Мечты из потали

Словно вор, Лайт, удерживая перед собой мигом позабытый поднос одной рукой, опасливо входит в пустой на первый взгляд номер, тихо закрывая за собой дверь ногой, чтобы уж точно никто не прошмыгнул наружу. Ненароком пытающийся дышать как можно тише, он настороженно осматривает светлые узорчатые стены небольшого коридора прихожей, маленькие светодиодные лампы вдоль потолка, двуспальную кровать почти в центре на фоне ослепляющих закатными бликами небоскрёбов в панорамном окне и устилающий почти весь пол мягкий ковролин кремового цвета. Помещение заливает тёплый оранжевый свет близящегося к закату солнца, отчего атмосфера кажется обманчиво уютной и расслабляющей, а время бежит медленнее. Так тихо. Едва слышно работает встроенный в стену кондиционер. Всё выглядит нетронутым и стерильно чистым — даже ворс не выглядит хоть где-то примятым. Но натянувшаяся внутри струна не позволяет усомниться в присутствии здесь кого-то ещё. Не сводя глаз с прохода, Лайт плавно ставит поднос на пол, чтобы разуться. Он бесшумно ступает вглубь номера, внимательно озираясь по сторонам. Ощущение, будто пробираешься в логово зверя, намного опаснее обычных животных. Те, окапываясь в нём, тащат внутрь всё, что попадётся: мох, перья, листья и ветки, чтобы было удобнее спать. Делают запасы пищи на тяжёлые дни, дабы не голодать. Впадают в неистовую ярость, стоит кому посягнуть на их территорию, сначала предупреждая незваного гостя об ошибке. Ничего подобного наблюдать не приходится. И, возможно, — ловят себя на мысли, — цари в апартаментах беспорядок из сваленных в кучу одеял, бумаг, тарелок и чашек (последняя замечена на прикроватной тумбочке с недопитым чаем), тревога бы не обостряла чувства так сильно. Лайт просто не знает, чего ожидать. Он обходит кровать и замирает ошарашенно. От увиденного по телу прокатывается жар, через мгновение сменяясь холодом, грудь щемит нестерпимая грусть. Стиснув зубы и непроизвольно сжав пальцы в кулак, чтобы сдержать дрожь, Лайт буквально заставляет себя не подбежать, а аккуратно приблизиться к забившейся в угол фигуре, уткнувшей лицо в скрещëнные на коленях руки. Опускаясь на одно колено в максимальной близости, он инстинктивно кривится от сального блеска макушки, того, как, очевидно, давно не мытые, спутанные сильнее прежнего волосы теперь свисают или липнут друг к другу чуть волнистыми сосульками. Непривычный солоноватый запах забивает ноздри, вызывая брезгливость на грани с жалостью. Пот. Рюдзаки было совсем не до гигиены. — Рюдзаки... — выходит на выдохе хриплый шёпот. Радость встречи разбивается о неверие в происходящее. Страх, растерянность, стыд за собственное присутствие в настолько уязвимый для другого момент — всё мешается воедино, отчего Лайт не может нормально соображать. Рюдзаки дышит ровно, бесшумно. Возможно, спит или до сих пор пребывает в кататонии, попросту не замечая ничего вокруг. Обеспокоенный взгляд мечется по скрученному, выглядящему как никогда ломко телу, сгорбленным плечам, длинным, цепким даже сейчас пальцам поверх рукавов измятой, очевидно, не сменянной за все четыре дня кофты. Грязь с шоссе уже въелась в края штанин и босые ступни черноватой корочкой, будто пятна от ожогов. «Ну и мерзость», — встревоженно поджав губы, Кира сводит брови без капли злобы. — Рюдзаки, — пробует он снова мягко и старается заглянуть в уткнутое в колени лицо. — Эй, слышишь меня? Далеко не сразу голову медленно приподнимают, как будто это даётся с невероятным трудом. Лайт судорожно выдыхает при столкновении с покрасневшими от усталости и сухости, осоловелыми глазами, смотря то в один, то в другой. Пусто. Прежняя пытливость, сосредоточенность взгляда полностью исчезли под поволокой абсолютной апатии, с какой Рюдзаки заторможенно озирается по сторонам, словно вообще не понимая, где находится, что происходит и как здесь оказался. Синяки от недосыпа разрослись и на верхние веки, приобрели сливовый оттенок. Контрастные из-за заката тени резко подчëркивают впавшие скулы, а посеревшая кожа без изъянов выглядит невероятно сухой, как и потрескавшиеся приоткрытые губы. Когда Рюдзаки снова натыкается и не сразу фокусируется на знакомом лице напротив, его собственное изумлённо вытягивается. Только теперь заметил чужое присутствие. На секунду Лайту мерещится, будто в чужих глазах промелькнул страх. Однако никакого удовольствия от этого не последовало. Внутренности стянуло лишь ещё туже. Раньше такое состояние главного, истрепавшего все нервы противника неизменно польстило бы, вызвало бы желание рассмеяться в лицо, поглумиться. Раздавить окончательно, чтобы доказать, кто здесь главный, у кого на самом деле в руках власть. Сейчас Лайту тоже хочется сжать Рюдзаки. Но совсем не как жалкого таракана. Рюдзаки прошивает внезапная волна дрожи, голова клонится вниз, пока наконец лоб обессиленно не падает обратно на руки. Лайт хмурится озадаченно. Очень странная заторможенность движений. Неестественная. Он недоверчиво поворачивается к тумбочке, где стоят прикроватная лампа и электронные часы, и, заваливаясь вправо с упором на руку, уже по опыту изучения других номеров сразу же тянется к ящику. Внутри мини-холодильника лежит стандартный набор из пяти бутылок воды. Абсолютно не тронутый. В ужасе Лайт рывком выдвигает верхний ящик в глупой надежде обнаружить отпитую бутылку хотя бы там, но тщетно. «Да у него обезвоживание, — от шока глаза распахиваются до предела. Взгляд взлетает на чашку на противоположной тумбочке, и внутренности опаляет ярость: — Этот идиот ещё и чай пил, который выводит жидкость из организма! Какого чёрта? Он помереть решил или что?» — Вставай, — вскочив на ноги с выхваченной из мини-холодильника бутылкой, в приказном тоне требует Кира, а, не видя реакции, поторапливает рукой, как ребёнка: — Давай-давай, вставай! Нетерпеливо притопывая пяткой, он упирает свободную руку в бок, наблюдая, как Рюдзаки, вымученно простонав, нехотя подчиняется. Некрепко держась за стену и стекло, не поднимая головы, начинает с трудом ползти вверх по стене. Его слегка мотает, полусогнутые ноги не слушаются, ведь наверняка затекли, а ногтевые пластины белеют точно вспышки на фоне окрашенных в рыжий цвет обоев — настолько сильно в удержании равновесия полагаются на пальцы. «У него сейчас голова должна болеть, как при сотрясении», — качая головой от такого безрассудства, Кира раздражённо откручивает крышку и уже без какой-либо игры в соблюдение дистанции подходит вплотную, чтобы без обиняков сунуть Рюдзаки под нос воду. — Бери и пей. Но тот отворачивается, будто в приступе тошноты. Хотя сослагательное наклонение скорее всего является реальным положением дел — теми небольшими порциями, что придирчиво отбирали из сытных завтраков, обедов, ужинов и перекусов, наполнить желудок хотя бы на один полный день попросту невозможно. Кира закатывает глаза, громко вздыхая в потолок. — Я в тебя сейчас это насильно волью, клянусь, — оскалившись, угрожает он куда-то в макушку. — Давай пей, пока в обморок не упал! За миг до того, как он уже собирается схватить худую руку, чтобы заставить взять бутылку, та делает это самостоятельно. Пальцы некрепко обхватывают прохладный пластик, после чего воду начинают глотать мелкими порциями. Почти обмякая от разом покинувших сил, Кира устало упирает левую руку в стену рядом с виском Рюдзаки, запирая его между собой и стеной. Из соображения безопасности, он, не касаясь и не прекращая контролировать процесс, подстраховывает бутылку, чтобы в случае чего успеть поймать или помочь наклонить сильнее. Его шумные пшики дыхания чуть колеблют прибитые себумом пряди, затем из-за запрокидывания в ходе питья взъерошенной головы начинают падать на нос. Непозволительная близость ничуть не волнует — она необходима, чтобы дать понять: «В этот раз не отвертишься». Из-за необходимости прибегания к подобным методам, сама ситуация кажется абсурдной, а оттого нестерпимой. «Будто вынужден снова уговаривать семилетнюю сестру съесть овощное рагу», — всё ещё хмурый Кира качает головой укоризненно, и, чуть поуняв гнев, отклоняется назад. От вида дёргающегося острого кадыка, в горле застывает если не рык, то сдавленный крик, мышцы каменеют от желания впиться в острые плечи ногтями до появления под кофтой лунок или сжать немытые волосы на затылке в кулак. Как можно так себя запустить? Какого чёрта L посмел довести себя до такого? «Ты же не жалкий. Никогда им не был и не будешь, — цедит про себя Кира исступлëнно, пока внутри всё разрывается от новой волны чужой дрожи. Не от холода — организм просто ликует от поступления в него воды. — Это не правильно. Ты не должен быть вот таким. Я не хочу видеть тебя таким». С некой бережливостью он забирает уже оторванную от губ бутылку, опустевшую на треть, и командует: — Пойдём. В этот раз Рюдзаки решает не сопротивляться. Чуть оступившись, он по сразу освобождённой вторым прямой шатко обходит кровать, в какую чудом не врезается коленом, и, не глядя, берёт курс к выходу. Идущий чуть позади с водой Лайт быстро это замечает, поэтому ускоряется. — Стой-стой, куда? — без лишних мыслей он невесомо приобнимает того сзади в области живота, чтобы остановить. Тот останавливается, не то не заметивший, не то просто не в состоянии реагировать на довольно интимное прикосновение. — Ты собрался работать пойти в таком состоянии? Сначала в душ в любом