Княже

А дождь на окнах рисует

Напоминая о твоих поцелуях

Все дело в том, что дождь ничем не рискует

А я боюсь, что потерял тебя

Антон Токарев «Седьмой лепесток»

Она смеялась. Звонко, заливисто и Дилюк, который был не совсем собой, который был будто бы старше, крепче, сжимал её смуглую ладошку в своей белоснежной — привычный контраст — и бежал следом. И что-то внутри него кипело, шипело и довольно урчало от осознания того, что в этом смехе — абсолютное счастье. И из его груди — почему-то слишком маленькой и хрупкой — тоже рвался громкий хохот, довольный до невозможного. Шишки впивались в босые ступни и Дилюк морщился от боли, но она бежала вперёд, заливаясь смехом, радостно сияя глазами — Дилюк был в этом уверен, хоть и не видел их, — а шишки весело и легко хрустели под её ступнями. Они пронеслись мимо небольшой, но очень уютной избушки и её родители что-то прокричали, но как бы Дилюк не вслушивался, вместо имени он слышал лишь неразборчивое бульканье. Она расхохоталась громче прежнего, что-то ответила матушке и лишь прибавила ходу. Её отец покачал головой и Дилюку это движение показалось слишком знакомым. Копыта коня взрыли землю, он заржал, его глаза полыхнули, будто бы колдовские, и её отец пронёсся мимо них верхом, спеша на капище. Спустя несколько минут — Дилюк уже загнанно дышал, а она что-то весело рассказывала — они остановились. Как раз у капища. Дилюку здесь нравилось. Спрятанное в лесу, капище занимало много места. Его территория была огорожена частоколом и по каждому столбику от низа к вершине тянулись вырезанные искусной рукой языки пламени. Смотришь на них вблизи и видишь лишь резьбу, но стоит отойти чуть назад и поражённый вздох вырывается из самого нутра — восхищение мастерами — потому что все узоры на столбах складываются в картины. И на всех них — Сварог. Она пошутила, сама над своей шуткой рассмеялась, а Дилюк во все глаза продолжал разглядывать капище. В сердце отчего-то защемило. Тяжёлые деревянные ворота всегда были открыты настежь. Не было храма, не было тесного пространства, где душно и запах людского пота мешается с вонью чего-то такого знакомого и такого противного. Лишь огромный, в три сажени высотой, так же искусно вырезанный из дерева кумир Сварога. Он стоял, выпрямившись во весь рост. В правой руке его был молот, а в левой ладони, поднятой к груди, вилось пламя. Дилюк замер. Ему всегда казалось, что глаза Сварога глядят прямо в него. Она заметила его внимание, его смятение и перестала смеяться. Лишь смотрела на него, сжимая в своей ладошке его. А потом шевельнулась — непривычно плавно, медленно — и ласково заправила выбившуюся прядь волос за ухо, тихо шепча: — Сварожья искорка. Дилюк вздрогнул. В груди вновь защемило ужасно, заболело, затянуло, но он не понимал, с чего вдруг. За спиной Сварога был деревянный навес. И по крыше навеса, и по столбикам, которые его подпирали, змеились узоры пламени. Но не было деревянного пола под ним — лишь вытоптанная земля и плоские большие камни, на которые клали подношения. По обе стороны от статуи, заключенные в квадратные каменные кострища, жарко горели большие костры, которые поддерживали жрецы, не позволяя им потухать даже в пургу и ливни. По левую и праву руку от кумира стояли святилища, в которых жрецы молились Сварогу и помогали молиться тем, кто приходил не только почтить их господина, но и просить о милости и помощи. Её отец был главным здесь. Он берёг капище, сам мёл дворы от пыли и чистил от снега. Сам помогал просить у бога, сам помогал почтить его, сам убирал уже сгнившие подношения с алтарей. Он же возглавлял все обряды, толковал знаки и пророчества. Дилюка вдруг обуяла такая горячая и страшная радость, что он отмер и кинулся вперед, чтоб забежать на землю капища, подкинуть дров в костры, взвивающиеся к небесам и поклониться в ноги Сварогу. Он, кажется, скучал по этому. Она побежала за ним следом, ничего не спрашивая, ничего не говоря, но, когда до ворот остался лишь шаг Дилюк замер. Казалось, что переступи он порог и что-то очень сильно изменится, круто развернётся и жизнь потечёт совершенно иначе. Сварог смотрел на него. Сюда приходили поклониться ему даже из соседних княжеств. Его грозный кумир стоял во дворе княжеского терема, встречая гостей. Его князь-отец и сам Дилюк почитали даже больше, чем матушку-Макошь и Перуна. Дилюк вдруг вспомнил, что где-то рядом есть капище Велеса. Небольшое, но ухоженное и горожанами любимое. Дилюк сделал шаг назад. Затем ещё, и ещё, и побежал поклониться Велесу, а перед глазами почему-то стоял большой чёрный волк с необыкновенными глазами. И вдруг его шаг стал шире, ноги удлинились, а пальцы сжимали смуглую ладонь в своей крепче. Но когда до капища осталось чуть больше пяти саженей она вдруг замерла, словно вкопанная. Дилюк оглянулся и едва не закричал от ужаса: у неё не было лица. Черты расплывались, искажались, будто скрытые густым туманом. Дилюк всмотрелся, но чем внимательнее он глядел на её лицо, тем сильнее оно уродовалось этим странным туманом. Она шагнула назад. Качнула головой. Что-то мелодично звякнуло. Она что-то сказала — Дилюк был в этом уверен, — но голоса не было. Она протянула к нему руки, но длинные, тонкие пальцы почему-то были покрыты шрамами, а задравшиеся рукава рубахи показали страшные ожоги. А потом время будто бы обернулось вспять: кожа медленно слезала со шрамов и ожогов, красная кровь реками полилась на снег. Дилюк схватил её за руки, задыхаясь от ужаса, но раны начали закрываться сами собою, так же медленно, как и открылись. И когда они исчезли осталась лишь гладкая смуглая кожа без единого следа. Она снова захохотала, переплела их пальцы и понеслась куда-то. К реке. Она любила плавать. Воспоминания и тревожные мысли о том, что только что было, покидали его голову медленно, незаметно, ускользая, словно вода меж пальцев. Он всматривался в её лицо, но черты расплывались, искажались, будто бы кто-то прятал её от него. Она на ходу сбросила рубаху и штаны, влетев в воду, поднимая тучу брызг. Дилюк забежал следом, громко хохоча, но вдруг он поскользнулся и упал прямо в её руки, заливаясь краской. Он поднял взгляд, всё ещё поддерживаемый ею за плечо и бок. Синий глаз лукаво и задорно сверкнул, а потом она толкнула Дилюка, и он завалился назад, уходя под воду.

* * *

Он резко раскрыл глаза. Нахмурился. Странный сон. В нём вдруг всё пошло наперекосяк. Не так, как было в самом деле.

