Княже

Ветер, брат ты мой, ветер, за что осерчал? Хороню в себе боль и венчаю печаль. Бурунами морскими пробежать нелегко – Вспоминай мое имя, прикасайся рукой.

Мельница "Лента в волосах"

Дилюку всё это не нравилось. Маарит — тихая красавица, с умными глазами, с мозолями от меча на ладонях и от иглы — на подушечках пальцев. Аату. Дилюку не нравился. Слишком много людей для одной избы. Слишком непонятно. Лед в синем глазу — нечто вообще необъяснимое. Ведун не был особенно дружелюбен и ласков и прежде, но Дилюку казалось, что он постепенно успокаивается, смягчается, смиряется с присутствием Дилюка. А потом — буря, настоящий, разрушающий всё шторм. И на тихом прежде озере, и в глазах, и в душах — обеих. Слишком сложно. Слишком много всего. Слишком мало времени, чтобы понять и подумать. — Княжич, — ровно, с пробирающим до костей холодом, пускающим по хребту — от затылка до поясницы — волну ледяных мурашек. — Какая встреча, — Дилюк обернулся и гладел во все глаза — никогда прежде он и помыслить не мог, что и правда бывают улыбки, о которые можно порезаться. Коснись уголка губ — и кровь потечёт по пальцам к запястью, рисуя одной ей ведомые узоры. — Не ожидал встретить тебя вновь, — и Аату стоял за правым плечом, спокойный, верный, неожиданно мрачный. Маарит тоже молчала. Лишь смотрела своими умными, глубокими глазами, да слушала. — Мне помог один вольный ветер, — Дилюк тоже говорил ровно. Он должен. Раз ведун его прогнал, а теперь цедил слова так, будто готов перегрызть Дилюку его белую глотку — хорошо. Он будет вести себя так же. И неважно, чего ему это будет стоить. — Вольный ветер? — Кэйа сощурился, скрестил руки на груди и приподнял голову. В нём теперь видна была стать, власть, сила. Дилюк даже удивился, но как-то тускло, устало. — Пообрываю ему крылья, если на глаза покажется. Такая помощь… — он усмехнулся и недоговорил, лишь сверкнул глазами и ушёл. Маарит вернулась к шитью. Аату посмотрел Дилюку в глаза. Вопросительно приподнял брови. Дилюк ответил тем же. В серых глазах мелькнуло какое-то странное веселье и Аату ушёл за Кэйей. Крапивная рубаха. Дилюк — дурак. Ведун ведь всё ему рассказал о ней. Зачем, для чего. Всё понятно. Всё проще, чем Дилюк ожидал. Но почему все так реагировали, когда узнавали, что Кэйа помогает Дилюку с этим обрядом? Что это значит? И главное — почему все молчат?

***

— Приехал твой княжич, — мягко, тепло хохотнул Аату. — Как почуял. Кэйа замер. Медленно, как волк, готовящийся к броску, он обернулся. Сощурился. Ухмыльнулся — кривой оскал. — А тебе всё весело? — низко прошептал он. — Веселее, чем тебе кажется. Он только урвал себе кусочек. Крохотный, незначительный для Кэйи, короткий. Драгоценный. Чтобы по утру увидеть того, кому всё это принадлежит. Того, кто от всего этого отказывается. Кэйа поджал губы — верный признак того, что он удерживает в себе слова, готовые вот-вот сорваться с языка и ужалить в самое мягкое, резануть по самому сокровенному. Кэйа пожевал губами. А потом закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Когда он распахнул веки взгляд его уже был спокоен и непроницаем. Знакомая до боли стена. — Я хочу уйти к Дайну, — ровно сказал он, глядя в окно. — Бежишь, — так же ровно понял Аату. — От кого мне бежать? — высокомерно и холодно. Теперь настала пора Аату прикрывать глаза, глубоко вдыхать и медленно выдыхать. — От пламени. Кэйа едва заметно вздрогнул. Взглянул Аату в глаза. — Колдунам пламя — самый страшный кошмар, — мягко обронил Аату, склонив голову на бок. — Гореть больно. — И пахнет скверно. Кэйа коротко, мрачно хохотнул. Сверкнул глазами как-то странно, непонятно, сложно. Ухмыльнулся и кивнул. — Ты за старшего. Меня ждите на закате на восьмой день. — К концу первого дня русальей недели? Кэйа кивнул, глядя в окно. Нахмурился едва заметно, недовольно. Аату каждое изменение на его лице ловил взглядом с жаждой умирающего в пустыне. Понять пытался, что же на уме и на сердце у этого упрямого гордеца. — Ночью перед Купалой мавки в моё озеро хлынут. Уведи всех к Лизе — запряги телегу и кони сами донесут. Не медли. Две ночи и два дня — столько они здесь пробудут. Останетесь — ляжете на дно белыми, начисто обглоданными костями. — И ты, что же, не защитишь нас, коли не сбежим? — хмыкнул Аату и скрестил руки на груди. — Даже княжича своего? Кэйа непонятно совсем сверкнул глазами и растянул губы в насмешливом, волчьем, оскале: — Рискнёшь узнать? Аату оскалился в ответ, ладонь сама