случае. Рюдзаки покорно опускается на край кровати даже без поджимаемых к груди ног, пока мимо уверенно проходят к просторной ванной комнате. Включив свет, Лайт тихо выдыхает от облегчения: этот номер оснащён не душевой кабинкой, а стоящей у дальней стенки на крепких изящных ножках эмалированной ванной с покатыми краями, слегка закрученными вниз. Будь на её месте ограждëнная матовым стеклом «коробка», то, как удавалось бы справляться с Рюдзаки, чей вид очевидно не внушает никакого доверия к хотя бы способности стоять твёрдо и, поскользнувшись, не разбить себе голову, представить трудно. Сзади раздаётся шорох и тихий удар — Лайт сразу оборачивается. Рюдзаки снова сполз на пол в прежнюю позу, зарывшись лицом в скрещённые на коленях руки, но теперь уже защитно приподнял плечи. — Так, нет, — хмурясь от раздражения, Кира нажимает на панели управления кнопку заполнения ванны и моментально встаёт перед Рюдзаки. — Вставай. И идём в душ. Никакой реакции. Даже периодические вздрагивания остановились. Бутылка хрустит от резкого сжатия. — Чёрт, ты слышишь или нет? Чужие плечи чуть ползут вверх, затем медленно вниз на протяжном, совершенно изнурённом выдохе. Но больше — ничего. «Да он вообще никакой», — Кира плотно сжимает губы в полной растерянности, что делать дальше. Разумеется, Рюдзаки не до душа. Последние несколько дней даже про питьевую воду он не слишком вспоминал, чего говорить о гигиене, в соблюдении которой упрекнуть настолько аляповатого хотя бы в манере потребления пищи человека, по иронии, прежде не удавалось. Неужели теперь постоянство в его жизни утратило какой-либо смысл? Кира не намерен так думать. Отказывается. Пытается вынудить опомниться, очнуться в конце концов. Но как бы громко он ни приказывал, усиливая невыносимую головную боль от обезвоживания и истощения, как бы строго ни рявкал, его не слышат. Но он просто не знает, как ещё привести Рюдзаки в чувства. Что нужно сделать, чтобы заставить взглянуть, во что тот превращается, как это недостойно такой высоты ума. По венам точно кислота течёт, и всё горит изнутри, поднимается к вискам, в которых пульсируют мысли, одна свирепее другой. Как можно относиться к себе настолько наплевательски? С какой стати Рюдзаки просто сдался, а не с удвоенной силой стал рвать и метать, мстить, отстаивать право продолжать расследование до последнего — ради собственного эго или того же Ватари? Разве так поступают сильные личности — покорно падают на колени и больше не двигаются? Ногти, которые снова вдавливают в ладонь, хочется вонзить в едва вздымающиеся плечи, чтобы безжалостно грубо встряхнуть, вынудить посмотреть на него, Киру, ущипнуть, накричать. Что угодно. Что угодно, лишь бы вывести из этого состояния. Но собственная беспомощность одновременно и сковывает выпрямленное по струне тело, и связывает руки. Он не знает, что делать, не знает, не знает, хотя должен. «Зачем я вообще время здесь теряю?» — снова окинув взглядом сжавшуюся у изножья кровати фигуру, Кира разочарованно кривит верхнюю губу. Лёгкие горят от злости, дыхание тяжёлое, сбитое, точно после марафона. — Как хочешь, — выплëвывает он, после чего решительно направляется к выходу, позабыв о смятой в руке бутылке. «Если предпочитает сидеть здесь и гнить, то пожалуйста, я ему не нянька. В конце концов, он взрослый человек, а такие выкрутасы больше на истерику Саю лет в шесть походят, — качая головой, глаза скептично закатывают. — Это не стоит поощрять. Да и потом, будь я на его месте, вообще не хотел бы кого-либо видеть». Уже обувшись и взявшись за ручку двери, Кира опускает взгляд на поднос с более не дымящейся от жара едой. Что за расточительство?.. Сзади слышится едва уловимый шорох ткани — очевидно, слегка переминаются на месте, из-за чего штанины трутся друг о друга. Пальцы ног наверняка попеременно поджимают от озноба, будто в судороге. Возможно, колупают ногтем ткань рукава, методично и с одинаковым нажимом, чтобы кожа под рукавом саднила от дискомфорта. Кира видит всё это отчётливо, даже не оборачиваясь. «У него ведь сейчас никого нет, — пульсирует приглушённо напоминание, от которого в груди становится болезненно тесно. — И да, мы похожи. Во многом сходимся во мнениях, рассуждаем одинаково, предугадываем действия друг друга. Но...» Пальцы медленно срываются с ручки. «Но он — не я». До сих пор не шелохнувшийся Рюдзаки инстинктивно напрягается, скручиваясь чуть в сторону, когда на пол рядом с ним чересчур близко и с тихим вздохом аккуратно опускаются, согнув левую ногу и расслабленно положив на неё руку, а правую — вытянув. Поставив бутылку слева от себя, Лайт откидывает голову на край матраса, с печальной задумчивостью смотря на персиковый из-за заката за окном потолок. Что ему сейчас делать? Наверняка ведь есть определённые, подходящие под такие ситуации советы, как именно нужно себя вести, какие слова сказать необходимо, а какие — под полным запретом. Ничего из перечисленного ранее не пригождалось. Не было никакой нужды (да и пользы) в нахождении рядом с переживающим о чём-либо серьёзном человеком, а сидящий поблизости даже адекватно эмоции выразить через пресловутые слёзы не может. Найди та тяжесть, те тревоги, какие закупорены в этом скрюченном, но по-прежнему сильном теле, выход через пусть даже омерзительную истерику, Лайт бы хоть примерно понимал, как действовать. Но охвативший Рюдзаки ступор, точно зараза, постепенно передаётся ему тоже, из-за чего мысли становятся клейкими, густыми и бессмысленными. Он косится на ничем не подсказывающего, как себе помочь, Рюдзаки. Слипшиеся от грязи патлы свисают на полностью спрятанное лицо, небольшими волнами лежат на макушке и рукавах с воротником, торчат на затылке точно гребнем поднятая от беспокойства шерсть. К дыханию приходится прислушиваться даже сейчас, в звенящей тишине, хотя Лайт не знает, зачем вообще этим занимается. Но затем постепенно ему становится ясно, что делать. Бредовый позыв убедиться, что другой действительно дышит, обретает смысл, цель. Точно разум решил всё ещё до того, как обладатель успел осмыслить хотя бы зачаток какой-либо идеи. Всё происходит по наитию. Готовый рискнуть, Лайт робко тянет к чужому плечу не до конца раскрытую ладонь левой руки, на миг останавливаясь на полпути. Какая у Рюдзаки будет реакция? Может, вообще отмахнëтся, сочтёт попытку утешить глупой и просто неуместной. «Прекрати додумывать за него!» — раздражённый на себя же за трусость, Лайт чуть морщит нос, отбрасывая все бессмысленные тревоги прочь. Одними лишь костяшками указательного пальца он едва проводит вниз по сразу напрягшемуся предплечью, застывает, прислушиваясь и пристально следя за малейшим движением головы. Но её лишь чуть отворачивают в подобии смущения — не поднимают. Значит, позволяют продолжить. Либо Рюдзаки уже и до такого нет дела. Лайт сочувственно сводит брови, снова концентрируясь на поглаживании. Трение минимальное, однако достаточно ощутимое для осознания чужого присутствия. К тому же в подсознании засело подозрение, что при чужой чувствительности к малейшему физическому контакту нельзя именно растирать неотрывно вверх-вниз. Он делает лишь нисходящие движения, после чего переносит палец обратно к плечу и повторяет. Чем-то напоминает ласку кроликов, которых его классу в начальной школе доверили на несколько дней в рамках воспитания в детях ответственности за живое существо и прививание необходимости заботы о них. Сравнивать Рюдзаки, теперь ещё более всклокоченного, по натуре свирепого (пусть даже свирепость эта не демонстрируется в открытую, а проявляется молниеносно и лишь когда нужно) и опасного с беспомощным, глуповатым и мягким на ощупь зверьком, чью участь быть съеденным тот сам принимает беспрекословно, нелепо. Кира таким не страдает, да и выученной беспомощности у сидящего рядом абсолютно точно нет. Есть лишь горе. Тихое, как всегда слишком глубоко запрятанное, чтобы остальным было заметно, но разбухшее внутри настолько, что даже пить невмоготу. «Что бы чувствовал я, окажись на его месте? — искренне задумывается Лайт, опуская взгляд на складки широких джинсов. — Каково было бы мне, впади отец в кому, а все отвернулись бы от меня, перестав доверять? Если бы моя лишённая осечек карьера потерпела бы крах в, очевидно, одном из самых, если не первом, по-настоящему стоящем траты сил и интересном деле? Если во всём этом была бы и значительная часть моей вины тоже?» Рюдзаки снова прошибает волна лёгкой дрожи, от какой пальцы ног поджимаются поверх друг друга. Лайт нетерпеливо ëрзает на месте от неясного позыва сделать что-то, пока не до конца понятное ему самому. «Наверное, злость на себя. На то, что не справился, и что остальные смеют во мне сомневаться. Я был бы взбешён. Но впасть в уныние?.. Причём, вряд ли дело только лишь в отстранении от расследования, о котором Рюдзаки не может не знать. Произошедшее с Ватари тоже его подкосило. — Не прекращая поглаживания, он перебирает воспоминания из детства об общении с отцом, о семейных походах в парк развлечений, об игре в преступника и полицейского, о постоянных подбадриваниях, когда речь заходила об учёбе и спорте. И словно бы озадачивается внезапной истиной. — Окажись на месте Ватари отец, мне, наверное... Было бы немного тревожно? Возможно, тоскливо. Но по большей части...» Он будто бы сконфуженно отводит взгляд от осознания. Такая трагедия не