* * *

Дилюк жевал травинку. Она горчила, а он продолжал прикусывать её зубами, гоняя из одного уголка рта в другой. Аату упражнялся с мечом. Маарит шила. Дилюк сидел на крыльце, опираясь руками позади себя, почти лёжа, и глядел в небо. Чистое, ясное, голубое, с мягкими, пушистыми облаками, неспешно плывшими по своим делам. Он думал. Вспоминал свою первую любовь. Горечь травинки была почти незаметна. Дилюк думал о ней и его с головой накрывало горячее разочарование. Он не помнил ни лица, ни имени. Лишь чёрные волосы и широкие плечи её отца — сварожьего волхва, служившего их роду. Огненно-рыжие волосы его матери. Он помнил капище, большую и светлую избу, запах хлеба и жёсткую шерсть ручных волков — верных спутников и защитников его матери. Он пытался представить её. Каким был нос? Прямой? С горбинкой? Тонкий или широкий? Вздёрнутый кончик? А глаза? Губы? Брови? Какая она была? И что с ней стало? Почему она вдруг исчезла? Отец ведь прятал детей волхвов, позволял им вырасти, подбирал семьи и помогал деньгами. Дилюк глядел в небо. Синее-синее. Перед глазами плыло, голова болела, в висках пульсировало. Чем больше он думал о ней, тем яснее понимал, что ничего не помнил. Ни её имени, ни имён родителей. Он не помнил кличек волков, не помнил, где именно стояла изба, не помнил её внешности и привычек. Он не вспоминал её много лет. Так много, что образ стёрся из памяти. Как он мог полюбить девочку? Дилюк всю свою жизнь был уверен, что его совершенно не интересуют красны-девицы. Что красота их плавных изгибов и длинных кос не чарует его, а сияющие глаза и мягкие касания не появлялись в его редких и горьких мечтах. А потом мысли плавно скользнули от любви прошлого к тому, что грядёт. Какой будет его жена? Белокурой красавицей, как матушка? Или черноокой и чернобровой, со сталью в глазах, как княжна Ярослава? Она будет нежна или решительна? Что больше будет ей по душе: прялка или меч? Будут они жить в княжеском тереме как чужие или полюбятся друг другу? «Нет!» — вдруг крикнуло что-то внутри. Громкое, решительное, злое и отчаянное. Он не полюбит. — Собирайтесь, — сухой и резкий голос Аату вырвал Дилюка из мыслей, и он вздрогнул. — Скоро надо будет ехать. Дилюк вздохнул и откинулся на спину. Нагретое дерево крыльца пекло спину. Русалья неделя. Он бывал на её праздниках в далёком детстве и искренне скучал по пламени костров, песням, пирогам и танцам. Он ждал её, отчаянно и горячо жаждал вновь увидеть гуляния и услышать напевы. Он даже твёрдо решил сплести венок и пустить его плыть по реке, закрыв глаза на то, что так обычно делали девицы. Но Лиза была загадочной. Не такой, как Кэйа — он просто казался странным, со своими секретами и целями. Но Лиза будто бы знала. Она не только хранила свои тайны, но будто бы зрила в самую сердцевину, вскрывая крепкие замки, украдкой воруя сокровенные тайны. Это настораживало. Дилюк боялся, что она узнает то, в чём он сам себе не хотел признаваться. Он был в ужасе от одной мысли о том, что она могла его переубедить. Он боялся. Боялся своего предназначения, хотя искренне пытался убедить всех и себя в том, что он готов. Жизнь без любви. Сухой, жёсткий долг. Обязанности, войны, советы, воеводы и прочие князья… Воскресные службы, душные церкви, толстые попы и их постоянные требования. Здесь дышалось привольно. Легко, полной грудью. С озера тянуло прохладой, лес пах густо и вкусно, а солнце пекло. Волосы кудрявились сильнее, кожа, казалось, жадно впитывала тепло, а глазам было приятно глядеть вокруг. Он взял с собой только меч. И сам не понял почему и зачем, хотя носить меч на поясе было привычкой, привитой ему грозным воеводой. Здесь, на земле до самой последней травинки, до самой маленькой капельки, до высокой и яркой синевы небес пропитанной магией, которой боялись священники, он самим нутром понимал: было безопасно. Это было глупо. Это было совсем непонятно. Он ведь видел, какие волны поднял ведун, когда разгневался. Он помнил вой ветра, горящие колдовским огнём глаза и лес, который будто бы расступился, когда Дилюк мчался прочь. Но внутри что-то ворочалось, бурчало, возмущалось и, незаметно для Дилюка, это «Что-то» захватывало внутри него всё больше власти. И это «Что-то» упрямо твердило, стоя на своём: безопасно. Даже в княжеском тереме, под присмотром дружинников, отца и грозного, могучего воеводы он не был в такой безопасности. Глупость. Абсолютная. Дилюк оглянулся. Озеро, густой лес, изба. Горные пики вдали. Там, где не тает снег — он. Это «Что-то» внутри дёрнулось, зарычало и потянулось в ту сторону, а перед глазами, как живой, встал ведун. Кэйа. Дилюк поджал губы и зло, крепко сжал ножны меча, залезая в телегу. Аату прикрикнул, щёлкнул в воздухе хлыстом, кони всхрапнули и побежали. Глухо застучали копыта, заскрипели колёса, радостно вздохнула Маарит. Что ему, княжьему сыну и наследнику, до этого глупого, буйного и непонятного волка. Ему до ведуна дела быть не должно. Соткёт этот Кэйа ему рубаху и всё будет кончено. Маарит тихо ахнула. Восхищённо, удивлённо, почти по-детски. И Дилюк моргнул, выныривая из своих мыслей. Огляделся. И рот приоткрылся от удивления. Ему не казалось. Это была не игра зрения и ума, не хитрость лесных троп, а настоящая, удивительная магия: лес расступался перед ними. Кусты легко отклонялись в стороны, камни с корнями отползали, пропуская телегу и коней, а тяжёлые ветви приподнимались, мягко гладя по макушкам листьями и иглами, но не путаясь в волосах, не цепляясь за одежду. Из-за деревьев и пышных кустов выглядывали любопытные звери. Медведи глядели своими чёрными глазами-бусинками, волки и лисы активно принюхивались и их бархатные носы смешно двигались. Зайцы и мышки прятались в корнях кустов и деревьев, между копыт могучих лосей и красивых оленей, всё равно заметные. Кабаны, ласки и змеи. На ветвях рядами сидели птицы, которых Дилюк бы не перечёл при всём желании. Рыжие всполохи в ветвях — белки — подползали к самым краям веток, всматриваясь, внюхиваясь. И у всех зверей глаза были умные, внимательные, но не добрые. Все взгляды были настороженные, будто бы они оценивали людей, пытались понять, опасны те или нет. Уши дёргались — они внимательно прислушивались ко всему. Но вот вдруг зазвенел девичий смех, донеслась до ушей весёлая, нестройная песня, какие обычно поют, чтобы работалось веселее, и звери, в последний раз дёрнув ушами, исчезли в чаще. Дилюк тяжело сглотнул и обернулся. Большая-большая изба Лизы и поляна, на которой она жила со своими девицами, была уже совсем близко. Когда только успели доехать? Девицы зашептались, захихикали, внимательно глядя на телегу и тех, кто в ней сидел. Дилюк, сам собой, совсем этого не заметив, широко и радостно улыбнулся. Телега остановилась, Аату кивнул Лизе, ловко спрыгнул с козлов и, вместе с Лизой, ушёл куда-то, что-то рассказывая. Дилюк даже не успел удивиться тому, что они, оказывается, знакомы. Девицы окружили телегу, белыми руками с тонкими пальцами коснулись рукавов и ладоней Маарит, что-то радостно щебеча ей, совершенно растерянной. А потом они закружили вокруг неё, стянули с телеги и, заливисто хохоча, утянули за собой. Улыбка расцвела на бледных губах красавицы, глаза загорелись и белые зубы сверкнули, когда она захохотала. — Чего ворон считаешь? — резкий, но не злой, сухо-насмешливый вопрос. — Ярослава! Дилюк и сам был удивлён тем, что так обрадовался ей. Он соскочил с телеги, обнял воеводину дочь, и та что-то забурчала, отталкивая его. — Что ты творишь! Лучше помоги нам! Дилюк закивал, закатывая рукава рубахи. Он вдруг почувствовал себя глупым, радостным мальчишкой, похожего на восторженного щенка, нетерпеливо виляющего хвостом. — Готовимся к русальей неделе. — деловито сказала Ярослава. — Пока госпожа обсуждает дела таскать тяжести будешь ты. Надо подготовиться тщательно — гулять будем всю неделю. Сначала надо принести дрова, заготовленные для костра на Купалу. Они у нас в дальнем сарае, чтобы не спутать. Готовим с зимы, — она широко шагала по полю в сторону леса. — Я покажу куда сложить. Начнём с рябин и акаций, — она закатала рукава, указала на нужные чурбаны и Дилюк набрал их полные руки. — Потом натаскаем клёны, каштаны и яблони. После — берёз, сосен и ясеней. И самое последнее — их больше всего надо — дуб. Понял? — Понял, — кивнул Дилюк. А потом честно признался: — Но я на вид одно дерево от другого не отличу. Ярослава посмотрела на него как на идиота, потом прикрыла глаза и тяжело вздохнула. — Ладно. Всё равно госпожа скорее всего скоро вернётся. Они успели ещё четыре раза сходить за деревом и отнести его из лесного сарая под навес у избы и Дилюк не выдержал, заговорив вновь: — А какая она? — Кто? — Русалья неделя? И Ярослава замерла, глядя совсем растерянно. У неё от удивления даже рот приоткрылся и Дилюк почувствовал себя совсем глупо. Но она вдруг мягко и тепло улыбнулась, покачала головой и лишь тихо обронила: — Узнаешь, — а потом пошла дальше, не оглядываясь. — Такое надо видеть. Уже вечером, после целого дня работы, смысла которой Дилюк так до конца и не понял, когда девицы, вместе с Лизой и Аату сидели за большим общим столом, уплетая ужин, Ярослава заговорила с Дилюком вновь: — Купала очень отличается от того, что в княжествах и деревнях. Здесь магия. Здесь земля волка и изба ведьмы, служившей богине. Здесь иное, — и она улыбнулась уголками губ. — После купальей ночи здесь всё другое кажется жалкой подделкой. — Ярослава взглянула в глаза Дилюка и хмыкнула: — Тебе понравится.

* * *

— То есть ты говоришь, что он просто… — Лиза беспомощно всплеснула руками и брови её изломились, а взгляд стал каким-то отчаянно-горьким: — сбежал? Аату кивнул. Сначала они отошли просто, чтобы он сумел объяснить ей, что они тут забыли. Всё вылилось в длинный разговор и возмущения Лизы. — Провёл ночь с тобой и сбежал! — она зло хлопнула рукой по колену и из-под её пальцев разлетелись пурпурные искры. — Осёл! Трусливая собака! От своей судьбы сам отказывается, так ещё и тебя мучает! Блохастый щенок! Она решительно встала, заложив руки за спину. Оглянулась на Аату и её зелёные глаза опасно сверкнули: — Передай Ярославе, что она за старшую. Хотя нет, — она тряхнула головой и кудри подпрыгнули, ловя солнечные лучи. — Сама скажу. Уеду утром. Аату вскинулся: — Уедешь? — Притащу этого щенка сюда! — грозно громыхнула она. — Пришло время выбирать! Он и так делов наворотил! Я заставлю его одуматься! Ты тоже мой друг, я не позволю этому куску недожаренной собачатины тебя обижать и расстраивать! — Стой, — Аату подскочил, схватил её за запястье и потянул обратно, усаживая на камень. — Не надо. Он выберет. И мы оба знаем, что чтобы он не решил, как бы не поступил, в итоге судьба притянет его. Такую любовь не побороть, даже разорвав связь. Заставишь его выбирать — и он испугается, откажется от княжича. А потом всё равно бросит всё и сбежит за ним следом. Даже просто для того, чтобы смотреть за ним издалека, оберегая. Лиза отбросила руку Аату и снова вскочила на ноги, злая и недовольная: — Трус! Разорвав старую связь, можно создать новую! — она посмотрела на Аату так, что тот устало прикрыл глаза, поняв, что она знает. Она готовилась быть жрицей Лады. Конечно, она заметила. Лиза коснулась щеки Аату ладонью, мягко, тепло и ласково, погладила и зашептала: — Ты подходишь ему гораздо больше. Я видела будущее. Он мягко обхватил её запястье пальцами и отнял мягкую ладонь от своего лица. — Не говори такого, — он хотел звучать ровно, уверенно, но вышел сорванный, усталый шёпот. — Не хочу слышать. Не хочу знать. Не он моя судьба, я знаю. И не я ему. Она сделала шаг вперёд, обняла за плечи и внутри Аату что-то треснуло. Он обнял её за талию, утыкаясь носом в мягкий девичий живот, пряча горькие слёзы в складках пурпурного сарафана. Потому что это было больно. Потому что та ночь с Кэйей оказалась скорее проклятием и злой насмешкой. Потому что его побег был смешным и глупым и ранил нутро жестоко и глубоко. Потому что он бежал от княжича, даже не вспоминая о том, что случилось между ними ночью. И хуже всего было от того, что Аату ясно знал, что если вдруг выдастся ещё такая возможность, он не откажется. Потому что надежду и слепую веру внутри него не смогло бы сгубить ничто. Потому что те смешные и жалкие крохи тепла и любви — осколки мечты, к которой он стремился и которой страшился.

