что-то может случиться, а тебя не окажется рядом. С каждым шагом, отдаляющим его от номера, в рёбра всё туже впивается проволока, один конец которой словно к чему-то определённо привязан, и всё натягивается, натягивается. А потому Лайт идёт немного быстрее. Чем быстрее вернётся, тем лучше. На самом деле, лично ему нет абсолютно никакой нужды спускаться в ресторан, чтобы выбрать из наверняка переполненного всевозможными деликатесами меню какую-либо из предпочитаемых им позиций, список которых не изменяется всю его сознательную жизнь. Тем не менее изучить их придётся банально из-за отсутствия альтернативы обсуждения оного по телефону. Роскошный зал ресторана при отеле потрясает своим тяжёлым королевским антуражем, который, однако, не переходит грань с безвкусицей, а утончёнен и завораживает взгляд. Просторное помещение с высоченными потолками и массивной хрустальной люстрой с несколькими ярусами по центру выполнено в бордовых, кремовых и золотых цветах, из-за чего свет от изящных канделябров на стенах с искусной лепниной и свечей в середине накрытых молочного цвета скатертями столиков кажется тусклым, а, благодаря приглушённой музыке, царящая здесь атмосфера окончательно воспринимается по-приятному интимной, несмотря на действительно большое количество гостей. Широкий красный ковёр с золотой полоской по бокам, по которому Лайт, без особого интереса осматривая помещение, следует за встретившей его хостес до забронированного места, пролегает от самого входа до барной стойки с высокими красными стульями, некоторые из которых заняты выпивающими постояльцами, пока бармен натирает олдскул до блеска. После сегодняшних событий тот лишь на миг жалеет, что возраст не позволит заказать хотя бы лёгкую выпивку. Нестерпимо хочется сбить эту грузную тяжесть с плеч, от какой уже шею ломит. Предложение забронировать столик оправдало себя: настолько же быстро, насколько у него приняла заказ официантка, подошедшая ровно через пять минут ожидания с гостеприимной улыбкой и блокнотом в руках, настолько же долго готовили заказ. Когда нетерпеливо трясущему ногой Лайту надоело сверяться с наручными часами в ожидании вынесения своего заказа, он со вздохом снова взял загодя отложенное меню и принялся вдумчиво изучать фотографии, лениво перелистывая заламинированные страницы. Выбрать что-то конкретное трудно, ведь допустить ошибку именно сейчас хочется меньше всего. Однако банальная нехватка знаний существенно осложняет процесс и оттого нервирует. На третьем круге сканирования меню Лайту окончательно всё это надоело, поэтому он вежливо подзывает официантку и без долгих раздумий называет несколько понравившихся по составу позиций, которые просит вынести в самом конце. Ужин, за который был съеден сразу и завтрак, и обед, удалось окончить только в начале девятого. К счастью, просьбу упаковать оставшиеся нетронутые блюда персонал исполнил без задержек, благодаря чему Лайт смог отпустить связанные с этим тревоги и, забрав пакет и вежливо откланявшись, вернуться обратно в отель в благостном расположении духа. На его возвращение никто в номере не обращает внимания. В просветах между стеллажом видно, как полицейские рассеянно собираются, натягивая пиджаки и крутя головами от закрытого уже ноутбука к вороху отчётов, ручных заметок и использованных чашек, словно не решаются уйти, но и оставаться явно не хотят. Лайт проходит мимо окруживших журнальный стол мужчин, хранящих молчание из-за испытываемого всеми дискомфорта и, наверняка, небольших мук совести в отношении уже слившегося с креслом человека в дальнем конце комнаты. С каждым шагом прежде сосущее под ложечкой чувство ослабевает, уступая место ноющей стянутости, от которой хочется поёжиться. Леска окончательно перестаёт впиваться в рёбра. Тоскливым взглядом Лайт, остановившись в менее чем полуметре от ожидаемо не повернувшегося на приближение Рюдзаки, обводит приподнятые сильнее обычного плечи, лежащие на загривке лохмы и заметно выступающий шейный