стала бы для него потрясением и не вызвала бы положенных в такой ситуации эмоций. Очень скоро, если не спустя пару часов, его бы охватило равнодушие. В том числе оттого, что нет смысла сокрушаться над чем-то вне твоей власти. И ведь это неправильно? Если даже прагматичный до скрипа зубов L полностью выбит из колеи утратой близкого, то что с ним, Лайтом, не так? Почему, тогда как один настолько глубоко увяз в самобичевании, досаде и фрустрации, что ему стало абсолютно плевать на поддержание фасада несгибаемого детектива перед представляющим главную для него угрозу человеком, второго изнутри сотрясает мерзкая дрожь от отвращения из-за одного лишь допущения мысли, как именно он сам мог бы горевать и что это в принципе возможно? И как справлялись бы мать с сестрой? Слышать постоянное дребезжание сдерживаемых слёз в голосе, видеть вымученные улыбки и абсолютно неумелое: «Всё в порядке, не переживай за меня». Лайт и не переживал бы. Но был бы вынужден отыгрывать это через неловкость и дискомфорт, ведь иначе не принято, и это лишь усугубило бы положение. «Возможно, сейчас, — он вновь поднимает взгляд на так и не показывающего лицо Рюдзаки, который по ощущениям уже расслабился под неспешными поглаживаниями, — мне не противно утешать его потому, что я не обязан? Я могу прямо сейчас встать и уйти, оставить его справляться самому, и никто меня не попрекнëт. Не осудит за то, что я не проявляю достаточной чуткости или, наоборот, веду себя чрезмерно опекающе. Здесь всё зависит от меня. Моего желания. Моих решений. И я хочу помочь. Хочу быть рядом». От очередной судороги Кира закусывает щёку изнутри, чтобы не цокнуть разочарованно, но без осуждения. Слишком уж беспомощным ощущается человек под боком, а он даже не думает воспользоваться столь удачно обернувшейся ситуацией в свою пользу. Даже смешно. У него есть прекрасная возможность заранее поддеть противника за рёбра, как рыбу, чтобы выдернуть на поверхность. Заставить беспомощно дëргаться и хватать воздух ртом. А он, Кира, может, смилуется, лениво столкнув мысом обратно в прорубь, не извлекая крючка на будущее, а может — оставит умирать на льду. Но эту хитрую, умную до тошноты сволочь не сломать так просто, не раздавить. Её надо выходить. Поспособствовать вновь обрести присущую каждому движению расчётливость и уверенность, хлëсткость выводов и слов. Лайту хочется снова увидеть эту едва читаемую, а оттого ещё более острую насмешку в прямом взгляде. Хочется почувствовать, как мышцы колет от желания придушить, от неистовой злости, восхищения, восторга и азарта, лишающего сна и покоя. Что угодно, лишь бы снова испытать это. Снова ощутить тот ноющий узел внизу живота и желание рвать и метать, ту энергию, запал, гудящий в ушах, от которого так и подначивает сорваться на бег, заметаться по комнате, конвульсивно сжимая-разжимая вмиг липкие от холодного пота ладони, точно в наркотическом беспамятстве. Ведь иначе, выходит, всё теряет значение. Иначе продолжать нет смысла. Иначе Рюдзаки — не равный ему. А признать это неприемлемо. Лайт лучше умрёт, но не примет такой исход, так как разницы в таком случае попросту не будет. И нужно напомнить тому реальное положение дел. Показать, что тот глубоко заблуждается, опустив руки, якобы оставшись один. Это не так. Никто из них больше не одинок, хочет того или нет. Рюдзаки не имеет права в этом усомниться. От новой идеи скручивает желудок. Поступить так — рискованно. Возможно, вообще смехотворно. Образы, как задуманное будет выглядеть со стороны, уже мелькают цветными кадрами перед глазами, и от их непривычности взмокли ладони. Зажмурившись, Лайт глубоко вдыхает, чуть замедляя поглаживания, от которых костяшку уже неприятно печёт. Сам о том не предполагая, он лишь подготавливал Рюдзаки к следующему этапу. Давал привыкнуть сначала к таким прикосновениям, чтобы дальше было проще. Лайт не спеша отрывает от пола правую руку, на которую все время опирался, а затем уверенно смотрит на тёмную голову перед собой. Он всё делает правильно — незачем мяться на месте. Без лишнего шума Лайт, ни на секунду не сводя глаз с Рюдзаки, словно обезвреживает мину, плавно поднимает заводимую назад правую руку до верхнего края матраса. Кладёт на него локоть. Чуть меняет положение тела, чтобы ту легче было протащить вперёд и не упасть. К происходящему глухи, по-прежнему не шевелятся. Ладонь проползает под взлохмаченными волосами, защекотавшими костяшки. Ненароком затаив дыхание от напряжения, Лайт почти слышит, как пряди шуршат о рукав рубашки. Наконец ладонь мягко ложится на плечо, отчего теперь приобнятый Рюдзаки мигом скручивается в себя, словно защищающееся растение. Виновато поджав губы, Лайт лишь покрепче давит пальцами, которые будто одеревенели. Нет, отступать он не собирается. Ему необходимо доказать и дать почувствовать. Как бы ни была напряжена чужая спина и сильно сжаты пальцы ног от уже непозволительной, чуждой близости, он должен доказать свою правду. И Рюдзаки обязан ей открыться. Пусть не сразу, пусть терпит дискомфорт, но дело нужно довести до конца. И Лайт готов ждать. Готов набраться выдержки. Беззвучно выдыхая, чтобы хоть немного расслабиться, Лайт чуть опускает голову и глаза, ненадолго их закрывая. Для лучшей концентрации на упорядочивании творящегося в голове он непреднамеренно начинает гладить оборонительно поднятое плечо большим пальцем, тогда как левую руку возвращает свисать с согнутого колена. — Помнишь тот вечер?.. — нахмурившись, он неуверенно жуёт губами и прищуривается. — Когда ты спросил, волнует ли меня, что... ты воспринимаешь мир иначе? На периферии всё ещё нет ни единого движения. Ещё никогда подбирать слова не было сложной задачей. Но с L никогда не бывает просто. А с Рюдзаки — тем более. — По правде говоря, — он пожимает плечами, качая головой, — мне плевать на это. В том смысле, что... — Приходится шумно выдохнуть через нос. — Это всё равно ты. Ты всегда ведешь себя странно, и я уже привык. Просто... Справа едва шевелятся — небольшой сдвиг тёмного пятна выдаёт заинтересованный поворот головы. Лайт видит, чувствует, что Рюдзаки теперь заинтересованно подглядывает за ним, но повернуться, чтобы удостовериться, не смеет. Скулу печёт от внезапного внимания, уголок губы почти пристыженно прикусывается, будто уже произнесено слишком много лишнего. Хочется замолчать. Всё это так... непривычно и сентиментально. До чего он докатился? Но Лайт лишь вновь закрывает глаза, набирая побольше воздуха в грудь. — Я не считаю, что оно определяет тебя, — сразу обозначают твёрдо. — Я понимаю, что твой интеллект, характер, то, как ты себя ведёшь и остальное — ты и есть, а не продукт твоего... иного видения мира. По крайней мере, бо́льшая часть. Думать по-другому глупо. Но когда я начал подозревать, в чём дело, то... — Лайт униженно опускает уголки губ, прекращая поглаживать плечо. — Задумался над этим. Допустил такую мысль. Это... несправедливо по отношению к тебе. Твоим заслугам, уму. — Он тяжело вздыхает, опуская голову так, чтобы было труднее видеть забегавшие от вины глаза. — В тот вечер я... вспылил не из-за самого факта, что ты такой, а потому что... Будь я на твоём месте, и в моих заслугах бы засомневались из-за того, что от меня не зависит, мне стало бы мерзко. А тот, кто подумал бы так, конечно, — хмыкают едко, — перестал бы мной восприниматься в принципе. Поэтому... Извини за возникшее недопонимание. И... не думай, будто дело в тебе. Это не так. Во рту Лайта пересохло до спазма в горле, хотя сказано не так уж много. Он смотрит в сторону ножек тумбочки слева от себя и сразу корит себя за слишком очевидную реакцию. За ним ведь по-прежнему исподтишка наблюдают, но до сих пор, будто бы специально, молчат. Испытывают, насколько ещё некомфортнее для другого может стать тишина. Однако, к удивлению Лайта, прежде плотная и пекущая кожу до холодной испарины между лопаток, постепенно та перестаёт ощущаться затягивающейся на шее петлëй. Набиравшая обороты тревога словно бы достигла своего пика, но вместо оглушительного взрыва в конце произошёл хлопок не громче звука лопнувшего пузырька на обëрточной упаковке. Всё изводящее до безумия волнение стремительно затухает. Конечно, внутренности до сих пор скручивает, а ступни холодит, несмотря на пушистый ковролин и носки, но уже не из-за подготовки к рывку с места. На место страха оголить истинные мотивы собственного поведения лишь на короткий миг пришло облегчение от их озвучивания. А затем появился ужас перед реакцией на всё сказанное. Несмотря на ожидание, вернее, слабую надежду на то, что при столкновении со взглядом исподлобья удастся найти понимание или, наоборот, недоумение и озадаченность, Лайт не может найти в себе смелость поднять голову. Он готов к чему угодно, но не к осуждению. Разочарованию. Неприязни. Ему самому прекрасно известно, насколько путанным звучит объяснение, больше тянущее на оправдание — вся с непомерным усилием выдавленная, нескладная цепочка рассуждений висела на его собственной шее мёртвым грузом. Но произнесённое уже выходит за рамки всего, что он когда-либо делал. Прежде не было нужды объяснять своё поведение и тем более мысли. Перед кем бы? Перед теми, кто в любом случае заворожëнно закивают, что бы он ни сказал, и будут верно трусить следом, пока не получат знак исчезнуть, так как надоели? Идиоты без критического мышления, неспособные