* * *

— Жалкое решение, — ядовито хмыкнул Дайн. Хальфдан хлопнул его ладонью по колену, а Кэйа устало потёр лицо ладонями и зло, отчаянно крикнул: — Что ты предлагаешь? — Расскажи ему правду, олух! — прорычал Дайн. — Чтоб его отец отправил меня на ещё один костёр?! Чтоб разрушить его жизнь?! Чтоб подвергнуть опасности его княжество?! — Чтоб знать, стоило ли убиваться по нему все эти годы! — взревел Дайн. — Чтоб знать, стоила ли твоя жертва того! Чтоб увидеть, что он выберет: власть и княжеский терем или тебя! Чтоб суметь идти дальше без сожалений, если он от тебя откажется! — Я не хочу этого знать! — он закричал совсем отчаянно, болезненно сверкая глазом, стукнув ладонями по столу и подскочив на ноги: — Не хочу! — и небо за окном потемнело, нахмурилось, а тяжёлые тёмные тучи набежали. — Потому что я боюсь того, что будет если он выберет меня! Потому что я боюсь того, что будет со мной если он выберет не меня! Хальфдан высунулся в окно, разогнал тучи и хлопнул ставнями избы, закрывая их. — Трус! — Дайн тоже хлопнул ладонями по столу и вскочил на ноги. Ножки бедного стола натужно и грустно заскрипели и затрещали. — Да! — Ты забыл, чему мы тебя учили! — Я принял решение! Я хочу покоя! Хальфдан вздохнул. Эти двое могли ссориться до скончания дней, если их мнения не сходились, и он предпочитал не вмешиваться. За всю жизнь он влезал в их споры раза три или четыре от силы. Но сейчас он надавил на плечо Дайнслейфа, усаживая обратно на лавку и тот оглянулся, удивлённый и растерянный. — Ты тоже сядь, Кэйа, — мягко и тихо сказал он. — Дайн, — он взял мужа за руку, переплетая пальцы, — это его решение. Ты можешь быть не согласен. Я могу быть не согласен. Ты можешь быть прав. Но это его любовь. Его сердце и душа. Ты ведь совсем недавно так хорошо говорил о решении, которое нужно принять. И он принял его. И сейчас лучшее, что мы можем сделать — смириться и смотреть. — Семечки щёлкать не забудьте, — ядовито протянул Кэйа. Дайнслейф смотрел в глаза Хальфдана. Искал слабину. Возможность вновь начать спор. Он желал Кэйе всего лучшего, но оба они были ужасными гордецами, упрямыми и готовыми стоять до конца. Но не нашёл той самой лазейки и со злости так заскрипел зубами, что у Кэйи с Хальфданом от этого мерзкого звука свело скулы. — Я всё решил, дядя, — тихо сказал Кэйа, твёрдо глядя Дайнслейфу в глаза. Дайн глухо, по-волчьи зарычал и вскочил. Лавка отлетела прочь и стукнулась о стену избы, а Хальфдан не шлёпнулся задом на пол лишь потому, что за секунду до этой вспышки предвидел её — годы жизни душа в душу не прошли мимо. Ещё мгновение — и Дайн волком вылетел на улицу, скрывшись в горах. Кэйа устало закрыл лицо ладонями и плечи его тяжело опустились. Хальфдан закрыл дверь в избу, поставил лавку на место, укрыл плечи Кэйи тяжёлой медвежьей шкурой, сдёрнутой с печи и сел напротив. Он нутром чуял: надо что-то сказать. И он сказал. Ровно, спокойно, серьёзно, с едва заметной улыбкой на губах. — Я не хотел детей. — и Кэйа тихо хмыкнул. Конечно, он понял это по тому, как вёл себя Хальфдан, когда Дайн вернулся домой с ребёнком на руках. — И я никогда не ладил с твоей матерью. — Кэйа вскинулся. Он любил слушать о родителях, но Дайну было больно вспоминать погибшую сестру, а Хальфдан не хотел расстраивать любимого рассказами. — Рыжая бестия возненавидела меня ещё в детстве. Она была ближе с твоим дедом — их отцом, — чем сам Дайн. Он отличный воин, но тишина леса и волчья суть привлекала его больше, чем служение Тиру. А твоя мать была… — он задумался. — Неважно. Она была жадной. Хотела, чтобы всё вертелось вокруг неё. Чтобы отец хвалил только её, чтобы Дайн заботился только о ней, чтобы лучшая везде и всегда была она. Думаю, она изменилась со временем. Твой отец мне нравился. Но твоя мать… — он снова замолчал, а Кэйа смотрел устало, с надеждой и тоской и Хальфдан вздохнул, продолжая: — Я сильно старше. Меня забрали в леса на обучение, когда мне было пять. Я редко появлялся в нашем городе. И Дайн всегда смотрел на меня с сияющими глазами. Она видела это. Когда я впервые отправился в поход, Дайн впервые обернулся. — Как? — удивлённо просипел Кэйа. — Десять лет? — Двенадцать. Я был уверен, что всю жизнь проведу в боях. Потом, если не сгину на поле боя, буду обучать молодых, как наставник. В моих планах не было любви. Тем более — детей. Дайн рос. Мы всё чаще встречались — он пропадал волком в лесах почти всё время, и мы сталкивались. Я тренировался. Он смотрел. Твоя мать носилась по лесу, выискивая его, а я — прятал. Я был рад, когда твоя мать со скандалом сбежала из дома, а потом вышла замуж. Я думал, мы будем жить в покое. А потом он сорвался посреди ночи прочь, лишь прохрипев что-то про сестру. Отправил вороном весть о новом доме. И вернулся с тобой. Мы не разговаривали семь месяцев. Я не хотел детей. Никак. — Я помню, — Кэйа вздохнул и потёр лицо ладонями. — И твои взгляды помню. — Я полюбил тебя. — Кэйа вздохнул. — Твоя мать отгрызла бы мне голову, если б узнала, что я тебя растил вместе с Дайном. Мы были колдунами из одного теста. Боевые маги. Но тебе, полагаю, передалась часть сил отца. И всё это смешалось в тебе — волчья кровь, благословения Тира и Сварога. Ты можешь гораздо больше. Твоя мать верила, что наша сила определяет наше предназначение — битвы. Дайн всегда фыркал, морщился и говорил, что мы сами определяем свою судьбу. Он презирает богов. Ты очень похож на него. Хальфдан вдруг тихо рассмеялся, ероша волосы. — Я совсем позабыл, зачем начал тебе рассказывать всё это. Дайн никогда не добивался моей любви или внимания. Он просто наблюдал. Даже когда я встречался с девушками и юношами, с ведьмами и простыми людьми. Даже когда я едва не женился. Он просто смотрел своими умными спокойными глазами и улыбался. И в какой-то момент я понял, что эта улыбка разбила мне сердце. Мы дружили. Вместе ходили в походы, пировали, сражались. Я был уверен, абсолютно убеждён в том, что маленький волк никогда не проберётся в моё сердце. Я думал, что дружба поможет отпустить ему глупую любовь. Я тогда примерял свадебные одежды. Оставался всего день. А он улыбался мне, поправил меч на поясе и наручи. А потом я два месяца залечивал переломанные отцом той девушки кости, после разрыва договора за день до свадьбы. И именно Дайн — огромный белый волк, сын слуги Тира — прилетевший меня спасать буйным ветром, не позволил ему убить меня за то, как я опозорил его дочь. Ты понимаешь, к чему я клоню? Кэйа вздохнул, взъерошил волосы и качнул головой: — Нет. — У нас было время. Были годы. Но всё неожиданно решилось в один день. У тебя нет пятнадцати лет, Кэйа. У тебя от силы — год. Дайн не пытался не из-за трусости или слабости. Он убедил себя, что ему важнее моё счастье и ради него он готов на всё. Он решил, что не нужен мне. Ты говоришь о покое. Но я не верю, что ты принял это решение только от усталости и жажды покоя. — Хватит! — Кэйа снова хлопнул ладонями по столу. — Ты вдруг решил воспитывать меня? — Разве я переставал? С того дня, как я сделал тебе первое замечание, твоё воспитание стало моим хобби. — Хальфдан хохотнул: — Это занимательно. — Занимательно? — прошипел Кэйа. — Весьма. Ты больше похож на своего дядю, чем на мать. Думаю, в чертогах Одина она будет бить меня до самого Рагнарёка. У неё наверняка будет такое лицо… — он покачал головой и улыбнулся. — Я принял решение! — громыхнул Кэйа и гром за окном вторил его словам. — Я не обязан объяснять вам его! Ты просто путаешь меня, пытаешься переубедить, заставить поступить так, как ждёт Дайн! — Сядь, — приказал Хальфдан и изба затряслась, завыли ветра и Кэйа, хмурясь и рыча от досады и злости, сел. — Советую тебе ещё раз обдумать своё решение. Когда ты не выдержишь и решишь выбрать княжича уже будет поздно. Он будет князем. Будет отцом и мужем. Ты принимаешь поражение, даже не вступив в бой. Это не похоже на мальчишку, которого Дайн нашёл в лесу через два года после того, как твоих родителей сожгли. И ты, и Дайн можете верить в то, что наша кровь и наша сила не определяют наши судьбы. Но они влияют на дух. Ты — волк Тира. Ты убеждаешь себя, что не любишь битв, но эта жажда в твоей крови. Потребность сражаться и побеждать. Нужда. И ты струсил перед важнейшей из битв. Ты — мальчик, который один жил в лесу два года и тяжело ранил Дайна, когда он отыскал тебя. Ты воин по крови, Кэйа. И ты знаешь это. Это знают все твои друзья. Это знает твоя земля и звери, что на ней живут. Советую тебе перегнать мысли из жопы в голову и подумать подольше. И ещё, — Хальфдан сощурился: — обдумай то, что ты сказал своему дяде. — Я не изменю своего решения. — Тогда не смей бежать плакаться Дайну, когда останешься с носом. Хальфдан встал. Накинул на плечи роскошную шубу, натянул сапоги на меху и вышел прочь, громко хлопнув дверью избы. Кэйа приоткрыл ставни, глядя на его ровную спину. Он шёл искать Дайна. А Кэйа лёг на лавку, закрыв глаза. Не стоило надеяться, что Дайн вернётся до ухода Кэйи и им удастся попрощаться. А Хальфдан — верный и любящий — всё время проведёт с ним.