позвонок, выше какого тень будто образует небольшую ямку. Пальцы покрепче сжимают ручки пакета, он зажмуривается на секунду, чтобы отогнать непозволительное желание прикоснуться, от какого хочется тихо застонать. Так делать определённо нельзя, уж точно не сейчас. Шорох раскрываемого пакета тихий, как и извлечение изнутри одного большого стаканчика и трёх картонных коробочек, временно выставляемых на не приглянувшийся никому журнальный столик неподалеку, чтобы, порывшись в рядом стоящем комоде, найти одноразовую посуду со столовыми приборами и переложить принесённое на большую тарелку. Наблюдает ли в недоумении за происходящим группа расследования, Лайту неинтересно — он не смотрит в ту сторону, даже когда выпрямляется с ношей в одной руке и стаканчиком в другой, направляясь к чужому креслу. — Эй, — зовут осторожно, опуская перед Рюдзаки два пирожных, окружённых розовыми макарунами, а рядом — чёрный чай на вынос. — Поешь, — наклоняясь к столу, Лайт пытается осторожно заглянуть ему в лицо и безотчëтно кладёт ладонь между острыми лопатками, какие напрягаются лишь на миг. — Ты за целый день даже не пил ни разу. Будто стыдливо Рюдзаки чуть сильнее втягивает голову в плечи, скрываясь за тенью чёлки, и слегка отворачивается. Видя болезненный излом бледных губ Лайт сочувственно прикрывает глаза и начинает большим пальцем поглаживать спину под кофтой, ощущая, как та вздымается на глубоком вдохе, затем медленно опадает. Словно некоторая часть напряжения, наконец, покинула скрючившееся от внутренних терзаний тело. — Извини, — он неловко усмехается в попытке разрядить атмосферу, — я ничего не смыслю в сладком. Для меня оно практически одинаковое. Но ты говорил, что любишь клубнику, так что... Вот всё, что было в десертном меню с клубникой. Никакой реакции не следует. Но и прикосновения не избегают, что по какой-то неясной Лайту причине невероятно успокаивает. Уклонись Рюдзаки от руки, это не воспринялось бы как отказ принимать банальную человеческую заботу, не оскорбила бы. Просто поставила бы в тупик, выходом откуда оставался бы единственный путь — «не докучать и оставить в покое», чего делать крайне не хочется. Позади раздаётся звук застёгиваемой на молнию поясной сумки. Обернувшись через плечо в по-прежнему согнутом положении, Лайт встречается глазами с выжидающе смотрящим на него отцом, позади которого остальные полицейские томно бредут в коридор со всеми собранными вещами. Он нерешительно отводит взгляд, мечась между разрывающим изнутри выбором. Рюдзаки совсем плох; оставлять его в таком состоянии неправильно. Не то чтобы есть вероятность, что случится нечто непоправимое (тот отнюдь не слаб психически), но пребывание поблизости, лишь подстраховки ради, навряд ли кому-то навредит. Снова укалывает страх и тревога из-за воспоминаний о вчерашнем вечере с Такадой и собственных выводов об оном. Может, всё же ошибся? А если нет, тогда что дальше? Почему вообще рассматривается второй вариант? Разве единичному помутнению рассудка целесообразно в принципе придавать такое значение? Раздражение за такое малодушие накатывает мгновенно, внутри гудит от очень тяжёлого, насыщенного и расщепляющего любую робость чувства. Хватит трястись — пора поступить так, как дóлжно. — Мне остаться? — чутко уточняет Лайт, снова повернувшись к Рюдзаки. От флëра клубничного шампуня не осталось ни следа, будто L здесь действительно и нет вовсе. Лишь сейчас он с горечью замечает так и не смытую грязь на босых ступнях, из-за которой второй выглядит ещё более потасканно. Опустошённо. Потерянно. Одну спину прожигает суровеющий взгляд Соитиро, другую — тёплая ладонь. Но для обоих ничто из этого — не проблема. — Иди, Лайт-кун. Лайт оторопело моргает и сначала думает, будто ослышался — слишком тихим и мягким был ответ. А Рюдзаки, как если бы почувствовал его смятение, дополняет: — Спасибо тебе. Тот неуверенно хмурится, откровенно не решаясь выполнять просьбу. Ждёт, пока к нему повернутся, уверенно заглянут в глаза и сомнения