легла на эфес меча и в глазах и сердце загорелось привычное мрачное пламя: — Как убивать мавок? — низко спросил он и Кэйа, оттаяв, закатил глаза и легко ударил Аату по руке, готовой в одно мгновение обнажить меч. — Не надо. Они жадные дурочки. Поплещутся у моих берегов и уйдут обратно по своим речкам. Вернётесь после Купалы. Если не успеете — Кэйа легко сунул в руку Аату кинжал и тот лишь поразился: где прятал? — бей. Серебро. Аату повертел кинжал тонкой работы в пальцах, лезвие красиво ловило свет, солнце бликовало, переливалось на острых гранях. — А что будет до Купалы? — Дела. Аату недовольно фыркнул, но Кэйа не обратил на это ровным счётом никакого внимания. Лишь принялся перебирать что-то в серебряной шкатулке, позвякивая. А потом резко захлопнул крышку, мазнул подушечкой пальца по замку и Аату заметил каплю крови на потемневшем серебре, через мгновение исчезнувшую. Кэйа, плотно сжав что-то в кулаке, спрятал вещицу под одеждой. Осмотрелся. Пожевал губу, будто бы сомневаясь. А потом встряхнул головой, обернулся волком и вылетел в окно. Аату глядел ему в след с крыльца. А потом присел на ступеньку и нагретое дерево приятно-шершаво чуть щекотало пальцы. Дилюк зло сверкал на Аату глазами, стоя прислонившись к стене избы. Маарит — пример невозмутимой вежливости — шила. — Куда он? — не выдержал Дилюку и вопрос у него получился грубый, сухой, злой. Аату шевелил пальцами едва-едва, будто перекатывая слова Дилюка меж них, как тяжёлые, острые камушки. — Тебе бы выучиться говорить по-нашему, — невпопад ответил он, запрокинув чуть голову назад, подставляясь солнцу и теплу. — В лесах, конечно, много ваших живёт, бежавших от нового бога. Но мы-то по-вашему не разумеем почти. Дилюк нахмурился: — Ты понимаешь. Аату приоткрыл один глаз, глядя на Дилюка хитро и весело, и тихо спросил: — И много тебе радости от разговоров со мной? Дилюк улыбнулся. Так, как положено улыбаться князьям. Так улыбался отец, дядька, молочный брат отца и воевода. Так улыбались другие князья и княжичи. Холодно, растягивая уголки губ и щуря глаза, но одними лишь губами — ни капли тепла и веселья во взгляде. — Кэйа ушёл в горы, — игла на мгновение замерла в руках Маарит, но заминка эта была едва заметная и в лице она не поменялась, продолжая своё дело. — Вернётся через восемь дней. Как раз в первый день вашей русальей недели, — он стрельнул глазами в Дилюка, а Маарит отложила пяльцы, после следующих слов: — Сказал нам вечером перед Купалой убираться в дом лесной ведьмы, чтобы мавки не обглодали — по его словам они в это озеро хлынут. Возвращаться сказал на третий день. Купала. Дилюк задрал голову в небо и нахмурился. Разве уже время для Купалы? Для русальей недели? Казалось, только они справили Новый Год, отметили День Рождения самого Дилюка и он ночью выехал из родного княжества. Где русалья неделя — там Духов день, и изгнание русалки и — самое главное — Купалья ночь. Венки, костры, девичий смех, гадания на суженого. Отец никогда не отпускал Дилюка отмечать вместе с простыми людьми — боялся, что он, сгубив столько ведунов и волхвов, разозлил духов и богов, вера в которых впиталась в него и самые его кости с молоком матери, и навлёк беду и гнев их на своего сына. Боялся, что утопнет Дилюк и станет фараоном в лучшем случае, а в худшем — мавкой и не будет ему ни Смерти ни покоя. Так что Дилюк жадно ловил взглядом огоньки далёких костров, высовываясь из окон княжьего терема, да вслушивался в ночь, надеясь уловить звонкий смех и услыхать песни хоть краем уха. Но костры были для Дилюка далёкими огоньками, песен и смеха слышно, конечно, не было, да и изгнания русалки он ни разу не видел. А венки плести он не умел, да и учить его было некому. — А если остаться? — тихо спросил Дилюк. Аату посмотрел на него как на идиота, прикрыл глаза, лёг на крыльцо, растёкшись по тёплому дереву и, вздохнув, просто сказал: — Сожрут. Маарит тихонько фыркнула себе под нос. — Сырым или сначала потушат? — устало уточнил Дилюк и, не ожидая ответа, задумался о том, где ему спать. Сказал ли Кэйа Аату что-то о том, куда его, Дилюка класть спать? Отдал какие-то распоряжения? Аату коротко хохотнул, жмурясь на солнце, а Маарит отвлеклась от шитья и внимательно на них посмотрела. — Я не мавка, — легко и весело пожал плечами Аату. — Мне откуда знать? Я мавок вообще не видел. — А с чего взял, что сожрут? — Кэйа сказал, что сожрут — значит сожрут. Дилюк на это ничего не ответил. Задрал тоже голову к небу, подставляя