* * *

Дилюк проснулся от того, что самая младшая из девиц Лизы — Добрава — с хохотом напрыгнула на него, безжалостно щекоча. Это было её тринадцатое лето, она впервые встречала Купалью ночь и Русалью неделю как взрослая и она с нетерпением ждала костров и кумления. — Вставай, алый княжич! — она захохотала и вдруг её вес исчез с груди Дилюка, а девчачий смех зазвенел ещё звонче, и он соизволил открыть глаза. Аату, улыбаясь — удивительное дело — посадил Добраву себе на шею, спасая Дилюка, и она обхватила ладонями его голову, заливисто хохоча. Настасья с Новгородской земли что-то крикнула, а потом подлетела к Дилюку, сдёрнула с него тонкую простынь и, схватив за лодыжку, потащила прочь. Она тоже была дочерью воеводы. Отец хотел её в жёны Дилюку, он думал, что поляница, будет Дилюку хорошей женой, но отец Настасьи не дал согласия и скоро разнеслись слухи о её помолвке с другим княжичем, а после — о пропаже невесты. — Вставай, княжич! Скоро пойдём готовить кутью с блинами и завивать берёзку! — она вытащила дёргающегося Дилюка на середину поляны перед избой и отпустила. — Будешь с нами. Дилюк встал, покивал, послушал распоряжения Ярославы и пошёл искать укромный уголок, чтобы вытряхнуть землю и траву из штанов и нижнего белья. Аату куда-то ушёл, а Лиза пропала ещё вчера вечером, оставив за главную Ярославу. Когда Дилюк вернулся к избе, девицы уже закидывали в большой-большой котёл пшеницу, тщательно помешивая. Настасья, ловко орудуя огромной, тяжёлой ложкой, мешая пшеницу, хохотала, пока девицы помладше рассыпали орехи по большим плоским сковородам, разравнивая так, чтоб они лежали в один слой. Ярослава цепко за всем следила, иногда подправляя. После Дилюку в руки сунули в руки садник и он, под всё тем же цепким руководством Ярославы, посадил сковороду с орехами в печь. После этого Дилюк таскал воду, пока девицы, хохоча, промывали мак и изюм, который даже в княжеском тереме видели изредка. Затем первую сковороду орехов из печи они вынули, подсадили вторую, а после Дилюк тягал большие чайники, кипятком из которых заливали мак и изюм. Девицы огромными ножами ловко крошили орехи и Дилюк, решив присесть на минутку, тут же подскочил, когда его подозвала Настасья. Каша получилась рассыпчатой, красивой. Настасья вместе с Ярославой слили воду с мака, разложили его по мискам, всунули в руки Дилюка и ещё нескольких старших девушек ступки и приказали приступать к работе. Мак трещал, скрипел и хрустел под пестиками, но молоть в труху не пришлось — измельчённый мак, орехи и размоченный изюм закинули в котёл, и Настасья снова принялась мешать. Дилюк не заметил, когда, но из печи достали свежий и ароматный хлеб. Ярослава ловко порезала его на ломти и девицы, подходя к ней с небольшими глиняными тарелочками, брали себе по одному-два ломтя. Себе Ярослава взяла три ломтя хлеба, Настасья положила себе на тарелочку два, а Дилюку хлеба не хотелось. Потом девицы, не хохотавшие с того момента, как хлеб достали из печи, выстроились в очередь, и Настасья положила всем кутьи, а Ярослава щедро полила кашу мёдом. Дилюк растерянно следил за всем этим, пока Ярослава не подцепила его под локоть и не подвела к котлу с кутьей, тихо шепча на ухо о том, что он изнеженный идиот, не знающий правил и обычаев. Девиц у Лизы жило много и именно поэтому каждая брала ломоть хлеба на каждого родственника, которого хотела помянуть. Ещё Ярослава сказала, что кутья — поминальная еда и пока её не доедят, никто смеяться и шутить не должен. Жуя кутью, надо думать о тех, кого поминаешь, о лучших днях и воспоминаниях, связанных с этими людьми. Дилюка усадили за стол вместе с девицами и он, потянувшийся было к ложке, замер. Девицы не ели. Они сидели, смотрели в миски и по лицам каждой было видно — вспоминает почившего. Даже Ярослава, Настасья и Маарит. Дилюк тоже уставился в миску с кутьей. Но ему вспоминать было некого. Матери он не знал. В голову вдруг пришла та девочка, что снилась ему сегодня. Но мертва ли она? Её мать была волчицей и ведьмой и, наверняка, она унаследовала её дар. Значит её сожгли. Отец отдал приказ. И её отец — добрый, мягкий и улыбчивый, всегда помогавший — тоже наверняка был сожжён. Или погиб во время разорения капища. Но вот над последней мисочкой каши — дилюковой — перестал виться дымок — она остыла. Ярослава взяла в руки ложку и все девушки, а вместе с ними и Дилюк, последовали её примеру. Они ели кутью молча. Миски тоже мыли в тишине. После окончания завтрака девушки разошлись кто куда, бродя между деревьев, сидя на берегу озера или на ветвях деревьев. Дилюк не пытался с ними заговорить. Даже Ярослава сидела на лавке в тени, глядя перед собой, крепко переплетя пальцы. Настасья залезла почти на самый верх крепкой сосны, скрывшись среди пышных ветвей и колючих игл. И как ветка под ней не переломилась? Дилюк, обходя всех девушек, вышел к озеру. Сбросил сапоги, ступая в воду. — Русалья неделя, княжич, — Дилюк вздрогнул, оборачиваясь, сталкиваясь со взглядом таким же лукаво-насмешливым, как и слова девицы. — Не то озеро, в каком купаться можно. Но, если хочешь, чтоб тебя утопили — лезь в воду. Дилюк во все глаза смотрел в очи грязного тёмно-зелёного цвета, похожие на болото. Она лукаво щурилась и глаза от этого становились узкими, почти незаметными. Девица сидела на камне у воды, уложив голову на согнутые колени и лежащие поверх них тонкие, белые руки. — Кто ты? — выдохнул Дилюк и отшатнулся на пару шагов назад, испугавшись того, что это мавка, вылезшая на берег. — Алёна. Он, глядя на тёмные, медные волосы, глупо улыбнулся: — Алёнушка? Как в сказке? — Алёна, — твёрже, суровее повторила она и теперь прищур казался не лукавым, а опасным. — Алёнушкой свою кобылу звать будешь. — Что ты здесь делаешь? — Сижу. Дилюк фыркнул. Девица закатила глаза. — Гляжу хватит тебе глупости зайти в воду или нет. Дилюк отступил на несколько шагов прочь от воды, и девица отвернулась от него, кажется, потеряв интерес. Дилюк обошёл её по кругу, разглядывая. Задал несколько вопросов, но она молчала, глядя в воду, даже не шевелясь и моргая редко-редко. Дилюк повздыхал и ушёл, но когда он почти скрылся в лесу, она вдруг тихо, задумчиво обронила: — Никогда не было девочки. Дилюк вздрогнул. Сердце почему-то сжалось, затрещало и заскрипело и он сам не заметил, как подбежал к девице и схватил её за плечи, разворачивая к себе, глядя в глаза-болота. — Что? Что ты сказала? Волосы скользнули прочь со щеки и Дилюк заметил шрам на щеке, запрятавшийся среди вмятин от складок сарафана. — А что я сказала? — она моргнула и нахмурилась, а потом скинула руки Дилюка со своих плеч. — Ты сказала, что никогда не было девочки. Что это значит? Она пожала плечами: — Откуда мне знать? Не мешайся. Иди куда шёл. И, глядя в её глаза, Дилюк почему-то и правда отступил. Сначала на шаг, потом на два, набирая скорость, а после развернулся и побежал. Что это значило? Дилюк совершенно не заметил, как после полудня солнце начало медленно катиться вниз, а тени принялись удлиняться. Девицы вдруг ожили, забегали, захлопотали, но смешки всё ещё были редкими, тихими. Дилюк с Настасьей натаскали дров, помогли растопить печь, а после Дилюка погнали прочь, наказывая не путаться под ногами у девиц, пока те пекли блины. Ярослава ловко наливала тесто, Настасья легко и проворно сажала несколько сплавленных боками чугунных сковород в печь. Ещё одна девица с длинными пшеничными косами снимала блины со сковородок и перекидывала на блюда. Другие девицы уносили блюда к длинным столам, ловко заворачивая внутрь начинки — творог, грибы, отваренные и измельчённые яйца с зелёным луком. Девицы работали слаженно, споро, ловко и разговоров постепенно становилось больше, смешки слышались чаще, а веселящиеся девушки, таскавшие блины, получали по загребущим рукам. Вдруг кто-то звонко, заливисто рассмеялся и побежал прочь, перекидывая из рук в руку рвущийся, горячий блин, с которого капало варенье. Она. Дилюк подкрался поближе к Ярославе, используя возможность спросить. Настасья хмыкнула, широко улыбаясь, а Ярослава нахмурилась: — Она что-то сказала тебе? Дилюк замер, глядя в умные, проницательные глаза Ярославы, думая над тем, говорить ли ей правду. — Сказала. — Что сказала? — весело спросила Настасья, вынимая сковороду из печи. Другая девица ловко снимала блины со сковород, а Ярослава наливала тесто. — Она рассказывает истории, — после нескольких минут молчания сказала Ярослава и вздохнула. — Но не просто сказки. Это что-то другое. Она видит. Понимаешь? — Нет. Что она видит? Будущее? — Она видит всё, что делается. Не будущее. Она, — Настасья задумалась: — как книга. Но она рассказывает только те истории, что уже завершились. — Что за истории? Настасья настороженно посмотрела на Ярославу, но та пожала плечами: — Настоящие. Быль. — Как… — Дилюк запнулся, округлив глаза: — Летопись? Ярослава качнула головой, глядя на печную заслонку: — Её интересует то, что делается в мире, но это не те истории, которые она видит. — Она видит то, что останется в веках, станет сказками и былинами. Ярослава кивнула, соглашаясь с Настасьей. — Да. Как-то так. Но «В веках» — это слишком сильно. Тесто закончилось, последние блины отнесли к столам и завернули в них начинки. Девицы перекусили блинами, а потом аккуратно сложили их в корзинки и, тихо что-то напевая хором, пошли. Дилюк растерянно шагал следом, вслушиваясь в песню, но не разбирая слов. Девицы вышли на полянку, расставили корзинки по земле, расселись по траве и принялись есть блины, переговариваясь. Смеха становилось больше, улыбки цвели на юных губах всё пышнее и, вскоре, воздух вновь звенел от девичьего хохота. Они повставали со своих мест, закружились вокруг молодой, гибкой берёзки и… Дилюк моргнул и потёр глаза. Девицы принялись плести косы из ветвей, аккуратно сгибая их, не обламывая сучки, пригибая за косы берёзку к земле, обвязывая косы лентами и закрепляя колышками у земли. Некоторые девицы уходили в лес и возвращались с цветами, которые тоже шли на украшение берёзок. Они хохотали, плели косы из ветвей, украшали их лентами и, когда заплели («Завили» — подсказала Ярослава) четыре берёзки — по одной на каждую сторону света — они вновь расселись по поляне, лакомясь блинами, перешучиваясь и хохоча всё радостнее, всё звонче. Дилюк наконец-то смеялся вместе с ними, улыбаясь так, что к закату заболели щёки. Когда они вернулись к избе Лизы солнце уже почти село, а девицы весело размахивали пустыми корзинками. Дилюк засыпал тяжело, голова пухла от мыслей и вопросов, а взгляд всё искал тёмно-рыжие волосы. «Никогда не было девочки». Какой девочки? Почему не было? И так он уснул. Голова болела. В глазах плыло. На второй день девицы встали на рассвете, но Дилюка никто не будил и не искал, так что он, тихо спрятавшись в тени, наблюдал за ними. Девицы смеялись, болтали, готовили завтрак, но хлеба не пекли. Они не шили, не бегали на речку стирать сарафаны. Бегали по лесочку, играя в догонялки и прятки, слушали и рассказывали истории. Дилюк, получив свою миску каши и подозрительный взгляд Ярославы, прибился к группе девиц, разинув