в искренности слов отпадут сами собой. Однако единственное изменение в чужой позе — повешенную голову поворачивают в изначальное положение, где из-под растрёпанной чёлки обзору Рюдзаки может предстать только край стола, клавиатура и небольшая часть тарелки с угощениями, на которую до сих пор не происходит никакого отклика. Больше ничего добиться не удастся. И настаивать точно не стоит. Наступая себе на горло, Лайт, выпрямляясь, нехотя убирает руку с сутулой спины и ещё несколько секунд не двигается, будто даёт шанс передумать. Чего, разумеется, не происходит. Вместо сожаления или тем более жалости, внутри расцветает обжигающей силы уважение. L знает, чего хочет. Не стоит навязывать своё мнение. Лайт вдыхает поглубже, неспешно распрямляет плечи, после чего направляется к до сих пор ожидающему на том же месте отцу, за которым следует уже в коридор. При его приближении Мацуда отчего-то избегает смотреть в глаза, упорно продолжая таращиться на пол прихожей, а Моги и Аидзава кто любуется потолком, кто тщательно перебирает содержимое дипломата на предмет отсутствия чего-либо. Теперь, когда рабочий день окончен, как и возможность использовать связанные с расследованием события в качестве темы для разговора, никто не хочет обсуждать случившееся или хотя бы попытаться найти силы на молчаливый обмен взглядами. Все и так всё понимают, но предпочитают не бередить уже открытую рану. Обуваясь, Лайт с презрением думает, насколько же такое поведение трусливо, но уже через секунду усмехается с иронией — а что такие, как они, могут сказать? Что L, похоже, стал балластом в расследовании? Что L окончательно подвёл веривших в него людей? Или что теперь некому будет услужливо привозить обеды и чай по первой же просьбе? Этим людям неизвестно даже о том, что Рюдзаки целый день ничего не ел и не пил, плевать они вообще хотели на его состояние ещё с момента прихода в больницу, где тот отреагировал «не должным» (судя по осуждающим взглядам вслед) образом. Пальцы резко утягивают шнурок в бантик, а затем Лайт с не демонстрирующим шипящей внутри злости выражением встаёт с корточек, готовый идти. В какой-то степени то, что выходит он предпоследним, даже радует — избежать соблазна оглянуться напоследок было бы невозможно. В полной тишине номера Рюдзаки заторможенно переводит взгляд с края стола на два куска торта — клубничный чизкейк и слоёный ягодный торт с прожилками из ягод, крема и бисквита. Аппетита нет. Повода выползать из летаргического сна, запустив нескончаемую генерацию мыслей убойной дозой сахара, — тем более. Несмотря на это, нетвёрдой рукой пластиковую тарелку подтягивают ближе. Нельзя разбрасываться нечто настолько прекрасным, пускать его в расход только из-за сложившихся обстоятельств — пирожные не виноваты. Человек, который потратил своё время, запомнил его вкусовые предпочтения, лишь единожды упомянутые, принёс ему их, чтобы подбодрить, тоже. Наоборот, Рюдзаки знает — Кира пытался предотвратить митинг. Всеми доступными ему методами, тот сделал всё возможное, чтобы столкновения не произошло. Предупреждал, отговаривал культ как только мог. И к теракту Макото Миуры Кира имеет лишь косвенное, и то недобровольное отношение. За всё произошедшее L может бичевать лишь себя. Каждый чёртов момент, каждое событие, начиная с поездки в новый штаб за час до начала демонстрации, заканчивая роспуском дежуривших у дома Макото Миуры полицейских — результат собственных действий или бездействия вовсе. Кусочек чизкейка встаёт горьким комом в горле, сердце будто стискивают в кулак, не давая вдохнуть от боли. Сдавленно кряхтя, Рюдзаки с небольшим оскалом сжимает кофту в районе груди, ближе подтягивая к ней колени. Никогда прежде уверенность в собственных силах не ослепляла его настолько, как в этом деле. И расплачиваться за это приходится сполна.

━━━━━━━━━━━