лицо под жаркие лучи и понадеялся, что спать на улице его не оставят. Не хотелось дальше говорить с каким-то подозрительно весёлым и разговорчивым Аату. Молчаливый и мрачный он был как-то привычнее. — Если нас теперь трое, — тихо начала Маарит и взглянула на Дилюка и Аату: — то готовить будем по очереди на троих теперь? — Хочешь улизнуть от сегодняшней готовки? — довольно хохотнул Аату и Маарит улыбнулась уголками губ. — Очень. И посмотрела на Дилюка. Дилюк, вообще, готовить уметь был не должен. Но его любимая служанка — когда-то пленница — Аделинда, готовить любила, а маленький Дилюк мельтешил за ней хвостиком по всему терему, глядел, запоминал, засыпал вопросами и бесконечно выпрашивал попробовать помочь. — А может просто ягод пожуём? — неуверенно, со смешливой мольбой предложил он и Маарит расхохоталась. Громко, задорно, заливисто. Совсем не тем девичьим смехом, к которому привык Дилюк. Аату этот смех подхватил, резко сел, хлопая себя по коленям, и, смеясь, кивнул: — Тоже ненавижу кашеварить. Только есть одно правило: ягоды, что в отдельном сарайчике стоят — неприкосновенны. Ясно? Дилюк с Маарит понятливо закивали, как малые дети, а потом, переглянувшись, под смеющимся взглядом Аату, крадучись, будто выслеживая пугливую косулю, пошли к кладовой. Либо день был какой-то необычный, либо Кэйа чары какие наложил, а, может, просто хорошее настроение Аату и его шуточки подняли настроение Маарит и Дилюку, который был зол, как сто собак, и обижен, но всё равно принялся дурачиться, решив что надо веселиться и хохотать пока есть такая возможность. Хотя бы на зло ведуну, судьбе и тому, с кем Дилюк связан. Тот человек — Дилюк в этом был уверен — живёт счастливо, не зная бед и печалей. А, может, у него просто слишком расшалились нервы. Дилюк резко распахнул двери, пропуская тихо смеющуюся Маарит, сверкающую глазами, и тут же подпрыгнул, тихо пискнув, когда Аату неожиданно ткнул его пальцами в бока. Ягод у Кэйи было так много, что у всех разбегались глаза. Но Дилюк не позарился ни на морошку, ни на смородину и чернику. Он до отвала объелся земляникой, тающей на губах, и жимолостью, весело брызжущей соком под зубами. Аату горстями закидывал в рот малину, а Маарит по одной, аккуратно, но с явным удовольствием и аппетитом, ела чернику. До следующего полудня Дилюк ходил с фиолетовыми губами и языком, не переставая облизываться. Жизнь без Кэйи текла удивительно гладко — Аату каждое утро вставал на рассвете, зачем-то бегал вокруг избы, потом завтракал, а после — застревал на тренировочной полянке до обеда, упражняясь с мечом и копьём. В первые пару дней, как и в прошлые дни жизни с ведуном, Дилюк ничего не делал — смотрел в небо, на облака, наблюдал за волнами и горами, вслушивался в звуки вокруг. Неугомонность Аату и просыпавшаяся внутри Дилюка едкая зависть, когда он смотрел на крепкое тело — литые мышцы и ни доли жира, — подтолкнула его сначала заговорить с Аату, а после и присоединиться к нему в тренировках. Аату вновь сделался немногословен. Он поджимал губы, хмурился, вглядывался вдаль, а вечерами сбрасывал с себя одежду, уплывал куда-то нагишом и после над озёрной гладью тихо лилась пронзительно-тоскливая мелодия пилли. Аату не посвящал в свою тоску никого. Ни любимая бабушка, ни безучастные и далёкие небеса, ни даже боги не слышали, чтобы с его губ срывались горькие слова о страшной такой любви, что жила внутри. Аату посвящал ей лишь мелодии и теперь, в доме Кэйи, полном людей, но без него пустом, потребность в музыке в нём ширилась и росла, требуя своего. В тот день он хохотал от нервной обиды. Он дурачился, чтобы отвлечься, но делать такие глупости и дальше считал непозволительным. Княжич бы понравился ему. Они, может, подружились бы. Если бы этот человек не был тем, кого Кэйа с ужасом ждал долгие годы. У Маарит в душе не было печалей. Родители были бы ради, если бы ведун взял её в жёны, а сама Маарит явно видела, что если он и выберет её, то лишь на зло кому-то и, съедаемый виной, будет мужем ласковым и заботливым, готовым что угодно положить к её ногам. Она чувствовала странное напряжение между Аату и Дилюком, но предпочитала не обращать на него внимания, не вмешиваться и лишь наблюдать. Аату и Дилюк казались ей людьми приятными и потому она вышила им обоим платки. Тот самый платок месяцем и звёздами для Аату и ярким солнцем — для Дилюка. Кэйе вышивать платок она не стала. Ему не нужен никакой платок. Все трое отсчитывали дни.