рты слушавших какую-то историю. Он спросил у ближайшей к нему — Мирославы, — коснувшись плеча, через которое была перекинута чёрная коса, со вплетёнными в неё синими лентами, о чём история. Она обернулась, сверкнула тёмными глазами и улыбнулась, весело и заговорщически шепча: — Об алом князе и его верном волке. О воеводе и что-то там ещё, я пропустила, пока Милава мне что-то шептала. Дилюк покивал и принялся есть кашу, вслушиваясь в голос рассказчицы. Она говорила плавно, напевно и Дилюк заслушался, живо представляя себе всё, о чём говорила девица. Про пятерых княжеских сыновей — все с волосами алыми, будто колдовское пламя и с душами гордыми, мятежными, упрямыми. Он будто бы и правда увидел гибель князя и резню в тереме на пиру, устроенную старшим сыном от того, что князь-отец хотел видеть своим наследником не его. Он видел и деревянные гробы, в которые заколотили едва живых княжичей и то, как вывозили их из города на простых телегах, и то, как воеводий сын — верный княжеский волк, о котором был сказ, — только вернувшийся из небольшого похода, с ужасом глядел на поломанный бердыш, лежащий поверх гроба его княжича. Дилюк вдруг нахмурился. Задумчиво пожевал губу. Не так много на их земле было князей с красными волосами, не многие из них сражались чем-то кроме меча — оружия знати. Но его отец не любил мечи. Он мастерски орудовал своим бердышем, почти в косую сажень длиной. Он вытянул шею, чтобы посмотреть поверх девичьих голов и мельком увидел тёмные волосы и глаза, белую кожу и шрам. Она говорила об отце. А верный волк? Воевода? Дилюк было прислушался внимательнее, но, хохоча, прибежала Ветрана, говоря, что пора собираться. И девицы повскакивали со своих мест, забегали, собираясь и, хохоча и напевая, они все вместе понеслись в лес. Дилюка затянули в весёлый хоровод и очнулся он только когда все они оказались у родника, бьющего из-под земли, весёлым ручейком текущего куда-то дальше. Тогда хоровод распался, часть девушек села на траву, переплетать косы, а прочие — заплясали. И все они пели песни, прыгали через родник, мочили в нём ноги, поскидывав лапти. Дилюк глядел на хороводы, на раскрывавшиеся солнцем подолы цветастых сарафанов, когда девицы кружились. На притопывающие по траве босые белые ступни, на звенящие подвески цветастых, самими девушками вышитых, очельях. Тяжёлые, длинные косы подпрыгивали, извивались в воздухе, мелькали и перелетали с плеча за спину. А девушки плясали, мочили ноги в ручье, сидели на бережку, хохотали, пели и Дилюк потерялся, запутался в этом хороводе красок, песен и плясок и в его голове этот день остался воспоминаниями смазанными, спутанными, яркими, кружащимися. Когда полуденный жар прошёл и время подошло к обеду, девицы подхватили лапти в руки, завертелись в ещё более быстром и весёлом хороводе, не переставая петь и двинулись обратно к избе. На обед они приготовили простой, но вкусный суп, а потом, помыв посуду, забегали по двору с лентами и цветами, украшая ими колодцы. Некоторые даже бегали к ручейкам и рекам, повязывая ленты на влажные прибрежные камни. Дилюк отошёл в тень, снова прячась, ища себе отдыха, но долго на месте оставаться он не смог. Ярослава присела на камень, тяжело выдыхая, поправляя сарафан и Дилюк подкрался к ней, спрашивая, что делается. — Будим воду, — просто ответила она, легко улыбаясь и её тут же обратно утянули плясать и петь. Дилюк смотрел на веселящихся девиц из тени ещё долго, очарованный их радостью, танцами, песнями и радостными улыбками. Они праздновали. Веселились ото всей души, показывая всем мирам и всем богами, что они юны, веселы и счастливы. Но чем ближе был вечер, тем сильнее они уставали, садясь на траву, тяжело дыша, не переставая улыбаться и тихо петь. К ужину почти все они не стояли на ногах, ели быстро и жадно, перешучиваясь, хохоча. Девицы расселись перед костром, обнимаясь, уложив головы на плечи подруга подруге. Они глядели в огонь и тихо пели, пока совсем не стемнело и не пришло время возвращаться в избу и ложиться спать. Они шептались, переговариваясь о том, что планировалось на завтра, широко улыбались и глаза их сияли от предвкушения и радости. Но на утро они хмурились, перебирая тонкими пальцами ленты, поглядывая на небо. Было душно. Облака плыли низко, тёмные и тяжёлые, а воздух был влажный и густой, неприятно липнущий к коже и одежде. Девицы украшали лентами и цветами большую избу, сарайчики, беседки и навесы — все постройки, что были во дворе. Они плясали и пели, не забывая настороженно поглядывать на небо и, когда Ярослава стояла посреди двора, недовольно глядя на тучи, громыхнуло. Девицы завизжали, побежали гурьбой в избу, прикрывая головы руками, а Дилюк отступил в беседку. Упругие струи ливня забили по земле и капли падали на землю с такой скоростью и силой, что подскакивали обратно вверх. А потом шум дождя перекрыл звонкий девичий смех и красавицы высыпали из избы, босые, одетые в драные, поношенные сарафаны, которые не было жалко. И вновь сверкнуло, и вновь в небе громыхнуло, а девицы захохотали, запели и заплясали, задорно отстукивая ритм по мокрой земле. И Дилюк глядел, словно заворожённый, позабыв о своей любви к грозе. Эти танцы были иные. Не такие, как те, что он видел прежде. Девицы воздевали руки к небу, ловя капли руками, а Дилюк всё глядел на то, как вода текла по белым ладонями и запястьям, теряясь за рукавами. Он глядел на тяжёлые, мокрые косы, лежащие на плечах, на липнущие к телам сарафаны, на потемневшие ступни, на сверкающие глаза и широкие, белозубые улыбки. Не было разлёта ярких рукавов — они потемнели и обнимали руки. Не было прыгающих кос, не было хороводов и легких переступов белых ступней. Девушки скакали, радуясь грозе, приветствуя гром и молнии, прославляя и восхваляя буйство погоды. И вдруг Дилюк замер, а потом подскочил на ноги, заметив знакомые, пышные рукава тёмно-синей рубахи. Он сделал шаг вперёд, будто бы в тумане, вглядываясь в лица и сарафаны девиц, пытаясь отыскать то самое. Ещё шаг — и яркая, необузданная и жаркая радость обуяла, накрыла с головой. Да. Он узнал. Два шага — быстрые, судорожные. Мелькнула смуглая кожа, длинная синяя коса и Дилюк столкнулся взглядом с ним. Замер. Ведун. Почему-то одноглазый. Он споткнулся, сам не понимая, как и обо что, упал, пальцами сжимая влажную траву и глядел на сверкающие глаза, на длинную косу и по-княжески роскошную рубаху. А потом громыхнул гром, и он вздрогнул, а молния ослепила на мгновение. И когда Дилюк вновь понял, что он видит пляшущих девиц, то зашарил взглядом по толпе и не нашёл. Ни ведуна, ни её. Но вдруг зацепился взглядом за неподвижную фигуру, стоящую чуть в сторону ото всех. — Ты как? — спросила Ярослава, но Дилюк не мог перестать смотреть. Он столкнулся взглядом с внимательными, хитрыми глазами цвета болота. Медные волосы налипли на лицо, рисуя узоры. Дилюку вдруг на мгновение показалось, что бледное лицо пошло трещинами, но он сморгнул и в следующее мгновение почудилось, будто волосы вдруг ожили и поползли белой коже тонкими змейками, а она даже не моргнула. А потом вдруг она протянула руку в сторону, ладонью вверх, улыбнулась, приподняв лишь уголки губ, но у Дилюка по хребту пробежали мурашки. На ладонь, ровно в центр — он почему-то был в этом уверен — что-то упало с неба. Она показала это девице рядом с собой, и они завизжали ещё радостнее, ещё пронзительнее и восторженнее, приветствуя град. Дилюк смотрел на неё, не отрываясь. В голове почему-то всплыли её слова, сказанные недавно. Снова гром и снова молния, а в следующее мгновение Дилюк понял, что больше не видит её. Она слилась с пляшущей толпой, с веселящимися девицами. Аату, облюбовавший ветвь могучего дуба, незаметный в листве, наблюдал. И дальше, будто бы в тумане, весь вечер ему чудились знакомые рукава, знакомая коса и радостные взгляды. Но она — единственная девушка, что затронула его сердце, — неизменно обращалась этим ужасным, своенравным и непонятным ведуном. Он не помнил, как уснул. Он лишь помнил, как проснулся в полдень следующего дня. Сны были спутанными, сложными, от них болела голова и ныло под сердцем. Девицы напевали тихо, спокойно, гремели квашенками, которые грузили в телеги. Дилюк пропустил завтрак, но кто-то оставил ему миску утренней каши. Уже остывшей, но всё равно вкусной. После Ярослава подтащила Дилюка к телеге, в которую всё сгрузили и он, вместе с Настасьей, потянул её к речке. Девицы расселись на её берегу, собираясь небольшими группками, и вновь принялись напевать. Но это были другие песни. Не весёлые и радостные, под которые надо было плясать и кружиться. Не неудержимые и отдающие чем-то древним, потусторонним, прославляющие буйство и силу природы. Это были монотонные, спокойные, весёлые песенки, делающие работу легче и приятнее. Дилюк сидел на камне под деревом и глядел на речку. Она была прохладная, очень быстрая, весело журчащая и совсем мелкая — вода на самом глубоком участке доходила лишь до лодыжек. В тот день не было неудержимых танцев. По возвращении к избе девицы разложили квашенки по местам, а потом все вместе принялись таскать воду из озёр и колодцев, наполняя до краёв множество бочек и корыт. Дилюк не спрашивал зачем. Он просто помогал. В его голове мысли крутились так быстро, что он не успевал осознать и понять и половины. Он думал о словах Алёны, о непонятном, и от того страшном, в своей непредсказуемости ведуне, о том, куда запропастилась Лиза, об отце и княжестве. Когда все бочки и корыта были заполнены до краёв, красный закат разгорался и они ушли в избу. А следующее утро началось с того, что Дилюка окатили водой. Девицы бегали в тонких рубахах, громко, заливисто хохотали под жарким полуденным солнцем. Все они сжимали в руках небольшие кадки, которыми черпали воду, чтоб обливать друг друга. Рубахи липли к телам, косы снова потемнели и потяжелели от влаги, но всё было совершенно не таким, как в грозу. Они не плясали. Просто бегали друг за другом, пятнали, обливали из кадушек водой, хохотали и почти не пели. Воды на земле скопилось так много, что лужи хлюпали под ногами, плевались мутными брызгами, оседавшими пятнами на белых подолах. Но веселье не продлилось долго: одна девушка звонко чихнула и Ярослава погнала всех в избу, переодеваться в сухое. Девушки печально завздыхали, зашептались, но Ярослава прикрикнула, и они подчинились. В тот день других дел и планов у них не было. Они по-прежнему не шили и не делали никаких дел по дому кроме одного — готовки. Девицы разбрелись, разбились на группки, что-то обсуждая и хохоча над этим, но большая часть девиц вновь расселась кругом вокруг Алёны, слушая историю, и Дилюк присоединился к ним, садясь дальше всех. В этот раз она рассказывала о могучем белоснежном волке, об искусном и грозном маге и об их любви. И так, под текучие, тихие слова, под рассказ о любви, что преодолела годы и непонимания, он уснул, сам того не заметив. И в этот раз сны были спокойными. А утро было странным. Он раскрыл глаза на рассвете, будто бы что-то толкнуло его под рёбра. Дилюку всё ещё стелили в беседке, хотя Аату пускали в