Три этажа вверх, по левому коридору почти до упора прямо, затем направо. Уткнув невидящий взгляд в ковролин под ногами, Рюдзаки в оцепенении добредает до номера, ранее использовавшегося для работы за личным ноутбуком, какой в плотных сумерках по-прежнему одиноко лежит рядом с микрофоном на низком столике по центру за спинкой кожаного дивана. Устройства, как и апартаменты, более не принадлежат ему: все цифровые носители, за исключением ещё вчерашним вечером извлечённых карт памяти (в том числе из камер видеонаблюдения, снятых в той же тайне от руководства отеля, в какой и были установлены), подлежат уничтожению из соображений безопасности, а срок бронирования, заблаговременно продлённый Ватари на уже минувшие сутки во избежание непредвиденных трудностей с переездом, истёк вот уже час назад. По какой-то причине ключ-карту пока что не деактивировали, однако возможность возникновения такой ситуации в момент непосредственного пребывания в номере Рюдзаки нисколько не заботит. Просить о вызволении не хватит ни голоса, ни стремления выбраться, коего наскрести — всё равно что пытаться зачерпнуть вилами воду. В настоящем смысле слова, ему неоткуда выбираться, ведь клетка перемещается вместе с ним, с телом, каким управляет привычка, но не сознание. Рюдзаки не моргая взбирается на холодящие кожу ступней подушки, переминается заторможенно, словно прощупывает, нет ли в обивке шипов, после чего опускает ладони на колени и в полной тишине принимается ждать. Вернее, просто быть — никаких целей, оформленных мыслей, чёткого списка задач более не ютится в насквозь продуваемой тяжестью реальности голове. Он рассеянно осматривает минималистичное убранство на столе, словно впервые его видит, скруглённые углы, изгиб деревянной ножки, оканчивающийся причудливым завитком. Окружение кажется знакомым и чужим одновременно, искусственным, подобно картонной декорации в павильоне для киносъёмки. Что он вообще здесь делает? Должен ли он здесь быть в принципе? А где «он», его «самость», пребывает в данный момент? От человека здесь остался лишь каркас, полая оболочка, не весящая ничего, но лишённая толики воздушности в одночасье. Пустота распирает, угнетает, стремится вылупиться из сгорбленного до ломоты поясницы тела, но всё никак не удаётся. И томление намного хуже теперь уже долгожданной боли. Не чувствующие ничего от онемения и холода — внутреннего и внешнего, от кондиционера, — пальцы подцепляют серую крышку сразу загоревшегося экраном ноутбука, вбивают серии паролей для полного доступа к системе. Вылетает белое окно, содержимое на котором отражается в ничего не выражающих глазах, какие с трудом разумеют написанное. Более тридцати пропущенных, с десяти утра по нынешний час ночи. Количество звонков превалирует у абонента, дислоцирующегося в Винчестере, тогда как попыток связаться из Франции меньше в три раза. Паршиво, но далеко от неожиданного. В каком-то смысле Рюдзаки, гонимый истощившей организм почти до предела бессонницей и новообретённой тяжестью в желудке, направился сюда, бессознательно потакая давно набухшей опухолью смиренности, сродни которой испытывает человек, приговорённый к казни. Сам привёл себя на подмостки, где болтается скрипучая петля. Поднялся сюда ещё задолго до входа в номер. Так к чему оттягивать момент облегчения? Ироничным видится лишь отсутствие над ним пристально бдящего палача, перед которым нужно было бы отчитываться за ошибки. Вероятно, будь у L начальство, в нынешнем положении ему было бы проще. Правилом приоритетности без терзаний совести пренебрегают: звонок в Лион, в котором на данный момент половина седьмого вечера, бесспорно обладает первостепенной (для Лиона) важностью, однако, согласно разнице в часовых поясах, до Англии разгромные вести о беспорядках в Токио добрались раньше. Справедливость в соблюдении очереди не имеет к ситуации никакого отношения — сам факт попытки Дома Вамми выйти на связь не имеет под собой никаких видимых оснований, выяснить которые теперь обязательно. Пока идёт вызов, L равнодушно подтаскивает Интерком ближе, включает фильтр для голоса, бросает беглый взгляд на извивающуюся в отдельном