* * *

Кэйа предпочёл забыть обо всех заботах и о том, что, подобно оголодавшим волкам, глодало изнутри. Отбросить подальше, загнать в самый дальний и тёмный уголок души и разума и забыть. В детстве, когда было плохо и страшно, Кэйа прятался в мягких объятиях матери, вдыхал полной грудью её тёплый запах и закрывал глаза, убаюканный лаской и тихими словами. Матери нет. Нет даже крепких, иногда пугающих объятий отца и его неловких поглаживаний по спине и волосам. Кэйа даже не глядел себе под лапы — лишь привычно перебирал ими, а они сами несли его к последнему осколку дома, что у него остался. Был, если честно, ещё один осколок. С острыми гранями, готовыми вот-вот рассечь плоть до кости, отливающий багрянцем заката, покрытый сетью трещин, готовый в пальцах вот-вот рассыпаться на сотни тысяч отдельных частей. Этот осколок неизбежно ранит. И Кэйа сбежал. В последнее на всём белом свете место, где ему было тепло. Изба Дайна и Хальфдана стояла на берегу огромного, чистого и ледяного горного озера и была скрыта искусным мороком — не зная пути не найти. Кэйа, конечно, не предупредил их о своём визите и искренне надеялся, что сильно не помешает. А даже если помешает, то… Это же Дайн. Кэйа на пару мгновений замер на крыльце, полной грудью вдыхая ледяную горную свежесть, а потом зашёл в избу. Обернулся в человека, укутался в шкуру и, погружённый в свои мысли, совершенно не прислушиваясь, поднялся на второй этаж. А там же сразу натыкнулся взглядом на огромные-огромные, чуть напуганные глаза Хальфдана. Он держал Дайна на руках, прижимая его к стене, прижимаясь к нему крепко-крепко, и его бёдра замерли на полпути. Сам он стоял, открыв рот, глядя на Кэйю и в его глазах рождалось яркое смущение, мешающееся со смятением и полной растерянностью. Кэйа молча закатил глаза, мыслями постепенно возвращаясь к настоящему. Дайнслейф еле-еле разлепил глаза и медленно, очень медленно перевёл свой взгляд от распахнутых губ Хальфдана в ту же сторону, в которую сам Хальфдан напуганно глядел. Он очень-очень тяжело вздохнул, встречаясь взглядом с Кэйей. — Надеюсь я сильно сбил вам настрой и вы сейчас уделите мне, как своему любимому почти названному сыну, время. Дайн ещё раз очень тяжело вздохнул, задумчиво прокручивая в голове слова Кэйи и его тон. Задумчивые, усталые и привычная насмешка в них всё такая же наигранная. — С чего ты взял, что ты наш любимый названный сын? — прохрипел Дайнслейф, бесстыже обвивая ногами талию Хальфдана и прижимая его, начавшего отстраняться, к себе максимально близко, чтобы касаться каждым кусочком кожи. — У вас есть ещё названные дети? Хальфдан стыдливо утыкнулся лбом в плечо Дайна и его ладони медленно поскользили с ягодиц вниз, готовые отпустить и опустить на пол, чтобы отстраниться. Дайну было насрать. Кэйа уже не маленький, о сексе точно знал и от прямого доказательства того, что у Дайна с Хальфданом секс тоже есть, Кэйа не умрёт. А сам Дайн мог и умереть. От злости в основном. — Проваливай, — недовольный хрип. Дайн закатил глаза и вернул одну из рук Хальфдана обратно себе на ягодицу. — Мы заняты. — Вернусь часа через три, — задумчиво кивнул Кэйа, а потом лукаво сверкнул глазами и отпустил короткий смешок: — Вам же хватит? — Пять. — А я-то думал, что с возрастом появляются проблемы с выносливостью и мужской силой, — вздохнул Кэйа и теперь усталое веселье на дне его глаз было настоящее. Дайнслейф в ответ лишь сморщился, зарылся пальцами в волосы Хальфдана и устало обронил: — Не у всех. — Я заметил. Выходя, Кэйа подмигнул Дайну. И тот кинул в него сапог и вновь очень-очень тяжело вздохнул. Его сестра умудрилась родить совершенно невозможного и абсолютно невыносимого человека. — Кэйа очень грустный, — тихо обронил Хальфдан, глядя в сторону лестницы. — Если ты считаешь меня настолько бессердечным, то я хочу расторгнуть брак. Хальфдан