избу. Маарит легко влилась в компанию местных девиц, веселясь с ними вместе. Но на рассвете Добрава влетела в беседку к сидящему и смотрящему в пустоту Дилюку, дёрнула его за плечо и потащила куда-то, лопоча что-то про русалку и проводы. Девицы выстроились в две шеренги по обеим сторонам от крыльца, напевая что-то глубокими, чуть вибрирующими голосами. И вот на крыльцо вышла девица, вся обряженная в белое, с венком из берёзовых ветвей на голове, с зелёными узорами на лице, со звенящими браслетами на запястьях. Ленты с венка струились на плечи, красиво переплетаясь с длинными волосами, ложащимися кудрями до колен. Девушки запели громче, Настасья ловко и легко посадила девушку себе на плечо и пение прервалось, девицы захохотали и Дилюк разглядел узоры-чешуйки на ногах красавицы. Ярослава, увидев растерянное лицо Дилюка, крепко сжала его локоть пальцами, останавливая и зашептала на ухо: — Это «Изгнание русалки». Её обрядили русалкой. Обычно несут по всему селу, но у нас-то одна изба. Просто смотри, делай как все и не лезь. Дилюк покивал, как-то рассеянно глядя на девицу на плече Настасьи и пошёл следом за остальными. Девицы носились вокруг Настасьи и «русалки», хохотали, пели, возбуждённо сияя глазами — приближалась сама короткая ночь в году. Они обошли по кругу избу, сарайчики, конюшни, беседки и сделали два круга вокруг поляны, на которой стояла изба. А потом девица вдруг сама спрыгнула с плеча Настасьи и побежала со всех ног. А прочие побежали за ней, радостно улюлюкая, хватая воздух ртами, рвано напевая весёлые песни, обрывая с убегающей одежду. Они дёргали за ленты, срывая их одну за одной, затем стягивали с хохочущей девицы браслеты, крепко сжимая трофеи в руках, и в конце, когда до речки оставалось совсем чуть-чуть, затрещала ткань рубахи и дальше девица побежала нагишом, а Дилюк от удивления споткнулся и покатился кубарем. Девицы захохотали над ним заливисто и их ноги топали вокруг и совсем рядом со скрючившимся Дилюком, прикрывавшим руками голову — урок воеводы, который оказался полезнее, чем казалось в детстве. Но они обошли его плавно, легко, будто бы ручеёк, обошедший камень, не задев ни пальчиком и только подолы их сарафанов скользили по плечам и волосам. Дилюк встал, растерянно пригладил волосы и почесал нос. А потом побрёл на звуки песен и смеха. Когда русалка, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, остановилась на берегу, Настасья сорвала с неё венок, а Ярослава тут же накинула на плечи нагой девицы цветастое покрывало. Прочие девицы выкидывали в речку ленты и обрывки рубахи русалки. Последним в воду опустился венок. Дилюк, глядя на веселящихся девушек, вздохнул, устало провожая взглядом венок. Он ожидал большего. Он представлял чарующие обряды, неудержимое веселье, магию, искрящую на кончиках пальцев и поклонение богам. Но всё оказалось как-то… просто? Не было насыщенности в днях, не было постоянных гуляний и празднований. Не было того, чего Дилюк ждал. Он ушёл. Девицы остались веселиться на поляне, глаза цвета болота с любопытством следили за каждым шагом, но ему было всё равно. Внутри было как-то грустно и пусто. Дилюк думал о видениях во время грозы, о странных снах, о ведуне, кострах и своей первой любви. Он ушёл к озеру, в которое впадала река, с грохотом срываясь со скалы. Залез на дерево. Это почему-то показалось верным. Он устроился на ветви яблони, опираясь спиной о крепкий ствол. Он случайно понял, что это яблоня. Дерево было старым, крепким, с мощными ветвями, совсем не похожее на обычные яблони. Кажется, оно давно не плодоносило. Дилюк вздохнул. Скрестил руки на груди, прикрыл глаза и погрузился в свои мысли. Он всегда считал это странным. Он ясно понял, что его сердце не волнуют женщины в своё четырнадцатое лето. Это вдруг всплыло в его голове, когда он глядел на служанку в мокром сарафане, стрелявшей в его сторону глазами, лукаво и зазывающе улыбаясь. Он тогда просто кивнул ей, велев переодеться, взял с подставки меч, за которым пришёл в палаты, и вышел прочь, скользнув по ней ничего не выражающим взглядом. Он думал, что это нормально. Такое бывает. Случается. Пока на семнадцатую зиму сердце вдруг не забилось быстро-быстро, а щёки не залило краской — благо на морозе было не так заметно — когда он глядел на гордый поворот головы и прямые широкие плечи княжича, который приехал со своим отцом-князем и сестрой, к которой отец Дилюка посватал. Его светлые кудри на тусклом зимнем солнце блеснули золотом, глубокие, тёмные глаза смотрели твёрдо и внимательно, но это наваждение быстро прошло. Княжич фыркнул, скривился, сказал что-то, такое, что Дилюк не запомнил. Слуги приезжего княжича подхалимски захохотали, а отец положил на плечо Дилюку тяжёлую ладонь и тот прикусил язык, сдерживая колкий ответ. Но отец поприветствовал гостя, со звоном вонзив в снег и промёрзшую землю острый конец древка своего бердыша, чтобы освободить руки для поклона. Князь кивнул и тоже склонил голову, приветствуя, спешившись. Княжич вальяжно соскользнул с лошади, затем помог спуститься хмурой сестре. Они тогда вошли в терем следом за отцом и, пока они шли до двери, обмениваясь любезностями, отец немного смущённо улыбнулся, попросив у князя в помощь пару его слуг. Он слыл удачливым дурачком среди прочих князей и не видел смысла рушить такую удобную репутацию. Князь кивнул, спросил для чего слуги и отец, улыбнувшись ещё смущённее, пояснил, что не ожидал гостей так рано и потому, испугавшись, прихватил с собой бердыш. Князь тогда усмехнулся в свои пышные седые усы. Отец почему-то не носил бороды. А воевода, шедший от Дилюка по правое плечо, прикусил губы, сдерживая усмешку. Тот княжич видел в окно как трое слуг его отца пытались вытянуть бердыш в сажень длиной из земли. И он видел, что они, покрасневшие и насквозь вспотевшие на морозе, не справились. Дилюк тогда решил, что те чувства при первом взгляде на другого княжича — простое волнение. Но с тех пор он стал чаще смотреть по сторонам. И летом, глядя на тренирующихся юных дружинников, стройных, крепких и с нагим торсом, Дилюк чувствовал, как внизу живота теплело. Он вздрагивал, отворачивался, захлопывал ставни и занимал себя прочими делами, отгоняя неправильные мысли. Всё решил воевода. Он всегда был проницательным, хотя, вместе с отцом, прикидывался лишь сильным и удачливым, но глупым воином. Он тогда сел рядом с Дилюком на ступенях княжеского крыльца. Толкнул плечом. Потный, вонючий, как немытый медведь. С мечом в руках и без рубахи на плечах. Он помогал своему князю растить Дилюка. — Тяжело тебе? Дилюк дёрнул плечом и сморщился, не отвечая. — Я думал, такое можно исправить. Пройдёт, когда вырасту. Женюсь — и исправлюсь. — О чём ты? — хмуро и настороженно спросил Дилюк. Воевода улыбнулся. Кивнул на стройных, молодых служанок — служек дочери дядьки. — Красивые, правда? — те украдкой глядели на тренирующихся дружинников, шептались, прижимали руки к груди, краснея. — Но они, — он кивнул на юношей, ещё безусых, тренировавшихся под надзором Николая, — краше. Воевода был проницательным. Умным. Он глядел своими светлыми голубыми глазами в глаза Дилюка. Он дёргано кивнул. — Прошло? — Нет. И Дилюк вздрогнул. Воевода вздохнул, хлопнул его по плечу. А потом вдруг вздохнул ещё тяжелее, ещё горше и печальнее, самому себе едва слышно шепча в чёрную бороду: — Это должно было случиться. Дилюк вдруг проснулся. Спину ломило, ноги затекли, а шея ужасно ныла. — Умеешь ты выбирать себе перину помягче, княжич, — ядовито-мягко, весело протянул кто-то. Дилюк вздрогнул, столкнувшись с ней взглядом. — Не ходи на то озеро в самую страшную ночь года, — тихо сказала Алёна, глядя прямо, неотрывно, не моргая. — Самая короткая ночь. Знаешь, почему жгут костры? Потому что стена меж мирами идёт трещинами и чрез них сочатся на нашу сторону… — она сверкнула глазами так, что Дилюку показалось, будто из их болотной топкости вылезет настоящий дьявол, о котором говорят в церкви, чтобы забрать его душу, и, улыбаясь, закончила: — всякие. Костры горят потому, что люди боятся того, что во тьме. Потому что боятся того, что те, кто во тьме, сделают с ними. Дилюк тяжело сглотнул, глядя ей в глаза. Не имея сил отвести взгляда. Будто мышь, замершая перед змеёй. Алёна прищурилась и её глаза стали совсем узкими, обрамлёнными сетью морщинок, обычно появляющихся от широких улыбок. Вздохнула, качнув головой, будто бы она ждала ответа, а Дилюк его не дал. — Бояться надо таких, как мы. Ещё не один волк не убил вожака ядом. Ещё ни одна лань не подвела свою подругу под лук охотника. Ещё ни один сокол не скрыл от соколёнка страшную правду. Дилюк вздрогнул. Он сам не понял почему. Алёна развернулась, уходя, а Дилюк неразборчиво прохрипел ей в спину, зацепившись взглядом за босые ступни: — Зачем тебе это? Она легко пожала плечами, весело скалясь: — Это весело. — Что? — Наблюдать за вами. Дилюк неловко, скованно дёрнулся, намереваясь спрыгнуть с дерева и схватить Алёну за плечи, хорошенько встряхнуть и расспросить, но затёкшие ноги закололо, и он грохнулся с дерева на траву, а она расхохоталась как-то странно — одновременно язвительно и весело, а потом словно исчезла. Дилюк вздохнул, перекатившись на спину. Он тяжело вздохнул, растирая ноги, а потом встал и побрёл в сторону избы. Стоило ему шагнуть на поляну, где стояла изба Лизы, как его тут же подхватило и завертело в круговороте дел и подготовлений, продлившемся до самого вечера. Конечно, в начале, Ярослава милостиво впихнула ему в руки миску остывшей и почему-то подгорелой каши, которую Дилюк проглотил впопыхах. А дальше он таскал поленья, столы, лавки, котлы, сковороды и какое-то страшное количество глиняных мисок и ложек на поляну у широкой, неспешной реки. Настасья и прочие поляницы тоже участвовали и, скашивая на них взгляд, Дилюк бледнел и холодел. Та же Настасья, взвалив себе на плечо, несла огромные деревянные столбы и стволы деревьев. Аату тоже помогал, но они с Дилюком почти не пересекались, что не мешало княжичу, считавшего себя удалым, восхищаться его силой. Это было странно. Это ощущалось. Это виделось в развороте плеч, в крепкой спине, в шрамах и увитых венами руках. Дилюк чувствовал это. Видел в глазах, в резких чертах лица, в серых волосах. Дилюк разглядывал его. Но стоило Аату обернуться, как он отводил взгляд, прикидываясь, будто не глазел. Отчего-то было завидно. Когда небо начало потихоньку розоветь Ярослава загнала всех девиц в избу, позволив войти и Дилюку. Она плотно затворила ставни, проверила, чтоб все улеглись и дала приказ об отбое. Дилюк повалился на лавку у печи и отключился. Он не слышал перешёптываний Аату и Ярославы, насмешливых комментариев Настасьи, скрипа двери и тихих ругательств Лизы, погнавшей всех спать. Он проснулся от грохота. Свалился с лавки, вылетел из избы, растрёпанный, с глазами навыкате и замер. Лиза стояла посреди поляны, лукаво сверкая глазами, заливисто хохоча, хитро глядя на ошалевших девиц и мелко подрагивающего Дилюка. — Купала идёт, — нараспев произнесла она. И девицы тут же загалдели, понеслись обратно в избу и совсем