окне плавной волной зелёную линию калибровки звука, отражающую отсутствие неисправности в работе техники. Хочется сбросить вызов, захлопнуть ноутбук, выкинуть его к чёрту и забиться в самый тёмный угол, только чтобы не трогали, не вынуждали разговаривать, произносить хоть слово. Неужели специально так долго не отвечают? Неужели непонятно, что ему этот разговор не нужен, что он претит ему, ещё даже не начавшись? Наконец, звонок принимают. — L? — с нотками подозрительности уточняет скрипуче мужчина на английском. — L, я осведомлён о случившемся. Всё ли с тобой в порядке? Протяжно вздыхая, L жмёт на кнопку и, переключившись на английский, говорит с просачивающейся в тихий голос угрозой: — Добрый вечер, Роджер. Благодарю за беспокойство, но не стоило звонить лично. Ситуация в Японии не требует Вашего вмешательства, поэтому более не пытайтесь связаться со мной. — П-подожди-ка! — Рувье вскрикивает перепуганно, вероятно, даже вскочив на ноги от испуга окончания разговора, и L почти может увидеть, как на высоком лбу, исполосованном морщинами из-за всегда страдальчески сведённых бровей, проступает пот. — Что значит не пытаться связаться? Ситуация критическая, как бы я узнал, пришло время этих двух... — он подбирает более нейтральное слово, — ...негодников или ещё нет? — Дело Киры их не касается, — твёрдо чеканят. — Сопутствующие положению дел общественные волнения не нуждаются в вовлечении кого-либо, помимо моего собственного. — А я и не про само расследование и всё с ним связанное говорю, — негодует Роджер. — В таком случае, зачем Вы пытались выйти на связь? — Соблюдал протокол безопасности, — слегка возмущается тот необходимостью объяснять очевидное. — Сегодня утром в два часа я, как и обычно, должен был получить краткий отчёт о продвижении дела Киры, но его не было. В ситуации, подобной этой, я обязан сначала попытаться дозвониться до тебя, а если не удастся, то выждать месяц до момента получения дальнейших указаний. «Ватари...» — сразу догадывается L и прикрывает заволакиваемые обидой и болью глаза, покрепче вцепляясь пальцами в колени. Вот как, оказывается. Всё это время человек, которому он всецело доверял, на которого с детства мог положиться, каждый день за его спиной снабжал посторонних лиц конфиденциальной информацией вопреки не раз выказанному недовольству за поддерживание с Домом Вамми связи в любом виде. Не верил в него достаточно, чтобы не начать уже подстраховываться на случай их внезапной гибели, с момента которой действительно должен пройти месяц, после чего Роджеру Рувье на телефон придёт лаконичное СМС, а на компьютер — все материалы расследования с достигнутым им, L, прогрессом, какие должны быть переданы в полное распоряжение новоиспечённому наследнику, до сих пор не выбранному, — и навряд ли обозначенному в будущем в принципе. Желудок скручивает жгучая досада и замешательство. Сколько времени тот утаивал это? С самого момента вступления их в дело? После получения кассет от Второго Киры? Когда усомнился в его силах настолько, что лучшим вариантом счёл заранее подготавливать Роджера к вполне вероятно скорой, но неизбежной необходимости распрощаться с одним из двух наследников? — L? — теряется из-за чужого молчания Рувье. — L, ты слышишь? Засевший глубоко внутри комок эмоций, липкий, точно из ваксы, разбухает до невозможных для умещения в теле размеров, и от ноющего, физического дискомфорта уголки бледных губ ползут вниз, а пальцы сводит судорога. — Я отзываю Ваше дальнейшее уведомление о ходе расследования, — проговаривает L, взирая на экран с колеблющейся от его голоса дорожкой настолько ненавистно, словно бы перед ним сидел наверняка побледневший от нервозности Рувье. — Вы более не будете получать никаких внутренних сведений о деле, а если задним числом Вам поступит какая-либо информация подобного рода, прошу считать её недействительной и подлежащей уничтожению вместе со всеми ранее полученными отчëтами. — В каком смысле я ничего не буду получать? — встревоженно