смотреть вглубь идеальной наружности, — даже не пытавшиеся, — разве достойны такой искренности на грани унижения в виде раскрытия истинных эмоций от ситуации? «Он поймёт, — твердит мысленно Лайт. — Он далеко не идиот и должен понять, даже если я не произнёс всего вслух». Справа раздаётся тихий шорох ткани. От лёгкого толчка справа и внезапного тепла тела Лайт потрясённо замирает, округляя глаза. Снова уткнувшись в скрещённые на коленях руки, Рюдзаки осторожно, будто сам не уверен в дозволенности такого, льнëт ближе. Из-за наклона тела грязная макушка чуть ли не притыкается под чужой подбородок, острое плечо теперь давит на ключицу, но не это выбило из Лайта воздух, не позволяя вдохнуть вновь. Стало жарко, желудок начало крутить от растерянности и необъяснимой радости, и он чувствует, как печёт шею сзади. «Что?.. — Лайт шокированно таращится вниз, на защекотавшую подбородок макушку, пока мысли бешено скачут, ударяясь друг о друга. — Почему он... Ему стало комфортно со мной? Это из-за того, что я сказал только что? Или Рюдзаки просто привык к моему присутствию здесь и расслабился?» Пальцы инстинктивно обхватывают плечо покрепче, чтобы притянуть ближе для чужого удобства — завалившись на бок, Рюдзаки очевидно сидит на ковролине лишь на одной ягодице, что при его худобе наверняка болезненно. К ещё большему облегчению второго, более тесному контакту тот не противится — с готовностью подползает ближе. Позволяет вновь гладить себя большим пальцем и дышать в унисон. Так непривычно, невыносимо умиротворëнно, что изнутри распирает желание сделать что-то, что угодно, но прямо сейчас. Будто в наваждении Лайт невесомо прижимается щекой к макушке, прикрывая глаза и игнорируя мазнувшие по губам лохмы. Отвращения нет. Абсолютно плевать на их сальную текстуру, на приглушённый, но уже привычный запах немытого тела, подрагивающего до сих пор, но намного реже. В каком бы Рюдзаки ни был состоянии, это тот же детектив, который профессионально не даёт ему покоя вот уже пару месяцев. Тот, чья внимательность кажется нечеловеческой, а скорость и точность мышления поражают каждый раз. Тот, чьи бледные, немного посиневшие от озноба изящные пальцы безвольно лежат на рукавах. Чей спрятанный сейчас кончик носа немного вздëрнут, а впервые виднеющиеся из-за слипшихся прядей уши, судя по наблюдаемому сверху, состоят из слишком тонких хрящей и наверняка будут просвечивать под прямым светом. Так или иначе это он. Всегда только он. Лайт немного грустно приподнимает уголки губ. Причина, а точнее цель неожиданного прижатия поближе наконец оказывается разгадана. «Он и не держал на меня обиду за тот случай. Сейчас Рюдзаки прижался ко мне не для того, чтобы я его как-то утешил». За рубашку мягко цепляются в районе груди, и Лайт зажмуривается от тесноты в ней, вдыхая глубже и обнимая чуть крепче. «Это он утешает меня. За то, что мне было сложно объясниться из-за... опасений за его реакцию. Чëрт... — он хмурится и закусывает губу. — Даже сейчас он фокусируется не на себе, а на мне. Идиот. Не мне нужна поддержка, а тебе. Я могу обойтись без неё». На очередное вздрагивание Лайт, немного позабывший о неприязни к слишком сильным прикосновениям, машинально растирает чужое предплечье, чувствуя, как его сразу пытаются прижать поближе к телу, чтобы уклониться. Тот сразу замирает. — Извини. Не подумал. Ответом служит тихий протяжный выдох, от какого едва не усмехаются. Рюдзаки словно бы до сих пор может беззвучно осудить чьи-либо глупые действия, не говоря об этом напрямую. Лайт скучал по этому. По знанию, что кто-то может иметь смелость высказать несогласие с его ходом мыслей, выводами, не бояться вести себя неудобным ему образом, абсолютно наплевав на любые ухищрения и ни разу не поддавшись на всегда выручавшее обаяние. Последних трёх дней было достаточно для размышлений. Их хватило для принятия причины засевшего под рёбрами беспокойства, тоски и апатии, какие не позволяли надолго увидеть хоть просвет искренней радости даже от успеха в деле культа. И осознания простой истины. Пустота не приходит. Она остаётся. И сейчас, когда ладонь скользит по лёгкой ткани, а убаюкивающее тепло тела чувствуется в том числе боком и грудью, к какой доверчиво привалились, пустоты вновь не стало. Всё вернулось на положенные места. Внезапный писк панели управления ванной комнаты, уведомляющий, что ванна наполнилась, заставляет Лайта, опомнившись, приподнять с чужой макушки голову. Забыть недавнюю цель своего пребывания здесь оказалось необычайно просто. Однако теперь план действий не омрачают затолканные глубоко даже от самого себя страхи и эмоции. Разум очистился от сковывающей уверенность бремени. Теперь ясно, что делать. — Пойдём в ванну, — с лёгкой улыбкой мягко предлагает Лайт чуть ли не в чужую макушку, продолжая гладить плечо большим пальцем. — Пойдём, пока вода не остыла. Как раз согреешься. Ты дрожишь. Не дожидаясь ответа, он аккуратно прекращает объятия и встаёт, заодно не забыв о бутылке с водой. Её выпьют до конца, уж точно, и это как минимум. Слегка замешкавшись от незнания, подать ли Рюдзаки руку, Лайт не успевает ничего предпринять — тот сам начинает нерасторопно подниматься с пола, придерживаясь за край матраса. Похоже, действительно стоило лишь сменить подход к уговорам и не было бы никаких трудностей. Внимательно прослеживая, чтобы до ванной комнаты всё же дошли, а не свернули вновь к выходу, Лайт подходит к шкафу с раздвижными стеклянными дверьми, чтобы проверить на наличие сменной одежды, как в других номерах. Он неудовлетворённо кривится — ожидаемо, как и везде, на вешалках висят одинаковые комплекты из мешковатых джинсов и хлопковой кофты, и ничего из этого не подходит ни для согревания озябшего тела, ни для дальнейшего сна, на который Рюдзаки вынудят так или иначе. «Невероятно...» — смирившись, цокают языком и берут с собой одну из вешалок. Войдя внутрь удушливо тёплой, заполненной белëсым паром ванной, Лайт закрывает за собой дверь и чувствует, как одежда словно бы сразу липнет к телу от влажности. Нечëткий из-за дымки вид Рюдзаки, будто в ожидании следующих указаний неподвижно стоящий по центру напротив наполненной пеной ванны, заставляет невольно поджать губы. Возможно, так и есть, и в данном состоянии им в самом деле нужно руководить, ведь сам он просто ничего не хочет. — Раздевайся и забирайся в ванну.— Лайт кладёт стопку вещей на опущенную крышку унитаза, ставя рядом бутылку, после чего с полуусмешкой скрещивает руки. — Я помогу тебе помыться, так уж и быть. Либо не распознав, либо не оценив шутку, Рюдзаки начинает механически стягивать через голову кофту, которая затем падает на кафель. На свету вкрученных в потолок ламп вытягиваемые вверх длинные, костлявые руки с тонкими пальцами и острыми локтями выглядят почти жутковато, напоминая лапы летучих мышей. Стоя у двери, Лайт бегает взглядом по голой спине. Замечает под приподнявшимися из-за склонëнной головы волосами выступающий седьмой позвонок. Скользит с шевелящихся из-за стягивания джинсов лопаток ниже, по впадине линии позвоночника с едва отбрасывающими тени холмиками до двух ложбинок над ягодицами и дальше к длинным, нелепо согнутым в коленях ногам. «Абсолютно другое строение тела, — анализ происходит спонтанно, — ничем не похожее на то, что у Такады. Мышцы, хоть и не ярко выражены, но выглядят в тонусе, упругими, бёдра выступают сильнее, более угловатые, как и плечи. А низ...». Сведя брови, он смущённо отворачивается. Ни о каком возбуждении не идёт и речи, хотя увиденное абсолютно не отторгает. Скорее вызывает щемящее желание принудить либо включить в рацион больше белков и жиров, либо увеличить количество физических упражнений, которыми, очевидно, занимаются, хотя и невесть когда. Рюдзаки выглядит чересчур хилым для детектива мирового уровня. Это недостойная для такого человека форма. — Давай, забирайся, — вздохнув, Лайт кивает на ванну, хотя его не увидят. Пока Рюдзаки с почти беззвучным плеском опускается в воду, махровые полотенца снимают с перекладины намеренно медленно, чтобы обернуться уже после того, как другой полностью окажется в ванне. Возникшее затишье служит сигналом. Незаметно оглядываясь через плечо для полной уверенности, Лайт распознаёт краем глаза очертания привычной сидящей позы, и только после этого расслабленно выдыхает, направляясь перенести стопку поближе, под раковину. Вернувшись затем за бутылкой, на обратном пути он позволяет себе получше рассмотреть вздрагивающего Рюдзаки. Верхняя часть слишком бледного тела вместе с согнутыми коленями и ладонями поверх них торчат из-под воздушной пены, удачно скрывающей более интимные места. Точно одинокий рогоз, затерявшийся в утреннем тумане, тот в полупрозрачном пару почти полностью сливается со светло-зелёной плиткой на стене и тем более — с кристально-белой эмалью ванны. Стараясь заглушить ноющую тоску от такого вида, Лайт начинает сосредоточенно копаться на полках за зеркалом в поисках нужного лекарства. Благо, медикаментами и аптечками для первой помощи номера тоже снабдили изначально. Наконец обнаружив таблетки от боли в голове, он извлекает из блистера сразу две штуки, после чего направляется Рюдзаки за спину — к этажеркам со средствами гигиены, убеждаясь, что на них есть всё необходимое. Тот зорко прослеживает за ним туда, затем к корзине с бельём, куда сваливаются