скоро — Дилюк ещё не успел расчесать волосы, — выбежали обратно. Они захохотали, обнимая Лизу, закружились вокруг неё и, смеясь, пошли к поляне у реки, которую готовили весь день. По краям поляны стояли широкие столы, за которыми над очагами висели большие котлы. В центре — огромное кострище, а по бокам от него, на расстоянии сажени каждое, два костра поменьше. Лиза взмахнула рукой и крышки слетели с бочек, ягоды сами прыгнули в один котёл, мясо и крупы в другой, настоявшееся тесто из квашенок само раскаталось и разлеглось по большим сковородам, готовое стать лепёшками. Дилюк глядел, будто заворожённый. Девицы похватали плетёные корзинки, в которые ещё днём набрали немного цветов. Варился и весело побулькивал кисель, шипели и румянились на масле лепёшки, плевалось соком скворчащее, хрустящее мясо, поднимался ароматный дым над котлами с кашей и супом. Пока Дилюк, раскрыв рот, наблюдал за готовкой, девицы расселись по поляне. Они сосредоточенно перебирали цветки, переплетали потуже косы, помогая подруга подруге вплетать цветастые ленты. А потом последние, рыжие-рыжие лучи солнца мазнули по траве и исчезли и, в то же мгновение, ярко вспыхнули крайние костры, а столбы пламени поднялись аж до самого неба. Дилюк глядел на это, широко раскрыв рот. — Самая страшная ночь в году! Самая короткая! — всё так же напевно, но низко, пробирающе до костей, начала Лиза: — Так танцуйте! Пусть те, кто решил заглянуть в Явь этой ночью увидят вашу храбрость, вашу радость и вашу молодость! Славьте Красно-Солнышко и братьев его: День и Ночь! Славьте Звёзды и белоокую Луну! И пусть Купалья ночь, ночь солнцеворота будет полна яркого, жаркого огня и пусть пламя очистит вас от бед и печалей! Танцуйте! — она всплеснула руками. — И не спите, помните: мы будем встречать и приветствовать солнце! Девицы завизжали, закричали, схватились за руки, замелькали босые ступни, и они затянули что-то глубокое, пускающее по спине мурашки, чарующее, заставляющее подпевать самим нутром, кружась в хороводе вокруг костров. Дилюк прежде никогда не танцевал в хороводе. Он путался в ногах, спотыкался о корни и камни, но ладони девиц крепко сжимали его потные пальцы, и он кружился вместе с ними, опасливо косясь по сторонам, напевая что-то себе под нос. А потом он посмотрел на костры. На яркое, жаркое пламя, ревущее, пляшущее, жадно хрустящее поленьями. И его пальцы сами собой крепче сжали ладони девиц, ноги сами скинули сапоги и затопали по мягкой траве, а подпрыгивающие в танце кудри упруго хлестали по спине, скрытой одной лишь тонкой, белой рубахой. Он танцевал и пел, не помня себя и душа внутри ревела, ликовала отчаянно и как-то зло, подталкивая плясать дальше, петь громче, встряхивать головой и не отводить взгляда от такого родного пламени. А потом хоровод распался, песня вмиг стала веселее и легче, а Лиза крикнула: — Полночь! И главный костёр вспыхнул ярче и жарче предыдущих, вздымаясь выше сосен, первая девица разогналась и прыгнула через костёр. Пламя лизнуло босые ступни, заиграло в тёмных глазах-болотах, забликовало золотом и янтарём на отчего-то распущенных волосах. И девицы прыгали через костёр одна за другой, кружились парами и небольшими хороводами, пели и хохотали. Дилюк смотрел на пламя, ловя взглядом его танец, движение каждого язычка, всполох и полёт каждой искорки. Он вслушивался в рёв костра, треск дров и журчание реки. Он всё детство и юность грезил о том, чтобы прыгнуть через купальский костёр. Но сейчас он пятился. В душе было тихо, спокойно, но это был не приятный покой, не уютная тишина. Это было мёртвое безмолвие. А ум шептал в тихом ужасе, что надо было бежать. Нестись прочь, без оглядки, сверкая пятками, утирая выступившие от непонятного страха слёзы в уголках глаз. Ум сипел и руки дрожали от непонятного ужаса. Дилюк пятился. Медленно отступал прочь от костра, не имея сил отвести от него заворожённого взгляда, в котором восхищение мешалось с ужасом. Сверкнуло две пары зелёных глаз. Яркие, насыщенные, колдовские, цвета свежей летней травы. И тёмные, глубокие, затягивающие на дно. Лукавые, внимательные, изучающие. — Знаешь, почему на Купалу горят костры? — прошептала Алёна. Она стояла по ту сторону костра. Она шептала и Дилюк видел, как шевелятся её губы, но слова лились в уши. — Купальский огонь очищает. — Потому в него кидают сорочки больных детей, — мягко прошептала Лиза. Дилюк чувствовал, как её глаза прожигают затылок. Она стояла совсем рядом — её вдохи и выдохи шевелили волосы и щекотали шею. — Потому они стоят меж костров — думают о том, что тяжестью лежит на душе. От чего хотят избавиться. И пламя освобождает их, забирает себе печали и сжигает их. — Кто вы? — просипел закаменевший Дилюк, не отводя взгляда от замершей Алёны. Лиза мягко хохотнула и Дилюк будто бы кожей почувствовал её лёгкую, нежную, лукавую улыбку. — Я — ведьма. Должна была бы быть жрицей Лады. А она… она просто рассказывает то, что видела. А видит она многое. И знает. Знаешь, когда она родилась? Угадай. — Лето? — Мороз, солнце, сверкающее на сугробах. Конец грудня. Берег залива. Мара уже шагала по земле широко и уверенно, гордая, властная. И споткнулась о крик новорождённого. Дар и проклятье. Но тебе интересно не это. Верно, княжич? — Я не хочу прыгать через костёр. — Тогда какую историю она расскажет? И Лиза легко подтолкнула его в спину. И Дилюк вдруг моргнул и пламя перестало пугать. Он разогнался, пока страх вновь не сковал его и оттолкнулся ногами от земли. Пламя лизнуло босые ноги, обдавая жаром, но не обжигая и внутри что-то треснуло, захрустело и заскрипело. И когда пламя расступилось, когда Дилюк вновь оказался на твёрдой земле, он нос к носу столкнулся с Алёной. Та улыбнулась как-то странно, но это больше не пугало. — Береста, — тихо обронила она, а потом расхохоталась над шуткой подруги и закружилась в хороводе с остальными. Дилюк прыгал через костёр, хохотал, глотал сладкий малиновый кисель, ел лепёшки, обжигая рот, и пил суп через край миски, глотая мясо почти не жуя. И кружился, кружился, кружился в танцах, широко раскинув в стороны руки, прыгая через костры, отстукивая ногами по прохладной траве, напевая что-то незнакомо-знакомое, рвущееся из глубин самого существа. Но он не проходил меж костров. Что-то внутри тихо протестовало, крепко удерживая из последних сил. А потом вдруг мелькнула синяя коса и Дилюк замер. Побежал следом, петляя меж деревьев, неожиданно ловко перепрыгивая торчащие из земли корни деревьев. А потом она исчезла. А Дилюк замер, оглядываясь, пытаясь её отыскать. Но её не было. И он устало плюхнулся на землю, обхватывая спрятанную меж колен голову руками, впиваясь пальцами в волосы, оттягивая их до боли. — Где ты? — прохрипел он. — Где? Он резко откинулся назад, вытягиваясь на земле во весь рост и голубые лепестки взметнулись вверх. Дилюк вдруг сел. Огладил кончиками пальцев цветок. И что-то внутри толкнуло его руки, и он принялся аккуратно срывать цветы, собирая букетик, перебирая их пальцами. Это занятие поглотило его, затянуло, заставив позабыть о печалях и сомнениях. Он осмотрелся, подошёл к небольшому кусту и аккуратно наломал веточек. И чихнул, отбрасывая рукой щекотавшие нос ветви дерева. И замер. Сирень. Моргнул. Потёр глаза кулаком. Сирень? И отломил несколько сучков, а потом пробежался до куста цветов на другом конце поляны. И прямо там сел на влажную траву, принимаясь плести венок. Пальцы будто бы действовали сами, ловко сплетая веточки и стебельки. Он крутил венок в руках, пока возвращался на поляну. Замер на её краю, в тени, наблюдая за весельем девиц. А потом заметил девицу, жадно пьющую кисель, голыми руками закидывающую в рот остывшее мясо и подошёл к ней. Протянул венок, на вытянутых руках, опасаясь подходить ближе, но нутром чувствуя, что она — верный выбор. — Что значит? Алёна скосила взгляд, заглатывая мясо и слизнула кисельные усы. — Венок. — Нет, — он тяжело, по-собачьи мотнул головой и мысли, вдруг тоже ставшие тяжёлыми и густыми перекатились с болью от одного виска к другому. — То, что я выбрал. Что это значит на языке цветов? Что значат эти цветки? Потому что руки сами тянулись к ним. Сами сплетали ловко и умело, будто бы Дилюка этому уже когда-то обучили. Она вздохнула, потёрла переносицу и взяла венок в руки, перебирая пальцами листики и лепестки. — Самшит. Ветви, что ты взял. Это значит верность. Пурпурная сирень — первая любовь. Мальва имеет много значений. А незабудки — вечная любовь, воспоминания о близких людях. — а потом она вдруг широко ухмыльнулась, скалясь, упрямо и нагло сверкая глазами: — Крупный белый цветок с ладонь размером, с большими, тонкими лепестками — утреннее сияние — безответная любовь. Ветреница — крупный цветок, похожий на бархатистый мак. Она значит отречение. — Что? — Дилюк глупо моргнул, пытаясь переварить только что сказанное ею. — Зачем мне это? — Узнаешь. Она всунула ему в руки венок и ушла, а он обратил внимание на тот, что был на её голове. Зелёная ветвь с жёлтыми цветочками. Веточки мяты и цветки миндаля. — Она такая жуткая иногда, — прошептал кто-то сбоку, цепляясь за рукав Дилюка. Он оглянулся и улыбнулся Добраве. — Поможешь мне достать мяса с кашей? А то я… — она покраснела, отводя взгляд. — Котёл большой и там на самом дне, и я обжигаюсь. Дилюк улыбнулся ей, удержавшись от того, чтоб потрепать по волосам. — А расскажешь, что у неё за венок? Добрава улыбнулась широко, радостно и закивала: — Лядвенец, мята и цветки миндаля. Она схватила миску каши, уплетая её за обе щёки. — А что это значит? Добрава пожала плечами, быстро жуя, а потом ускакала. — Лядвенец — это месть, — Ярослава смотрела умными, любопытными тёмными глазами. — Мята — подозрение, а цветки миндаля — обещание. Но она не рассказывает. — Почему вдруг ты рассказала? Ярослава пожала плечами: — Мне тоже интересно. Венок пускают по реке, гадая на суженного. Она свои оставляет себе. Сушит, складывает в корзину. А потом она улыбнулась, глядя в сторону, пропустив мимо ушей следующие слова Дилюка. Там Настасья прыгала через все три костра, перелетая их один за другим, хохоча, обжигая пятки. Ярослава подхватила две чаши с медовухой и встретила её у последнего костра объятиями. Некоторые девицы сидели, даря друг другу бусы и ленты, целуясь через венок из берёзовых ветвей. И Добрава радостно кумилась со своими подругами, сияя от того, что они принимали её в круг взрослых, улыбаясь от уха до уха. Но Дилюку это не было интересно. Он задумчиво почесал бровь. Растерянно оглянулся. Ночь была странной. На него то накатывало, подбивая веселиться, плясать, есть и хохотать со всеми вместе, то кутали в свои крепкие, жаркие объятия тревога и страх. Голова то болела, будто бы готовая расколоться, то становилась лёгкой и ясной, то казалась забитой ватой. Он коснулся венка на своих волосах, аккуратно сжимая в пальцах лепестки. Верность, первая любовь, вечная любовь и воспоминания о близких людях. И мальва, о значении которой она не сказала. В голове вдруг мелькнула шальная мысль. Может, он не просто так выбрал эти цветы? Дилюк вскинулся, оглядываясь. Это