вскрикивает Роджер. — По какой причине? L, моё соглашение об информировании заключено не с тобой, а с Ватари, и он ясно дал мне понять, чтобы в случае такого разговора я не заблуждался насчёт того, кто вправе эту договорённость расторгнуть. — Ватари не более, чем мой ассистент. Ведущим детективом остаюсь я, и я более не имею никакого отношения к вашей организации, Роджер. — Официально, может, и не имеешь, — хихикает неловко тот, — но не мне тебе объяснять, что отношение к нам ты имеешь более чем прямое. Постоянное присутствие Ватари лишний раз это доказывает, и вот как раз он непосредственно связан с, как ты выразился, нами. А значит, и ты, до сих пор им опекаемый, тоже. L с усилием набирает побольше воздуха, а Рувье продолжает почти насмешливо: — Ты, вероятно, забыл, но я доверенное лицо Ватари, а потому располагаю данными о его счетах в банках. Поэтому я видел сегодняшние автоматически произведённые транзакции центральной больницы Токио и их размеры. А раз уж ты в добром здравии, остаётся лишь один вариант. И именно поэтому я и звонил. Повисшее молчание ошибочно воспринимают как заинтересованное, а не враждебное. — Знаешь, — вздыхает Роджер и, судя по раздавшемуся скрипу, обессиленно падает обратно в кресло в своём просторном кабинете, — в мои обязанности ведь входит продолжать дело Ватари. Помогать ему взращивать этих детей по твоему образу и подобию, чтобы после смерти L мир всё равно не остался бы беззащитен. Ватари с успехом оттягивал этот момент, и хотя ты даже не рос здесь, всегда опекал тебя, облегчая организаторские процессы твоей работы, буквально став единственным, кто имеет возможность устанавливать связь с L, сохраняя твоё инкогнито. В его отсутствие ты не сможешь функционировать нормально. А посему я предлагаю выслать тебе замену. Здесь есть несколько людей, которые... — Мне не нужна замена Ватари, — перебивает L, растерянно хмурясь на микрофон. «Мне нужен Ватари». Для L Ватари никогда не был правой рукой. Он был обеими руками и ногами сразу. Ни с кем более не удастся добиться такой слаженности, никого более L не собирается посвящать в свои привычки, предпочтения, перечислять требуемые к исполнению задачи, как с ним допустимо разговаривать, а как взаимодействовать непозволительно. Бытовые мелочи, вроде того, с каким порошком стирается его одежда, которая не должна пахнуть никаким резким кондиционером, быть всегда выглаженной, именно такого размера и состава ткани, с чем и как мыть посуду, чтобы та всегда скрипела от чистоты, как долго заваривать кофе, какой конкретно и в какие чашки наливать, он не захочет, да и попросту не сможет объяснить. L нужно, чтобы всё было так, как прежде, так, как он привык, как ему удобно, здесь и сейчас, сразу, без выдаваемого кому-то чужому авансом времени на обучение; но за весь комфорт всегда отвечал Ватари, у которого всё получалось уже машинально, словно бы ему одному изначально могло быть известно, как всё делать правильно. Столько лет, проведённых в непосредственной близости, тот уровень взаимопонимания, для какого порой даже не требуется слов, никогда не заменит сухой инструктаж какого-то дилетанта, насколько подробным тот бы ни являлся. Думать так — абсолютная глупость. «Почему он предлагает это? Почему говорит так, словно Ватари уже...» Сквозь давно подступающую мигрень L решительно встряхивает головой. Нет уж, не нужна ему никакая помощь. И сам прекрасно справится. К тому же, эта неприятность рассосётся сама собой до закрытия дела Киры — он уверен, что, несмотря на почтительный возраст и серьёзное ранение, Ватари не посмеет оставить его одного вот так, посреди расследования, и скоро должен «вернуться в строй». Необходимо только потерпеть немного, чтобы всё вернулось на круги своя. Полностью прослушав, как Роджер рассыпался в наверняка невероятно убедительных, а вместе с тем лестных отзывах об упомянутых кандидатурах, L, более не в силах терпеть происходящее, грубо перебивает: — Я отказываюсь. Не высылайте мне