проношенные четыре дня кряду вещи, и обратно, к борту рядом с собой. Видимо, в самом деле покладисто ждёт помощи (хотя при более детальном осмотре более не выглядит хоть сколько-нибудь несчастным — скорее, заинтересованным). — Держи, — Лайт садится на край ванны, после чего протягивает ему таблетки и бутылку. Ту рассеянно принимают двумя руками, а вот на лекарство прищуриваются с недоверием. Он вздыхает. — Это от головной боли. Уверен, ты за всё это время не проронил ни слова в том числе потому, что у тебя голова раскалывается. Так что не веди себя, как ребёнок, и прими их. Поупрямившись ещё немного даже в таком состоянии, Рюдзаки всё же досадливо поджимает губы, сгребает пилюли в кулак и запихивает их в рот, словно попкорн. Запив лекарство, он не забывает потом состроить самую недовольную мину из всех возможных. — Не драматизируй, — Лайт фыркает смешливо, — они безвкусные. Когда ему всё ещё насупленно пытаются вернуть бутылку, он качает головой, вставая. — Будешь пить в процессе, чтобы от этой жары окончательно от обезвоживания не умереть. — Лайт снова заходит ему за спину, после чего опускается на колени. — И подвинься немного назад, — он засучивает рукава рубашки. — Либо просто полностью ляг, чтобы я мог до твоей головы дотянуться. Ожидаемо выбирают первый вариант и несколькими нелепыми поползновениями сдвигаются ближе к концу ванны, а затем уже более обильно пьют. Складывается впечатление, будто откровенное вторжение в личное пространство, да ещё и в абсолютно уязвимом состоянии, на Рюдзаки влияет обратным образом: наделяет энергией и избавляет от отравляющих сознание переживаний. Хмыкнув от такого диссонанса, Лайт пожимает плечами и начинает вспенивать в уже смоченных тёплой водой ладонях шампунь. В нос бьёт знакомый сливочный запах клубники, впервые настолько приторный и интенсивный, как и задумывалось. Слюну вдруг приходится сглотнуть от её избытка. Непроизвольно этот аромат напомнил о жевательных конфетах, которые ему в детстве часто покупали родители, особенно во время прогулок перед началом учебного года. Одна из немногих сладостей, какая, несмотря на невероятно насыщенный для японских десертов вкус, не вызывала ни отвращения, ни замешательства из-за того самого слишком большого содержания сахара. Он рассеянно трясёт головой, отгоняя непонятные ассоциации. — Ладно. — Вздохнув, Лайт поднимает взгляд на чужой затылок с теперь частично примятыми, как после сна при высокой температуре, прядями, к которым тянет руки. — Скажи, если сделаю что-то не так. Как только пальцы плавно запускают в спутанные волосы, Рюдзаки прошивает волна дрожи. Насторожившись, Лайт сразу застывает. Но тут голову чуть откидывают навстречу прикосновениям, отчего всё сразу проясняется. Покрывшие плечи и спину мурашки вызваны не холодом или дискомфортом. Это фриссон. Другому нравятся ощущения. Что приятно удивляет начавшего теперь более смело вспенивать шампунь Лайта. Кожа головы гораздо чувствительнее остальных участков тела, а если вспомнить чужую реакцию на обхваченное даже через рукав запястье, нетрудно было предположить, насколько осторожные манипуляции пришлось бы совершать для тщательного промывания такой густой шевелюры. К тому же, подозрения о нетипичной реакции на такой контакт были основаны и на уже лично подтверждëнном факте иного восприятия мира, (как уже стало понятно) более острого и иногда оглушающего. Однако, похоже, с проблемой грязных волос удастся разобраться быстро. — Пей воду, — Лайт напоминает невозмутимо, после чего голову сразу слегка запрокидывают, отпивая ещё. — И не думай, что я тебя всего мыть буду. Пока я занимаюсь волосами, ты — всем остальным. На него украдкой оглядываются через плечо, словно негодуя, серьёзно ли это сказано. — Что? — тот скептично приподнимает бровь на почти обиженный взгляд. — Я вызвался помочь, а не всю работу за тебя делать. Так что вперёд. Ты же знаешь, как это делать. То, с каким недовольством прикрывают глаза, будто не говорят что-то, о чём никто более даже догадываться не может, вынуждает Лайта приподнять уголки губ и перейти на макушку. Кто-то в самом деле слишком драматизирует для такого-то прагматичного человека. Через пару мгновений после неохотного опускания бутылки на пол, руки всё же окунают под воду и начинают лениво растирать икры ног, если судить по лёгкому бултыханию уже значительно осевшей пены. Недолго последив за откровенно разнузданными движениями, Лайт с тихим вздохом возводит глаза к потолку. Такими темпами они отсюда не выйдут до полуночи. Он черпает в ладони воду, пока не слишком грязную от соскабливаемой со ступней дорожной пыли и грязи, после чего поливает теперь уже не засаленные волосы. Бледные плечи, по которым та заструилась, от неожиданности подскакивают вверх, а Рюдзаки снова оглядывается назад, будто желая убедиться, что тот не задумал чего-то подозрительного. — Не вертись, — его голову мягко поворачивают обратно, омывая второй раз. Закончив промежуточный, как оказалось, этап, Лайт ополаскивает руки и встаёт, теперь беря гель для душа. Активно смаргивая с ресниц капли, Рюдзаки с любопытством вновь оборачивается на щелчок крышки и пристально наблюдает, как другой, уже полностью приспособившись к нужному темпу и нажиму, кладёт обжигающе тёплые ладони на лопатки. В беззвучном вопросе Лайт смотрит между ними, затем возвращает взгляд на ожидающее вердикта лицо. Ответом служит удовлетворённый отворот головы и возобновившееся подобие мытья теперь уже торса. Не без облегчения выдыхая на очередной успех, Лайт старается сосредоточиться на намыливании ссутуленной спины. Он прикусывает губу изнутри. Распаренная, слегка порозовевшая кожа ощущается под влажными пальцами мягким бархатом, гладким и нежным. Она стала податливой, благодаря разжижающей напряжение жаре, а влажный блеск и застывшие в области плеч капли, падающие с кончиков волос, слабо блестят на свету. Лайт зажмуривается. Чувствует, как дыхание сбивается от желания повести ладонями вперёд, под худые руки, к плоской груди. Немного сжать, надавить. Огладить слегка выступающие, судя по полупрозрачным теням, рёбра. Невероятно. Для такого, как L, — человека острого ума, безошибочной логики и обладающего несгибаемой волей, более органичным ощущался бы крепкий, переливающийся бирюзовым хитин, точно у насекомых, чтобы сносить любые удары судьбы. Но под подушечками лишь беззащитная, упругая мягкость, легко продавливающаяся при малейшем усилии до твёрдых костей. Хочется сглотнуть, но в горле пересохло — стало душнее в несколько раз, а единственным источником холода, — значит, и опоры, — остался жёсткий кафель, в который покрепче вдавливают колени, чтобы прийти в чувства. «Нет-нет, стоп, — не открывая глаз, приказывает себе Лайт, но не может сдержаться, чтобы не сжать чуть сильнее грудную клетку Рюдзаки. — Какого чёрта? Прекрати и сконцентрируйся!» Он глубоко вдыхает распространившийся теперь аромат карамели, от какого из-за недостатка кислорода начинает кружиться голова. Рубашка липнет к разом вспотевшей спине, а внизу живота ненадолго заныло напряжение. Нужно собраться. Лайт решительно открывает глаза и возобновляет круговые движения по коже. Обстоятельства совершенно не располагают к каким-либо фантазиям в подобном ключе, ничего близкого к ним в данный момент даже не думали питать, так отчего же? «Лучше не углубляться в это, — Лайт упрямо сводит брови и немного добавляет воды. — Иначе снова потеряю фокус». На поворот шеи он уже с готовностью поднимает взгляд для встречи с чужим, по-прежнему распахнутым и до предела любопытным. Такое поведение невольно умиляет: Рюдзаки будто слишком глубоко уходит в размышления, но потом возвращается в реальность, и ему необходимо раз за разом убеждаться, что позади всё ещё знакомый человек, что всё идёт хорошо и никакой опасности не предвидится. В качестве молчаливого заверения Лайт с лёгкой улыбкой лишь плавно моргает, мол: «Да, всё по-прежнему в порядке, говорю тебе». Этого оказывается достаточно для понаблюдавшего за ним ещё пару мгновений Рюдзаки, который, немного перемнувшись на месте (видимо, из-за выступающих костей сидеть в жёсткой ванне со временем становится болезненно), неуклюже приступает к стиранию грязи со второй ступни обеими руками сразу. Решив использовать чужой наклон вперёд с пользой, его открывшуюся шею осторожно обхватывают ладонями, начиная на удивление беспрепятственно проходиться большими пальцами вверх-вниз по позвонкам и вокруг. Лайт окончательно зашёл в тупик с пониманием работы защитного механизма этого человека. Как можно впадать в ступор от непрямого прикосновения через ткань или тревожиться, что пальцы другого хотя бы немного скользнут по ладони при взятии предложенной конфеты, но абсолютно никак не отреагировать на прикосновение к наиболее уязвимой части тела — шее? Тем более, если учитывать нерушимую уверенность, что все продолжающиеся вот уже минут пятнадцать манипуляции осуществляет Кира, в чьей виновности нет ни единого сомнения. Ведь сейчас тому ничего не стоит резко усилить хватку на хрупком горле и держать до последнего, вопреки отчаянным брыканиям в воде, или вовсе вцепиться в волосы и рывком погрузить не успевшего опомниться противника в ванну, из которой не позволять поднять голову до конца. В этом номере нет камер, только аудиозапись, однако кто узнает, если удалить данную систему