тихо и коротко хохотнул, клюнул поцелуем Дайна в висок и удобнее подхватил под бёдра. — То, как ты понимаешь его с одного взгляда — просто чудо, хотя он — искуснейший из лжецов. — Не напоминай мне о моей сгоревшей сестре когда мы занимаемся сексом, — мрачно и устало просит Дайн, прикрывая глаза. Хальфдан на мгновение теряется, понимает свою глупость и закусывает губы, ловя на них готовое вот-вот сорваться «Прости». Дайн и Кэйа похожи — безупречная маска без единой трещинки. Хочешь понять, что у него на душе — гадай и моли богов об ответе. Но Хальфдан Дайнслейфа уже давно выучил наизусть и знал, что это гадкое «Прости» Дайну настроение испортило бы ещё больше. — Я люблю тебя, — прошептал в губы и поцеловал, чтобы в слишком умной голове Дайнслейфа не появилось ни крохи сомнений. Чтобы каждое движение губ — печать, доказательство их любви. — Люблю. Слышишь? — Слышу, — выдох, подтверждение, прощение. Годы, потраченные на завоевание доверия и мятежного сердца подарили им годы счастья. Кэйа знал это. Дайн и Хальфдан когда-то были примером для него, прекрасной картинкой жизни полной любви и счастья, к которой он стремился сам. Когда-то. Выйдя из избы Кэйа на ходу обернулся в волка и потрусил туда, где вода с бурным плеском и грохотом срывалась со скалы. Легко на ледяную скалу и прикрыл глаза, растворяясь в шуме водопада, позволив себе утонуть в самом себе, а тяжёлым каплям воды — оседать на шерсти, пропитывая мех. Кэйа вернулся к реальности когда почувствовал, что под бок к нему легло что-то большое и тёплое. Он вдохнул чуть глубже и улыбнулся, что на волчьей морде было не слишком заметно. Дайн — чистокровный ульфхеднар. Сам Кэйа в облике волка гораздо крупнее обычного зверя, а Дайн — белоснежный, с мощными лапами и огромными клыками — был даже больше белого медведя и щеголял роскошным, длинным хвостом. Этим же хвостом он накрыл Кэйю и тот вздохнул, поближе прижимаясь к горячему и пушистому боку. Мать Кэйи была дочерью отца самого Дайнслейфа. Дайн мог бы бросить его. Мог бы не рыть носом землю после Крещения, пытаясь отыскать пропавшего племянника. Но он нашёл. Кэйе иногда казалось, что на самом деле Дайнслейф даже не представлял, насколько он дорог. Дайну иногда казалось, что на самом деле Кэйа даже не представлял, насколько он дорог. Они были похоже гораздо сильнее, чем оба считали. Зато это ясно видел Хальфдан. Он еле добрался до разлёгшихся на белом снегу волков, хотя после Дайнслейфа в снегу осталась глубокая колея, по которой он и шёл. Хальфдан волком не был. Но Хальфдан любил Кэйю, каким бы несносным мальчишкой он не был. Укрыть двух волков огромным (для Дайна сшитым) лоскутным одеялом — глупость. Нагло залезть между ними, вместо снега падая на мех и что-то недовольно бубнить себе под нос — волки точно слышат — совершенно неуклюжая забота боевого мага. Они лежали пока Хальфдан, крепко сжимающий зубы, не начал мелко дрожать. Тогда Дайн встал, Хальфдан скатился в белый снег, а Кэйа весело фыркнул, глядя на то, как Хальфдан недовольным ужом извивался в снегу. Дайн слегка присел, на полусогнутых лапах и Хальфдан просто вцепился пальцами в его густую шерсть. Так, повиснувшего на волчьем пузе, Дайн донёс своего благоверного до избы. Кэйа фыркал, пряча смех, подхватил зубами одеяло и, путаясь в нём лапами, потащил в дом. Там, когда Дайн и Кэйа уже одетые, как приличные люди, сидели на лавках, Кэйа ничего не рассказывал. Дайн ничего не спрашивал. Хальфдан ёрзал на месте, бросал на них короткие взгляды, но тоже молчал. Каждый был занят своим делом: Кэйа отвечал за мрачность в коллективе, Дайн — за стабильность, а Хальфдан упорно вчитывался в книгу с заклинаниями. От книги пользы было мало — она по целебной магии, а суть Хальфдана — битвы. К полуночи Дайнслейф взял в руки меч, а Хальфдан, бросив книгу, сел на лавке позади него и