никакого человека. А если ослушаетесь, имейте в виду, я не буду его встречать, не сообщу свои координаты и не предоставлю Вам свой номер телефона для связи. — Да ты!.. — Рувье давится от возмущения, снова повышая голос: — Ты со своей гордостью действительно не видишь всю серьёзность ситуации! Как ты собираешься связываться с полицией, через кого? Кто будет контролировать твои расходы, заказывать частные рейсы, осуществлять необходимые тебе хотелки? Ты об этом подумал? Если Ватари прав, — а я ему доверяю, уж не сомневайся, — один из твоих потенциальных наследников, который напомнил ему о тебе в детстве, невероятно похож на тебя. И если это действительно так, то я вообще не представляю, как ты продержишься хотя бы неделю в отсутствии какого-либо обслуживающего тебя персонала! — До свидания, Роджер, — апатично произносит L, наводя курсор на кнопку завершения звонка. — Какая наг-!.. — вскрик обрывается на полуслове. С тяжёлым вздохом L закрывает глаза и, прислонив лоб к сложенным домиком ладоням, пытается вернуть самообладание. То, что контроль над ситуацией больше не принадлежит ему в полной мере, он осознаёт, однако скатываться по склону в бездну любое разумное существо постарается как можно медленнее. Но то — из страха, а у него имеется куда более значимый мотив. Обязательства. И чтобы их исполнить, необходимо сделать над собой ещё одно усилие. На месте предыдущего окна вызова открывается новое, только запущенное. Ответят или нет — вопрос риторический; однако уточнение «сегодня ли?» имеет смысл. Впрочем, весьма незначительный — грядущий разговор нельзя расценить более чем бесполезную условность, соблюдаемую лишь из вежливости L вкупе с расчётливостью: не то чтобы взаимодействие с Интерполом имеет особый вес, но проявлять пренебрежение в открытую всё же не стоит. — Генеральный секретарь Интерпола, чем могу помочь? — собранно произносит собеседник на другом конце по-французски. — Добрый вечер, месье Легран, — приветствует на том же языке L, тщательно скрывая измождённость в голосе. — Это L. Вы пытались дозвониться до меня сегодняшним утром. Приношу свои извинения, что не смог ответить сразу. — Ах, месье L, — сразу тянут по-жеманному сладко на другом конце. — Да-да, всё верно. Но не извиняйтесь. Полагаю, учитывая разворачивающиеся в Токио беспокойства, Вы были заняты действительно безотлагательными делами. Стерпев завуалированный упрёк (интуиция и опыт всё же подсказывают, что то был сарказм), L интересуется как можно равнодушнее: — Что Вы хотели, месье Легран? — Что ж, — собеседник тоже не видит смысла томить, — мы знаем о прошедшей возле Императорского дворца акции. L тихо выдыхает через нос. Ну разумеется. — Да, это очевидно. На другом конце фыркают раздражённо. — Вы так спокойны? На Вашем месте я был бы крайне озабочен, как такое попустительство повлияет на Вашу репутацию. — Месье Легран, — L хочется застонать от бессмысленности всего этого разговора, этих отчитываний, вторящих его собственным, — Вы сомневаетесь в моей компетенции? — Простите за грубость, но так и есть, — отвечают моментально. — Как только дело Киры отдали в Ваше распоряжение, единственное, что мы наблюдаем вот уже на протяжении месяца, — Ваше абсолютное бездействие, за которое расплачиваются остальные. Протесты в Токио продолжаются и становятся лишь агрессивнее, в них гибнут простые люди. Преступники по всему миру тоже продолжают умирать, а у Вас на руках нет ничего, кроме информации о местоположении Киры, которое давно уже могло измениться, и Вас просто могут водить за нос, вынуждая думать, что Кира по-прежнему в Японии. Тринадцать агентов ФБР погибли от рук Киры, Соединённые Штаты отказались оказывать Вам поддержку. Что это говорит о Вашей компетенции? От правдивости всего сказанного L мрачнеет, понуряя голову, отчего напряжённая шея заныла ещё сильнее. В него словно бы отовсюду вбивают гвозди, даже он сам, попросту не позволяя взять хотя бы секундную передышку. Не заслужил покоя, не стоит забываться. Так