из программы слежения на компьютере вместе с ещё несколькими, оставив пару апартаментов без каких-либо оснащений, и планомерно солгать о случившемся здесь остальным в группе расследования? «Что будет, когда я его убью?» — неспешно проходясь по шее, Кира неторопливо взирает на до сих пор отвёрнутое лицо. С этого ракурса виден только край покрасневшего от жары уха, а за ним скула. Внутренности скручивает в тошнотворный ком. Сморщившись, он опускает глаза, в которых ни капли сомнения. Теперь ни капли. «Будет как эти три дня». Лайт жмурится, прикусывая губу от какой-то глупой обиды, и, привстав, почти оборонительно обхватывает чужую шею покрепче, на что снова не реагируют. Невозможно ведь прийти к консенсусу с таким человеком, как L. Он никогда не примет его точку зрения, не станет разбираться в причинах или изначальных мотивах такого количества убийств. Не поймёт необходимость такой жертвы или просто не посмеет признать даже про себя. Слишком упрямый и не привыкший проигрывать. В том его сила, их сходство и преимущество перед другими, но не перед друг другом. Слишком похожие, им просто не дозволено жить полноценно, пока один не умрёт. Рано или поздно придётся выбирать, кого оставить. И Лайт погибать не собирается. В памяти эхом отзывается давний разговор с Рюуком о якобы намерении Киры создать с L альянс. Но он не хочет сотрудничать с Рюдзаки. Простого «не враждовать» уже будет достаточно. Хотя бы так. От вопросительного поворота головы чёрные пряди щекочут пальцы, а взгляд, неожиданно сталкивающийся с чужим, по-детски заинтересованный, не успевают сменить на равнодушный. Лайт быстро убирает от шеи руки, опуская глаза, которыми теперь бегает туда-сюда по кромке ванны. Рюдзаки не мог не заметить отличий — уже наверняка анализирует, что именно за эмоция проскользнула в тех за секунду до. Снова оступился? Даже сейчас, когда противник в абсолютно беспомощном состоянии? Лайт решительно вытряхивает тревоги из головы, поднимаясь на ноги. — Вставай, — захватив почти пустую бутылку с пола, он подходит к стене близ раковины с нависающим над ванной большим квадратом душу и жмёт на панели кнопку открытия слива. — Нужно смыть с тебя пену. И почистить зубы. И, я надеюсь, ты сам управишься. Не оборачиваясь на плеск заструившейся с поднимающегося тела воды, Лайт прокручивает кран, чтобы температура была приемлемой, и открывает. Выбросив бутылку в урну, затем вслепую передав взятую из стаканчика новую зубную щётку и открытую зубную пасту, он сразу скрещивает руки, чуть опуская голову на грудь, всем видом демонстрируя терпеливое ожидание и отсутствие попыток оглянуться. Однако, если судить по тихому сплёвыванию пасты, а затем по шуму медленно прокручивающегося под струями в убывающей воде Рюдзаки, того мало заботит собственная нагота. Второго же скорее сбивает с толку собственная к ней щепетильность. Сам факт обнажённости детектива Лайта не смущает: оба парни, у них одинаковая анатомия, поэтому ничего необычного увидеть будет невозможно. И всё же за спиной ведь L. Рюдзаки. Вскоре душ выключают, к чему слишком задумавшийся Лайт не был готов. «Прекрати уже», — резко одёргивает он себя, после чего наклоняется за подготовленным заранее полотенцем. — Вот, держи, — одной рукой не глядя протягивают махровый кулëк, который принимают так неспешно, будто впервые видят. Секунда. Пять. Десять. Никакого шороха ткани о кожу нет. Только едва слышные шлепки капель о ванну. Лайт поглубже вдыхает и смиренно закрывает глаза. Разумеется, никто не собирается облегчать ему задачу, как же иначе? Удивления от уже вперенного в него ещё до оборачивания молчаливо просящего участия взора из-под накинутого на волосы полотенца (случайно слишком маленького размера) уже нет. — А, извини, — Лайт рассеянно улыбается из-за собственной невнимательности. — Сейчас дам другое. Выходи из ванны, давай, — он демонстративно кивает вбок и выставляет вперёд согнутую руку, за какую без раздумий берутся, чтобы переступить борт, от одного только вида гладкости которого Рюдзаки кривится в неимоверном отвращении. Крепкая хватка ошпаривает голую кожу близ сгиба локтя, мышцы невольно напрягаются, чтобы усилить контакт и удержать равновесие. Приятно не только физически, но также морально. Такая естественность движения, такая готовность принятия поддержки — прямой и фигуральной — доказывает: усилия окупаются. Несмотря на отсутствие цели внушить доверие как таковой, они окупаются. Спокойствие, с каким Рюдзаки позволяет видеть себя в таком состоянии, слишком дорогого стоит. Однако Лайт с ноющей досадой на себя же осознаёт: он не мечтал бы заплатить за право увидеть это снова никогда более, как бы лестно и тепло на душе сейчас ни было. Да что происходит? Откуда такая сентиментальность? И к кому? К тому, кто без раздумий отправит на эшафот, а за процессом будет беспристрастно следить через трансляцию на ноутбуке — даже не удосужится явиться лично. Нельзя быть таким беспечным и отдаваться эмоциям ещё и разумом. Пусть будут, пусть позволяют настолько ярко воспринимать самые простые и едва ли вообще задумывающиеся трепетными моменты, но их нельзя подкармливать — тем более выпускать наружу. Попросту бессмысленно. Да и это лишь его забота, ничья более. Ему и разбираться. Набрасывая на плечи теперь уже большое полотенце, Лайт покрепче сжимает челюсти, когда через махру при вытирании всё равно явственно прощупываются холмики ключиц. Он старается не рассматривать какой-либо участок слишком долго, пока тщательно, но на всякий случай бережливо промакивает бока, грудь, живот, старается наименее интенсивно водить тканью туда-сюда по спине, после чего принимается за просушивание волос. Между ним и выглядывающим из-под края полотенца на голове Рюдзаки дистанция меньше шага. Можно без усилий рассмотреть все разметавшиеся, липнущие к мокрому лицу и шее прядки, с каких срываются редкие капли, несколько из которых приземляются на отставляемый из-за этого назад носок. Тень от прямого носа над чуть приобретшими цвет губами, до сих пор потрескавшимися, но уже менее похожими на одну сплошную корочку. Влажно блестящая чёлка сбилась в один пласт, полностью закрывающий правый глаз, впервые открывая небольшим треугольным участком лоб и надбровную дугу, лишённую растительности. Обнаруженное вызывает лёгкую растерянность и порыв провести по ней большим пальцем, чтобы удостовериться именно в отсутствии бровей, а не бесцветности. Но на то нет нужды: и со спины, в ванне, и сейчас, смазанно и нечётко из-за непрямого осмотра, Лайт видит: единственный тёмный участок на бледном, точно глазурованном теле — покрытая полотенцем голова. Рюдзаки глядит тоскливо из-под приопущенных от усталости ресниц, с едва различимой, слабой улыбкой. Выпаривание всей накопленной грязи, внутренней и внешней, окончательно высосало остатки и без того малочисленных сил и любопытства, оставив лишь покорную, но словно бы обречённую признательность за всё происходящее. Не выдержав проникновенного зрительного контакта, Кира останавливается и опускает взгляд сразу на мысы, чтобы не зацепить ничего лишнего. Внутри клокочет странная, выжигающая всё терпение и мысли нужда подбодрить. Помочь. Хоть как-то вселить былую устойчивость в ссутуленное больше обычного тело, блестящее и уже снова подрагивающее от холода. Отсутствие коврика в ванных смутило его ещё при первом обходе нового штаба, но без проблем принял данный факт. Теперь такая незначительная деталь самолично возвелась в ранг весомой проблемы. Ровно как и отсутствие халата на крючке у входа вместе с какими угодно другими вещами, помимо джинсов и кофты, в шкафу. До сих пор не издавший ни звука Рюдзаки, прикрывая помутневшие глаза, опускает их вместе с головой. У Киры неосознанно поджимается верхняя губа от буквально физически ощущаемой в духоте ванной скорби. От неё пересыхает в горле. Он переносит руки на укрытые махрой предплечья, сжимая сильнее необходимого. Тот не противится, хотя должен. По всем определениям должен попробовать отстраниться из-за дискомфорта или вопиющей близости, но либо терпит, либо ему просто плевать на это в том числе. И если первое Кира ещё способен принять, то со вторым соглашаться более не намерен. Достаточно. — Я почти уверен, что нашёл главу культа. На миг всё погружается в полную тишину, уши закладывает. Но Кира не сводит взгляда с чужого лица, продолжая удерживать предплечья. Сначала кажется, будто его не услышали. Но когда смысл слов наконец начинает доходить, обескураженный Рюдзаки медленно раскрывает глаза до предела, не в силах пошевелиться. — Мне также удалось выяснить их возможное место сбора, — продолжают размеренно, стараясь заглянуть в чужое лицо, которое начинают постепенно поднимать. — Это старый ангар на отшибе Токио, его продали за бесценок человеку с именем Хирото Сато. Отец принёс на него имеющееся досье. Согласно имеющейся там информации, ранее он привлекался к уголовной ответственности и был приговорён к тюремному заключению за кражу и убийство на три года. Видимо, теперь он считает, что Кира лично его простил, сделав избранным, в чём, вероятно, и убеждает остальных членов культа. Совершенно шокированный, потерянный вид, с каким Рюдзаки пытается усмотреть в его глазах ложь или подвох, невыносим. Быстрее, чем отдаёт себе отчёт, Кира нежно берёт его лицо в руки, не смея моргнуть, ведь тот должен видеть — сейчас он не лжёт. — Я на твоей стороне, слышишь? — голос сам становится тише, проникновеннее. — Мы должны покончить с этим. Все мы. И я многое могу. Но я не справлюсь один. Ты мне нужен. Очень нужен. Казалось бы унизительные слова слетают с языка невероятно легко. Гордость отчего-то не душит мёртвой хваткой, хотя дыхание действительно задержали. Но лишь из-за ожидания. Кира тщательно высматривает малейшее изменение в мимике, сам не теряя уверенности в лице. Если, чтобы вытянуть Рюдзаки из трясины самобичевания, траура и фрустрации из-за собственной оплошности, нужно дать понять, насколько его вклад и он сам важен для расследования, если необходимо позабавить его уязвленное эго, сказать очевидное, что без него они бы не продвинулись так далеко, пусть так и будет. Не стыдно поступать так, как дóлжно, и тем более — как по-настоящему хочется. Рюдзаки не может выдавить ни слова. Перед глазами всё начинает плыть, звук становится слишком далёким. Черты точёного лица напротив, наполовину скрытого плотными тенями из-за света справа над зеркалом, абсурдно близкого и аккуратного, размываются, точно на радужку упали капли дождя. Точно сквозь толщу воды доносятся обрывки тихих фраз; Лайт продолжает что-то говорить, но разобрать не получается. Не хочется, нет сил. Рюдзаки болезненно прищуривается. На него смотрят чутко. До абсурда участливо. Как тогда, в кафе. По скуле скользит нечто тёплое, гладит сразу поджавшееся нижнее веко, следы бессонницы на нём. Кожу будто стесали наждаком, а теперь заботливо прикасаются к нежной плёночке дермы. Печёт, покалывает. Непривычно. На диафрагму давят паника и перевозбуждение, заставляют остолбенеть и хотеть прокашляться от неумного позыва отшатнуться, встряхнуться, прижаться ближе или просто вцепиться в запястья, застонать гортанно, всё сразу. Далеко в подсознании Рюдзаки смутно догадывается о начинающейся сенсорной перегрузке, накатывающей всё сильнее, но по какой-то причине не позволяющей в себе захлëбываться, как происходило чаще всего. Его держат на плаву. Тёплые, мягкие руки. Открытый, прямой взгляд, уже больше ощущаемый, нежели видимый. Как ни странно — поглаживания большим пальцем, прежде вызвавшие бы только моментальный срыв. И тупое осознание, едва пульсирующее где-то в затылке пунцовыми вспышками. Он нужен. Всё ещё нужен. На него по-прежнему надеются, по-прежнему готовы делиться версиями, обсуждать дело, работать сообща. Поддерживать. Готовы напомнить, что ещё ничего не кончено и нельзя сдаваться на полпути. Нет такого права. И пусть в том могут искать выгоду, пусть это противоречие из уст Киры никак не подвязать к логике, внутри всё воспряло, точно феникс из пепла, затрепетало до колик. Чувствуя только гулкое биение сердца, Рюдзаки чуть вытягивает вперёд шею, слабо берётся за вздрогнувшую от неожиданности руку в районе локтя. Горячо, влажно из-за стёкших струек воды и пара вокруг. Уже знакомый ненавязчивый парфюм на миг становится слишком терпким, бьёт по и без того походящему на липкое тесто разуму, а затем смягчается — чувствительность возвращается на прежний уровень. Не верящий в происходящее, Кира с широко распахнутыми глазами заторможенно отводит голову чуть назад, ладони слегка отрываются от впалых щёк. Тёплое, прерывистое дыхание обдаёт едва различимым ментолом, щекочет уголок приоткрывшихся в неверии губ и подбородок, немного — шею. Рюдзаки утыкается холодным кончиком носа ему в щёку, отчего Киру сотрясает дрожь. Запах сливочной клубники смешивается с карамельным, мягкость прикосновения и кожи напротив соблазняют на совсем не обдуманный поступок. Распрямляясь, чтобы шагнуть ещё ближе, Рюдзаки кладёт вторую руку чуть ниже яремной впадины для равновесия, подушечки касаются разгорячённой, слегка сырой кожи ключиц. Слыша собственный пульс под чужой ладонью и в ушах, Кира панически ищет в сокрытых волосами глазах ответ, причину. Но когда тот слегка отстраняется, позволяя этому произойти, в них теплится столько благодарности, потрясения и чего-то до боли трогательного, что остальное становится неважно. Когда тот снова подаётся вперёд — тем более. За считанные сантиметры до неминуемого Рюдзаки, точно придя в себя, замирает. Едва приоткрытые губы, задрожав, плотно смыкаются от царапнувшего холодом страха, рубашку чуть комкают, будто в судороге. Что на него нашло? Зачем он только что хотел... Пристыженно вжимая голову в плечи, Рюдзаки, потупив поражённый собственной ошибкой взгляд, начинает отстраняться. Кира растерянно мечется по лицу напротив глазами. И действует прежде, чем думает. Губы сталкиваются резко, но безболезненно и надолго. Поцелуй сухой в том числе из-за потрескавшейся от обезвоживания кожицы, но заставляет зажмурившегося Киру внутренне содрогнуться от удовольствия. Ладони вновь мягко ложатся на лицо остолбеневшего Рюдзаки, затем приподнимают его голову повыше для удобства и заверения: «Всё в порядке». Вместо ожидаемого отталкивания или того же бездействия, левое запястье вскоре оплетают пальцы, щёку обдаёт рваный выдох, и Кира может поклясться, что даже сквозь веки видит, как округлившиеся глаза расслабленно закрываются. Рюдзаки не отвечает на поцелуй, но и не отстраняется. Льнёт чуть ближе, словно пытаясь боднуть головой. Подстёгнутый обоюдным желанием, Кира не глядя стаскивает с его волос полотенце, то падает на пол. Он мягко обхватывает губами верхнюю губу и, вновь поглаживая скулу большим пальцем, второй рукой приобнимает шагнувшего вперёд Рюдзаки через оставшееся полотенце за талию. Одежда намокает от прижимающегося к нему абсолютно голого тела, внезапный жар обнажённой везде кожи вызывает головокружение и тягу в паху. Ладонь Рюдзаки переползает с груди на шею, держит крепко, не совсем обнимая, а будто неловко прикрывая ладонью несуществующую рану, указательный палец слегка скребёт встающие дыбом от мурашек короткие волосы. Жмурясь от небывалых эмоций, Кира впивается в махру ногтями — он чувствует себя натягиваемой на арбалет тетивой, готовой либо выстрелить, либо лопнуть, но никак не спускаемой с крючка. Дышать сложно. Запах сладости, ментола и духоты заставляют голову кружиться. Хочется многого, всего и сразу, побольше и сейчас. Это не похоть, не триумф от овладения слегка вздёрнувшим подбородок навстречу человеком. Его распирает неописуемое облегчение, радость, нежность и уверенность в правильности происходящего. Никакого анализа или скрытого смысла — только поступок, и отнюдь не спонтанный. Он бы и дальше томил в себе переполняющую, прежде недоступную и непонятную тягу к единственному впервые достойному его человеку, если бы тот сам не дал понять, что чувствует это тоже. Невольно, не в лучшем для себя состоянии, не взвешивая все «за» и «против». А потому признавшись в таком наиболее искренне. Отстранившись с тихим, характерным звуком, Кира неспешно приоткрывает глаза, сразу встречаясь с чужими, такими же дезориентированными. Как и он, Рюдзаки старается выровнять дыхание, каким они опаляют приоткрытые рты друг друга. Кончики носов, недавно утыкавшиеся в чужую щёку, едва соприкасаются, Кира чувствует лёгкую прохладу от контакта. Всё ещё шумно дыша и удерживая немного вспыхнувшее от шквала ощущений и чувств лицо, он увеличивает дистанцию между ними, чтобы без капли сомнений заглянуть в оба нездорово расширенных зрачка, блестящих, будто оживших, с его отражением. Он не откажется от содеянного, даже не рассмотрит такой вариант. «Это не ошибка. И ты это знаешь». — Пойдём, — не отводя взгляда, Кира кивает, а затем наконец осторожно убирает мешающие, подсохшие пряди подальше от покрасневших ввиду недосыпа и сухости глаз. До сих пор в объятиях Рюдзаки покрепче вдавливает пальцы в его загривок, будто бы смущённо опуская голову. — Тебе нужно одеться и отдохнуть. Голос не дрогает, не срывается. Никакой тревоги или страха найти не удастся, стеснения и подавно. Густым сиропом по венам растекается лишь покойное умиротворение, точно от вставленной в паз той самой, всё это время отсутствующей детали, отчего механизм наконец запустился и заработал без скрипа. Заработал так, как предполагалось, но принцип функционала стал ясен только сейчас. Всё так... естественно, что для застенчивости просто нет причин. С нечитаемым, но не разочарованным выражением, Рюдзаки всё же согласно отступает назад, и рука Киры мягко соскальзывает с его талии. Пока по кафелю дошлёпывают до стопки с чистой одеждой, тот смотрит вниз на собственную, слегка отсыревшую и в некоторых участках потемневшую от близкого контакта. «Блеск...» — он фыркает брезгливо больше из привычки, чем от настоящей озабоченности таким пустяком, как лёгкий озноб при выходе из ванной. Уже без подбадриваний Рюдзаки сам покидает комнату вместе с вывалившимися в спальню клубами пара, а запоздало заметивший то Кира, подобрав маленькое полотенце, спешно идёт следом. Он застывает, когда уже на пороге замечает рядом с брошенным на крышку унитаза большим полотенцем нетронутые джинсы, и с целью убедиться хмуро выглядывает в сторону кровати. Действительно, в одном только нижнем белье и кофте Рюдзаки без малейшей грации забирается под пышное одеяло, устраиваясь поудобнее спиной к нему. «Что ж, тоже неплохо», — примиряется с увиденным Кира, после чего развешивает полотенца на перекладины, выключает свет в ванной и направляется к ближайшей к себе тумбочке. Он наклоняется за новой