буквально прилип к крепкой, горячей спине, обвивая руками талию. Кэйа, на правах ребёнка забравшийся на печь, укутался в одеяло с головой. Лежал, не отрывая взгляда. Внимательно следил своим единственным глазом — в их избе он не прятался за мороком — за движениями Дайнслейфа. Верх и вниз, тряпкой по сверкающему лезвию. Хальфдан, прикрыв глаза, задремал, уложив голову Дайну на плечо. У Кэйи перед глазами поплыло. И вот он уже видел вместо Дайна с Хальфданом себя и Дилюка. Видел так, как в детстве. Вот Кэйа сидел, ухаживал за своей саблей, а Дилюк прижимался бы к спине, посапывал в ухо и его буйные, алые кудри не стянуты были в хвост и свободно рассыпались бы по плечам, мешаясь с синевой волос Кэйи. И в избе было бы натоплено, и пирог сидел бы в печи — вот-вот можно было бы есть, а на печи, пригревшись спала кошка. Кэйа любил котов. Он сморгнул. Картинка вновь поплыла и рассеялась, уступив место настоящему. Хальфдан уткнулся лбом Дайну в шею, шептал что-то ласковое и мягкое и Дайн улыбался — лишь уголки губ приподнял, но это так много, что у Кэйи сжалось сердце. У Кэйи такого не будет. Он закрыл глаза и накрыл нос хвостом. Тускло удивился тому, что сам не уследил, как обернулся волком. С того дня как его оттащили от костра, закутали в волчью шкуру и, попросив прощения, отпустили на все четыре стороны, оборачиваться волком когда особенно страшно и грустно вошло в привычку так крепко, что Кэйа сам порой этого не замечал. В следующие несколько дней Кэйа не проронил ни слова. Он ничего не рассказывал, а Дайнслейф ничего не спрашивал. Хальфдан тоже к Кэйе не лез. И, спустя целых пять дней молчания Кэйи, утром, Дайнслейф неожиданно сказал, легко пнув Кэйю, лежащего под столом, в пушистый бок: — Ты олух. Кэйа в ответ фыркнул. Взмахнул хвостом. Дайн всегда умел подгадать момент. Хальфдан давно перестал удивляться: Дайнслейф был крепко связан с природой и, со временем, земля, на которой они жили, признавала его своим защитником и господином. Деревья и травы шептали ему услышанные секреты, речушки весело пели о делах, творящихся на земле, а скалы наблюдали и стерегли границы. Дайн был истинным волком. Горы признали его своим. Лес, в котором жила Лиза, озеро с островками и даже часть степи принадлежали Кэйе. Они, пусть и со скрипом, приняли полукровку как защитника и господина. Но они охотно делились сплетнями с Дайнслейфом, признав в нём самого старшего. Даже вопреки приказам и требованиями Кэйи. Дайн, конечно, знал и о «Смотринах», и о том, что Кэйа оставил Аату, Дилюка и Маарит одних и даже о том, чем обернулись неуклюжие попытки Чжунли помочь. — Скажи всё прямо и дело с концом. Хальфдан поджал губы. Дайн своим советом просто припечатал, хотя сам на мягких лапах ходил вокруг Хальфдана лет пятнадцать (а Хальфдан вокруг Дайна — и того дольше). — Напомни, ты сколько вокруг своего мужа кружил? Кэйа говорил устало, сел на лавку напротив, кутаясь в свою шкуру. — У нас была другая ситуация. Кэйа опять фыркнул и закатил глаза. Хальфдану захотелось заставить его высморкаться, чтоб перестал гонять сопли туда-сюда, но насмешливое фыркание давно стало частью Кэйи такой же, как клыки и закатывание глаз. Кэйа задумчиво пожевал губу. Молчал. И Дайн снова не спрашивал. Хальфдану захотелось кричать от напряжения. Спустя пару минут тишины Кэйа тихо и неуверенно прошептал: — Я просто не знаю как такое сказать. — Как есть. И Кэйа зашипел, раздражённо передёрнул плечами, вскочил с лавки и принялся ходить по избе кругами. — Ты вообще не помогаешь! — Я волк, а не купидон. — Что такое купидон? Хальфдан вздохнул и лёг на лавке, укладывая голову Дайну на колени. Либо эти двое сейчас разругаются в пух и прах, либо просто будут перекидываться ядовитыми репликами пока небо не упадёт. Хальфдан наблюдал оба варианта долгие годы, но так и не смог решить, какой из них