и не дождавшись реакции на, по сути, риторический вопрос, месье Легран не без ноток садистского удовлетворения выдыхает: — Ах, месье L. Пора Вам задуматься о своих ошибках и извлечь из них урок. Если Вы продолжите так и дальше, боюсь, это дорого Вам обойдётся. — А затем более серьёзным тоном оглашает: — Мы вынуждены отозвать нашу просьбу о сотрудничестве с Вами. С этого момента Вы больше не можете считаться ведущим детективом по делу Киры и запрашивать какую-либо информацию о дальнейшем его ходе. — Что? — застигнутый врасплох, L обеспокоенно моргнул. — При всём уважении, месье Легран, но Вы не обладаете полномочиями снять меня с должности ведущего детектива: я не являюсь Вашим агентом и наше сотрудничество никогда не происходило в рамках правового поля, согласно которому Вы также не вправе запрещать частным лицам проводить независимые расследования. — Мы благодарны Вам за годы Вашей помощи в раскрытии сотен, если не тысяч, запутанных дел, — едва ли обнадёживают на том конце. — Однако нынешнее положение дел по степени тяжести не идёт в сравнении ни с чем доселе. Будет лучше для всех, если дело передадут кому-то другому, пока мнение о Вас общества не стало окончательно отрицательным. Мы поступаем так ради Вас в том числе, поймите. — Я сам взялся за это дело, — L не отступает, — сам и закрою. Вы не можете отстранить меня от расследования, месье Легран. — Вы правы, — благодушно соглашаются. — Но в моих возможностях расценить Ваше неповиновение как препятствование правоохранительной деятельности, и Ваш статус лучшего детектива столетия моментально сменится на намного менее благозвучный. Советую не вынуждать меня идти на крайние меры, месье L. Поверьте, я не хочу портить между нами отношения после всего, что Вы для нас сделали, но если Вы не оставите мне выбора, поверьте — я не стану колебаться. На этом наш диалог можно завершить. Доброй Вам ночи, месье L. Или, если точнее, доброго Вам утра. Звонок завершают, и L так и остаётся в замешательстве таращиться на собственное отражение в мониторе. Что только что произошло? Какого чёрта? Это абсолютно точно не может быть правдой — слишком внезапно и жестоко поступать вот так! «Но ведь сам виноват, — напоминает прагматично внутренний голос. — Сам виноват, сам и расплачивайся; всё абсолютно справедливо, разве нет?» На некрепких ногах он сползает с дивана и бездумно, рефлекторно направляется в дальнюю часть номера, погружённую в абсолютный мрак. Конечности отяжелели, двигаться невыносимо трудно, будто продираться сквозь вязкую трясину. Видя перед собой лишь едва различимые очертания почти такого же стола, но без компьютеров, L тяжело опирается на него, судорожно дышит, свесив кружащуюся голову, никак не способный вдохнуть достаточно, чтобы перед глазами не темнело полностью, а оглушительные, но бессвязные мысли не мельтешили хоть секунду. На диафрагму давит никак не испускаемый крик, стон, хрип или сипение — что угодно, лишь бы не ослабить превратившее всё естество в оголённый провод отчаяние. Его просто отодвинули в сторону. Безжалостно столкнули с утёса, за который у него нет сил цепляться, пусть даже ногти стёрты до мяса от торможения. Уж точно не теперь. Возможно, стоило сначала позвонить Интерполу, чтобы в блаженном неведении о продолжающемся вот уже минимум месяц предательстве суметь отстоять себя, найти на это запал, возродить хоть толику уверенности, что, несмотря на неудачи, рано или поздно выборы, полные лишений и противоречий, оправдаются. Что, даже не нуждаясь в чьём-либо одобрении, хотя бы один человек, тот самый, в котором он никогда не сомневался, продолжит в него верить, как это было всегда. Но он подвёл всех. И в первую очередь — себя. В эту ночь L действительно ударил по столу, как мечтал Кира. Ещё и ещё. Бил, пока, издав надломленный звук между всхлипом и кашлем, не обхватил скрутившийся от острой боли живот и не замер с прижатым к деревянной поверхности взмокшим лбом. Вот только сам Кира этого так и не увидел.