бутылкой воды, какую сразу открывает и протягивает Рюдзаки. — Эй. — Оглянувшемуся через плечо Рюдзаки недвусмысленно кивают на предлагаемое. — Мы ещё не закончили. Чем больше выпьешь, тем лучше. Недовольно скосив взгляд на простыни, что выглядит забавно с учётом лишь торчащих из-под одеяла носа и блестящей от оставшейся влаги макушки, Рюдзаки, поразмыслив, в конце концов нехотя забирает ту и привстаëт на локте, чтобы попить. По всей видимости, простая минеральная вода без пяти кубиков сахара или кофеина для него по вкусу сравнима с бензином. Иного объяснения тихо прыснувший от состроенной им страдальческой мины Кира найти не может. Под гулкие звуки глотания он спокойно обходит кровать и садится вполоборота на край другой половины. Рюдзаки медленно опускает наконец-то сразу пустую бутылку с теперь уже недоверчивым прищуром. — Мне нужно, чтобы ты не умер от усталости и обезвоживания, — просто пожимает плечами Кира и опирается на отставленную вбок руку. — Поэтому я проконтролирую, чтобы ты уснул, а не снова блуждал по зданию, хочешь ты того или нет. Он обводит сохраняющие последнюю рыжину заката стены и потолок глазами и задумчиво продолжает: — Конечно, здесь нет той длинной подушки, да и одеяло, очевидно, не утяжелённое, — внимание устремляется на щипком приподнимаемое второй рукой одеяло, — но, думаю, ты... Договорить не удаётся, так как, будто нарочно подгадав момент, за запястье хватают и дёргают на себя. — Чёрт! — Унизительное падение лицом в кровать выбивает из Киры весь воздух. Он раздражённо спешит привстать на локте. — Что ты творишь? Без малейшей вины Рюдзаки поближе подтягивает его руку к себе, будто жадный ребёнок, у которого грозятся отобрать дорогую ему вещь. Так и застыв в нелепой позе с вытянутой конечностью, Кира оторопело моргает, не зная, как реагировать. Закрадываются подозрения, будто способное на вызов галлюцинаций обезвоживание на самом деле не у скрутившегося в позу эмбриона визави, а у него лично. «С тобой, что ли, лечь?» — читается в одном только хмуром взгляде, который непоколебимо удерживают. Вывод очевиден. — Ладно... — тихо протягивает Кира, устраиваясь, как полагается, на подушке с подложенной под голову не взятой в плен рукой. Вторую отпускать, очевидно, вообще не собираются. Рюдзаки мельком убеждается, что тот точно лежит, а значит, не сможет резко вскочить, и снова таращится на вопросительно приподнявшего бровь юношу. Расценив это как полную вовлечённость в происходящее, затем смотрит на удерживаемое им же запястье. Он на пробу перебирает по нему пальцами, точно отстукивает нежную мелодию. Подушечки уже вновь прохладные — Лайт на мгновения инстинктивно поджимается из-за щекотки и мурашек, но вскоре привыкает. Пусть исследует столько, сколько потребуется; навряд ли шанс распробовать телесный контакт с подобным отшельническим образом жизни предоставлялся второму ранее. «Иронично, но и мне тоже», — к собственному удивлению осознаёт Лайт, перелистывая в памяти, когда добровольно хлопал кого-либо по плечу, пожимал руку или заключал в объятия. Последние эпизоды отсылают в далёкое детство. Кадры лёгкие, полупрозрачные, будто акварелью писанные, слишком выветрились, чтобы вызывать отклик в груди. Рукопожатие с Рюдзаки после игр в теннис больше отдавало вынужденной вежливостью, уважению к обставившему тебя сопернику, а с его стороны — к слишком переоценившему собственные силы проигравшему. Сегодня, сейчас всё ощущается иначе. Ощущается в принципе. Постоянно гложущая паранойя с её мельтешащими мыслями, планами, оценочными суждениями и предвзятость до сих пор не заглушают этот гул внутри. Рациональность точно погребена в песок под шипящей пеной прибоя, чьи волны лижут берег постоянно, никак не позволяя той выкопаться. Прикрывая глаза, Лайт блаженно вдыхает поглубже. Ему свежо. От прохлады в номере. От двух пальцев, что с ощутимым нажимом скользят вверх по ладони, надавливают по центру, вынуждая ту непроизвольно расслабиться, как в ходе массажа. От непонятного вакуума в голове, в какой хоть ненадолго стало тихо. Концепт свободы всегда казался ему лишь синонимом безответственности и невежества, когда человек живёт одним днём, не планируя даже его. Пустая трата времени. Однако в эти минуты, когда спину немного греет заходящее солнце, тёплым светом выделяющее весь верхний край пышного одеяла, под каким сокрыто скрученное тело, и немного затрагивая просохшие чёрные волосы, Лайт не может найти причин думать. Только наблюдать и сжать пальцы в ответ, когда с ними некрепко, но с чётким заявлением переплетаются болезненно бледные. Пусть так — уходить пока что никто не собирается в любом случае. Рюдзаки поднимает чуть затуманенные, но вновь обретшие осознанность глаза на неотрывно следящего за ним Лайта. Тот не моргает. Выдерживает, словно чувствует: это — некое испытание, какое необходимо пройти, доказав, что достоин. Себе в том числе. Ему нечего стыдиться, не о чем жалеть и незачем бояться. Поражения, уж тем более трусость и бег на попятную — удел кого-то другого, поэтому даже если на пути возникнут преграды, если их будут чинить собственноручно и захотят притвориться, будто ничего не произошло, отрицать случившееся или замять, он не смирится так просто. Лайт знает, что видел и чувствовал. И раз уж так получилось, списывать всё на случайность попросту глупо. Лайт далеко не сразу осознаёт, что осоловелые глаза напротив начинают постепенно слипаться, и тому не пытаются препятствовать или открыть снова. Рюдзаки словно бы демонстративно моргает всё медленнее, поднимает веки всё меньше с каждым разом, чтобы показать: «Я не чувствую от тебя угрозы, мне спокойно с тобой». Неверяще он приоткрывает губы, когда тот испускает тихий вздох, его спрятанное в тени другой фигуры лицо разглаживается, а ладонь расслабленно обмякает, всё ещё вяло цепляясь за чужую. Не прошло и двух минут, как Рюдзаки погрузился в глубокий сон. Способность сыскать покой вопреки или, вернее, благодаря присутствию в непосредственной, опасной для жизни близости рядом с тем, в чьих преступлениях убеждён, сбивает Лайта с толку. И льстит. Невероятно льстит. Будто подтопленное, ещё горячее и мягкое масло наслаивают ножом на душу. Ни одно существо не станет спать вблизи кого-то, в чьих намерениях не уверены полностью, тем самым представ перед ними совершенно беззащитными. И Рюдзаки хотел, чтобы он это заметил и осознал. Поэтому так долго убеждался, что другой смотрит. Что не пропустит настолько щедрый жест благодарности и доверия, а также не уйдёт сразу после — для того ухватился за руку. Комнату окончательно затапливает синий полумрак, достаточно плотный, чтобы вызвать внезапную сонливость, но в то же время мягкий и бархатистый. Залегшая между двумя людьми тень на кровати и в складках стала насыщенно-чёрной, съедающей прижатую к подушке половину изнурённого, торчащего из-под одеяла лица. Лайт нетерпеливо поёрзывает на боку. Он то хочет убрать руку из-под головы и запихнуть под подушку для удобства, то разжать пальцы, чтобы дотянуться до серебрящихся кончиков густых пушистых волос, но тут же досадливо поджимает губы. Лучше не шевелиться, ведь неизвестно, насколько у Рюдзаки поверхностный сон. В данный момент нужно любыми способами обеспечить качественный отдых, не урывочный, а полноценный. Слишком разморëнный вереницей событий Лайт с тихим кряхтением едва привстаёт, вытягивая шею, чтобы взглянуть поверх ровно вздымающегося одеяла на электронные часы на тумбочке, которые, как не сразу вспомнилось, стоят на второй, позади него. Сквозь прищур удаётся рассмотреть зелёные 23:52. «Чёрт... — с подавленным стоном он, зажмурившись, бýхает голову обратно на сгиб локтя. — Отец наверняка десятки раз звонил с требованием поехать домой, — Лайт скашивает взгляд на карман брюк, из которого ни разу не доносилась мелодия телефона, так как тот по старой памяти о правиле «Выключайте мобильные устройства по приходе в номер» выключил при заходе в штаб. — Я ведь даже не сказал, в какие апартаменты иду. И как мне теперь уйти?» Смирившись с грозящим теперь очередным выговором, он со вздохом глядит из-под ресниц на по-прежнему держащего его за руку Рюдзаки. Попался в настолько примитивную ловушку, до последнего не догадавшись. Разумеется, как же иначе могло быть с L? «Гад хитрый. — Лайт вздыхает, закатывая глаза, и всё-таки старается наименее шумно подложить руку теперь уже под подушку. — Хорошо ещё, что завтра воскресенье и нет лекций. Иначе пришлось бы думать, где достать сменную одежду, подобающую для выхода в люди, не говоря уже о гигиене и средствах ухода, так как, чтобы выспаться, ночевать пришлось бы в штабе. Побуду здесь ещё немного, чтобы быть уверенным, что он не проснётся, и доеду до дома на ночном поезде, оттуда — пешком». В комфортной полутьме зрение вскоре начинает терять фокус, приятно меркнет, даря чувство покоя. На тело мягко наваливается тяжесть и ломота от усталости. Невесть когда смежив веки, Лайт безотчётно поглаживает чужой большой палец своим, туда-сюда, точно метроном для собственного заземления. Рюдзаки неосознанно слегка усиливает хватку, вероятно, от щекотки или дискомфорта, и движение послушно прекращают. Напоминание о необходимости подниматься, ведь до станции ещё требуется дойти, тускло вспыхивает где-то в подсознании один раз, два, и безвозвратно затухает, погребëнное под нежданным сном.