хуже. — Греческий божок любви. Стреляет своими стрелами в сердца людей и те влюбляются. Кэйа морщится так, будто Дайн ему дал говна на лопате понюхать. — Этот твой купидон мне уже накупидонил по самое не балуйся и я тут с этим купидоньим чудом разобраться пытаюсь. — Чисто технически тебе накупидонили либо Лада, либо Морана, либо Мокошь. Хотя, скорее, Морана. — На кой ляд пряхе судеб лично в мою жизнь вмешиваться? Дайнслейф оторвался от портков, которые всё это время терпеливо зашивал. Вздохнул. Прикрыл глаза. — Твоя мать была могучей ведьмой и дочерью ульфхеднара, служившего Тиру. А отец — сын сварожьего волхва, служивший его роду. Им наверняка интересно поглядеть как тебя, с такими-то корнями и предками, мотает по миру. — Надеюсь это увлекательное зрелище, — ядовито процедил Кэйа и зло уставился в небо, будто бы одним взглядом пытаясь послать куда подальше всех богов вместе взятых. — Скорее тоскливое до зубовного скрежета. Кэйа с рыком усмехнулся. Дайн откинул свои порты на печь, а племянника — в окно. Хальфдан решил, что это радикальный, но действенный метод вправления мозгов. Он сел на лавке и сунул в рот лист щавеля, готовясь наблюдать. В следующее мгновение, с оглушительным рыком, в окно просовывается волчья голова. Кэйа скалил пасть, щёлкал клыками в опасной близости к голове Дайна, а потом, всё-таки успев цепануть дядю за голову, вытащил его на улицу и отбросил подальше. Дайн покатился по снегу, врезался спиной в камень и тоже обернулся в волка. Хальфдан сел на стол, пододвигает щавель к себе поближе и потянулся за квасом. Кэйа и Дайн покатились по земле, оставляя за собой алый след — кровь хлестала во все стороны. Они редко дрались. Но если такой момент наступал, то кровь лилась рекой. Это значило, что терпение обоих подошло к концу. Что один из них (а чаще — оба) больше не мог слушать второго и решил выбить дурные и глупые мысли из чужой головы. Но обычно они начинали с мечей и только потом переходили на драку в волчьих обличиях. Сейчас Дайн бросался Кэйей как листиком. Тот чёрным, злющим комком летал из одного угла снежного поля в другой, а Дайн белым вихрем носился следом и продолжал бессовестно навешивать ему оплеух мощными лапами. Кэйа рычал, брыкался, пытался отбиваться, но Дайну было насрать. Когда Кэйа выдохся Дайн зубами подхватил его за шкирку и бросил в озеро. Затем он обратился человеком и сел на пирсе, свесив ноги в воду. На этот же пирс мокрой собакой вылез Кэйа. Он встряхнулся, окатив Дайна брызгами с ног до головы и, не переставая рычать, босыми ногами пошлёпал по снегу в избу. Он прошёл мимо Хальфдана, глянув на него так мрачно, что душа ушла в пятки и залез на печь. Вошедший следом Дайн бросил волчью шкуру Кэйи на лавку, взял Хальфдана под руку и увёл наверх. — Это был интересный способ показать ему, что он олух, — тихо сказал Хальфдан. — Он боится. — Кэйа? Не думал, что он ещё умеет бояться. Дайн грустно усмехнулся и устало ответил, утягивая Хальфдана в постель, крепко обнимая: — Боится своему княжичу рассказать суть крапивной рубахи. Хочет и боится. И боится, что княжич этот сбежит, как только рубаху получит. Он боится отказа, презрения и обвинений. И боится взаимности. Он хочет быть счастливым без той, старой детской любви. И потому устроил себе эти смешные смотрины. — Дайн вздохнул: — Знаешь кого он выбрал? Аату — его лучший друг здесь. С ним Кэйа будет в безопасности даже в пылу сражения. И Маарит, которая может дать ему спокойный, уютный и тёплый дом, — Дайн ткнулся носом в плечо Хальфдана, прикрыл глаза и голос его был такой бесконечно-усталый, будто вся тяжесть небес лежит на его плечах: — Он стал слишком труслив для этой любви. Он стал слишком слаб для чувства к княжичу-искорке. Хальфдан завозился. Сел, оставляя Дайна лежать на постели, уткнувшегося носом в чужой пупок. — Не понимаю. — И хорошо.

* * *

Дайн был прав. Кэйа и сам понимал это. Чувствовал. То, что свербело под рёбрами было не просто волнением. То, от чего грудина чесалась изнутри было не просто предвкушением. То, от чего дрожали пальцы и холодело всё тело было не просто страхом того, что тайна раскроется. Это был ужас. Чистый, незамутнённый ничем, сумасшедший ужас. Кэйа бесконечно прокручивал у себя в голове детские воспоминания — яркие, искрящие, солнечные, теплые. Кэйа вспоминал те её мгновения, что он провёл в родном доме. Те кусочки жизни, когда он был счастлив. Когда счастье сгорело на костре, а его жизни перестала угрожать опасность Кэйа принялся ждать. Когда Дилюк приехал ожидание Кэйи закончилось. С того самого дня начался ужас. Кэйа пытался привыкнуть. Пытался отдалиться, пытался сблизиться. Пытался смириться. Пытался простить и отпустить. Пытался жить настоящим. И не мог. Он хотел быть с Дилюком. До дрожи хотел. Кэйа хотел бы бороться за него. Кэйа мог бы сжечь все церкви в княжестве Рангвиндров, мог бы изменить ландшафт и подвести реки вплотную к стенам города, чтобы люди процветали. Кэйа мог бы доказать, что он — партия для княжича лучшая из возможных. Он бы разгромил во имя Дилюка даже войско самого Владимира и всех его сыновей. Тот Кэйа, который игрался с княжеским сыном и хвостиком бегал за могучим воеводой. Кэйа, который одиноко живёт на острове посреди озера, не был готов. Он помнил пламя. Он боялся. Он свалился с печи, медленно побрёл по снегу плюхнулся в ледяное озеро. Доплыл до дна, садится. Признался сам себе. «Я трус. Я слабак». Дилюк Рангвиндр — яркая искорка выскочившая из-под молота самого Сварога. За такое надо бороться. Сам Дилюк — пламя. Не только волосы и глаза, но и норов, поступки: всё в нем почти что кричало «Глядите! Смотрите все и взгляда не отводите! Я — пламя! Я — искра, которая станет началом великого пожара и все недруги и вся скверна сгинут в моём могучем пламени! Я — княжич под фамилией Рангвиндр!». Не только старая клятва и связь душ были причиной безбрачия Дилюка. Люди чувствовали в нём и его отце — да вообще во всех Рангвиндрах — что-то необъяснимое. Что-то страшное, сильное, затягивающее, подчиняющее, готовое вспыхнуть и сжечь дотла. Они видели это в глазах, веками отливающих алым. Они видели это в буйных кудрях волос неизменно цвета крови. В развороте крепких плеч, в силе белых рук, в тоне голосов и гордости взглядов. Это в них с рождения. Это пламя. Так же, как в Дайне кровь волков, так же, как в жилах Хафльдана бурлит магия, так же, как в самом Кэйе мешается всё это в страшных пропорциях. Но магия и волчья сила внутри — не так страшно. Это понятно, это известно и всем знакомо. Но Рангвиндры — иное. Так говорил ещё отец, когда трепал Кэйю по волосам, с ласковой улыбкой рассказывая, почему у князя волосы красные-красные, как рассвет. Отец говорил, что молва лжива и волосы князя алые не от того, что он убил своего брата. Отец говорил, что это — благословенье рода, о котором сами князья давно позабыли. И Кэйа чувствовал это. Все, в ком была сила чувствовали это и потому шли на службу к алым князьям, веками храня им верность. Но за любое сокровище надо бороться. А Дилюк — редчайшая драгоценность даже среди сокровищ. За такое надо бороться особо отчаянно. Но Кэйа, чувствуя, что воздуха в груди осталось совсем чуть-чуть, каждым кусочком кожи ощущая ласковые касания ледяной воды, откинулся на спину и честно признался себе. Он устал. Рассказать Дилюку — начать борьбу за него. Рассказать — значит принять на себя его злость и разочарование, выслушать обвинения и вспомнить былое. Кэйа не хотел бороться. Ему осточертели битвы, хотя он их толком не знал. Ему набили оскомину боевые заклятия, которые в его голову заботливо вбил Хальфдан. Воздух кончался. Кэйа оттолкнулся от дна руками и ногами и плыть наверх было легко и приятно. Вынырнув, вдохнуть полной грудью мороз гор тоже легко. Дайн не умел говорить и раздавать советы. Но он умел заставить сделать то, что должно: подумать и принять решение. В Дилюке пламя. Манящее, чарующее, подталкивающее подойти и узнать, протянуть руки и проверить: обожжёт ли? Кэйа вечно будет верен. Но бороться за него? Нет. Кэйа выбрал покой. Ведь Аату был прав: пламя для колдуна — худший кошмар.