ведь она привела его туда. Если она привела его, если эти цветы значат верную, вечную первую любовь, значит она рядом. Дилюк цепко всматривался в лица пляшущих девиц, до хруста и скрипа сжимая в руках чашу с киселём. А потом девицы завздыхали, захихикали, расступились и Дилюк вздрогнул, бросился вперёд, когда огонь блеснул на волнах гладких синих волос. И замер. Это был Кэйа. Дилюк поражённо выдохнул его имя, прошептал едва слышно, поражённо и очаровано. Он тоже был в венке. Они столкнулись взглядами, Кэйа легко улыбнулся уголками губ, а пламя отражалось в его тёмных глазах, делая их совсем неземными, совсем непонятными, позволяя ему хранить свои тайны на самом их дне. Большие белые цветки с ладонь размером, с большими, тонкими лепестками, красиво переплетались с цветками, похожими на крупные бархатистые маки. Кэйа отвернулся. Так, будто бы ошалевший, замерший, закаменевший в удивлении княжич его вовсе не беспокоил. А потом он будто бы исчез. Дилюк отмер, завертелся, пытаясь отыскать его взглядом, но заметил лишь Аату, стоящего у края поляны. Он опирался спиной о дерево, скрестив руки на груди, а за ухом у него лежал цветок мальвы. А потом время потекло быстро, легко, игриво. Дилюка снова закружило в плясках и песнях и ноги гудели, болели, но он продолжал плясать и петь, не обращая внимания на боль и сухое, першащее горло. Перед глазами замелькали размытые, туманные и блёклые воспоминания детства. Они кружились вокруг Дилюка, затягивая его глубже в лабиринты памяти, путая, пугая, распахивая двери в воспоминания, о которых он сам позабыл. Он вновь начал понимать и видеть настоящее, когда девицы подхватили его под руки и повели к речке. Дилюк вновь стал самим собой, когда пламя костров скрылось за деревьями, отпуская его, разжимая свои цепкие, сильные пальцы. Они слились плавно, мягко, незаметно, будто бы на самом деле в начале были единым целым, но пламя поглотило его, подчинило и залезло в самые тёмные и пыльные уголки души, не желая отпускать свою искорку к тёмной, холодной воде. Замелькали искры, затеплились маленькие рыжие огоньки на фитилях свеч. Девицы возились с венками, закрепляя свечи, а Лиза широко махнула рукой и пурпурные искры осели на цветах. Отчего-то Дилюк был уверен, что это гадание сработает. Что венки девушек приплывут в руки тех, с кем им суждено прожить до седин. Дилюк замер, рассматривая свой венок. Он не девица. Зачем ему это гадание? Зачем он вообще сплёл венок? — На! — Добрава впихнула ему в руки свечи и убежала к речке, аккуратно спуская венок на воду. И что-то внутри Дилюка взбунтовалось, забилось зло и быстро, пугливо и восторженно, подталкивая. Он рухнул на колени, будто бы ноги в миг ослабли и подломились. Зашарил по траве ладонями, выискивая огниво. Оно точно должно было быть здесь. Он видел, как одна девица отбросила его в траву, побежав в сторону реки, и то упало Дилюку точно под ноги. Он нащупал что-то руками, оглянулся, раздвигая густую траву. Камешек. Дилюк зашипел и отбросил его прочь. А когда он обернулся свечи уже горели. Три маленьких огонька, дрожащих на ветру. Дилюк замер, всматриваясь в пламя. И внутри стало спокойно. Пустить венок по воде — вот единственное верное решение. И он встал, аккуратно неся венок в руках. А потом кто-то выдернул из венка по цветочку, отломил небольшую веточку, ловко сплёл их вместе и перевязал алой прядью — Дилюк даже не заметил, как её у него отрезали. Букетик лёг за ухо, жёсткой веточкой царапая кожу, а небольшие ладони толкнули в спину, подгоняя к воде. Дилюк шёл медленно, зачарованно глядя на медленно стекающие капли воска. Но вода коснулась кончиков пальцев ног, и он замер. Мягко положил венок на водную гладь и подтолкнул ладонями, направляя его к середине реки. Вода, тихо журча, легко и радостно подхватила венок и понесла дальше, уводя его от Дилюка. Он выпрямился во весь рост и устало, задумчиво глядя вперёд, на другой берег реки. Кэйа стоял по пояс в воде, задумчиво провожая взглядом венок, касаясь воды кончиками пальцев. По реке плыл маленький, совсем крохотный венок из пяти цветочков, больше похожий на кольцо. Он сильно колыхался на волнах, его порой затапливало. А потом венок вдруг развалился, цветы поплыли отдельно друг от друга, прибитые течением к венку Кэйи. А потом пурпурные искры прыгнули с одного венка на другой и с того — на венок Кэйи. Эти венки плыли совсем рядом, цепляясь и переплетаясь цветами и веточками. И Дилюк опять опешил. Это был его венок. Он сам не заметил, как пошёл следом, наблюдая за танцем венков на глади реки. На переплетение цветов, на капли, оседавшие на лепестках, на волны, потушившие свечи. Дилюк шёл и шёл, глядел и глядел, а пламя костров оставалось позади. Но потом течение замедлилось, река раздалась вширь, впадая в озеро и венки легко и быстро скользнули прочь, теряясь во тьме. Дилюк ускорил шаг, надеясь взглядом отыскать венки, надеясь ещё немного за ними поглядеть. Это казалось очень важным. Но все эти мысли резко и быстро вылетели прочь из головы, Дилюк заметил у глади воды большие и длинные рыбьи хвосты, на чешуйках которых переливались острыми гранями отблески луны. Он замер, скованный страхом. Два зелёных-зелёных, светящихся глаза глядели на него из воды. Дилюк сглотнул. Девушка высунулась из воды по подбородок, улыбаясь, склоняя голову на бок. — А кто ты? — тихо прошелестела она. — А ты кто? — прохрипел Дилюк, отступая на шаг назад. Она улыбнулась. Над водой блеснул тёмный хвост. — Я фараонка. И Дилюк выдохнул. Фараонка — это не так страшно. — Я в гостях тут. — У кого? Лиза не привечает мужчин. Или ты к белому волку? Дилюк качнул головой, хмурясь: — Кто такой Белый Волк? — Белый волк — это белый волк, — просто ответила она. — Он живёт в горах. Его любимый хорошо к нам относится. Мне нравится. А потом вода тихо плеснула и Дилюк отшатнулся прочь, спотыкаясь и падая. Ещё одна девица с длинными, светлыми кудрями и тёмными, глубокими глазами глядела на него из воды. Только глаза и были видны. Мавка. Наверняка мавка. — Это Дарина, — прошептала фараонка. — Она вила. А это… — она нахмурилась. — Он гостит тут у кого-то. Дарина подплыла поближе, любопытно глядя. — Он алый, — прошептала она. — Красиво, да? — восторженно шепнула фараонка. Вила схватила фараонку за плечо и потащила прочь, качая головой и поучительно шепча: — Не надо нам с ним возиться. Красиво, не красиво, но опасно. — Что же в нём опасного? — В нём — ничего, — холодно и ровно ответила ещё одна русалка. Черноволосая, с ярко-голубыми глазами и холодным голосом. — А в том, кому он принадлежит — опасного хоть задом жуй. — она посмотрела в глаза Дилюку и легко поморщилась: — И в тех, кто идёт сюда, — а потом подплыла к Дарине, помогая ей тащить прочь другую фараонку. — И тебе бы тоже уйти. Но Дилюк не послушался. Он просто стоял, глядя туда, где под водой скрылись фараонки и вила. И не мог поверить. Он всегда боялся фараонок и вил. Думал, что они сожрут, утопят, заберут на дно, сделав себе подобным. Но они казались… дружелюбными? И из мыслей его выдернул звонкий хохот хора голосов. Заливистый, но холодный, насмешливый и жестокий смех. Вода забурлила, замелькали над её гладью спины и Дилюк едва сдержал в себе крик: это были мавки. С тяжёлыми, влажными волосами, налипшими на серые лбы. Голые со стороны спины рёбра, которые не защищали ни кожа, ни мясо, через которые было видно пустые места, где раньше бились девичьи сердца. Они хохотали, двигаясь быстро, ловко, будто косяк рыб. И луна не переливалась красиво на чешуйчатых хвостах — у мавок их не было. Не сверкала звёздной пылью белоснежная кожа, как у вил. Бурление воды прекратилось, они все замерли, глядя на Дилюка, высунувшиеся из воды лишь по глаза. Они не моргали. А Дилюк глядел в тёмные очи. Любопытные, но ледяные. А потом одна мавка подплыла близко-близко и Дилюк не успел даже моргнуть, как её ледяная, тяжёлая рука с длинными и острыми ногтями легла на его ногу. — Алый, — прошептала она. — Алый! — подхватили прочие. — Горячий, — выдохнула она, огладив ногу Дилюка кончиками пальцев, крепче прижимая ладонь к белой коже. Она лежала на животе, распластавшись по песку и Дилюк не мог отвести взгляда от ужасающей спины. — Горячий? — зашептали на разные голоса за её спиной. Тихие, шепчущие, шипящие слова. — Горячий, — повторила мавка. — Горячий-горячий. — Горячий-горячий? — поразились мавки. Они снова зашептались, забормотали, их глаза засияли как-то страшно, зло, с кровожадным любопытством. Ещё несколько мавок набрались смелости и подплыли ближе, опасливо касаясь его ступней кончиками пальцев. А потом они завздыхали, зашептались ещё возбуждённее, засверкали глазами с мрачной радостью и губы растянулись в жадных улыбках, а пальцы обхватили ноги крепче. — Я Дилюк, — прохрипел он. — Княжий сын. — он вдруг почувствовал себя глупым, напуганным мальчишкой, который только и мог, что угрожать своим обидчикам силой и властью отца. — Князь вас… И мавки взорвались хохотом. — Что нам твой отец? — зло и одновременно с тем ласково спросила первая мавка, сверкая глазами. — Кем ещё будешь нас пугать? — насмешливо зашептала вторая, обхватывая пальцами лодыжку. — Лиза, — прохрипел Дилюк. — Лесная ведьма. Мавки захохотали ещё злее, ещё противнее, ещё насмешливее. — Что нам эта малявка? — Жрица Лады, — выплюнул кто-то. — Бережёт отверженных, — прошипела вторая мавка и её когти вонзились в кожу Дилюка. А первая мавка покачала головой, соглашаясь со словами той, что что-то шептала ей на ухо, не отрывая взгляда от Дилюка. — Он не себе принадлежит, — прошептала первая мавка, ласково гладя ступни Дилюка. — Его душа связана крепко, жёстко. Его душа в чужих руках, а в его руках — чужая душа. Над сердцем метка, — она улыбнулась Дилюку, склоняя голову: — есть она у тебя? Дилюк попытался шагнуть назад, но руки мавок крепко держали его. — Кэйа, — выдохнул он, цепляясь за последнюю соломинку. И руки мавок тут же ослабли. — Я его гость. Живу в его избе. И хватка мавок стала стальной, а Дилюк не удержал болезненного шипения. — Сосватанный? — прошипела мавка и прочие подхватили её слова. Вода вновь забурлила, мавки задвигались, вылезая на берег, ложась друг на друга, пытаясь дотянуться до Дилюка, царапая его своими ногтями. — Нет, — отчаянно прохрипел Дилюк. — Нет. Я за рубахой. И мавки замерли. Закаменели. — Рубаха? И снова они зашептали сотней голосов, раз за разом повторяя одно-единственное слово. — Крапивная рубаха?! — воскликнула мавка и звонко захохотала. — Крапивная рубаха от нашего Кэйи? — Рубаха с крапивы от молодого ведуна! Мавки всё шептали и шептали о крапивной рубахе, а потом вдруг умолкли и подплыли ближе к берегу, ложась плечом к плечу. — Скажи, белоликий княжич, — мавка широко, лукаво улыбнулась и склонила голову на бок: — то правда, что Кэйа тебе будет крапивную рубаху шить? — Не смеёшься над нами, княжич? — Зачем мне так шутить? — Дилюк склонил голову на бок: — Что такого особенного в том, что он сделает мне крапивную рубаху? Но мавки не дослушали его. Они заметались по озеру в безумной радости. Они ныряли на дно, плескались, выпрыгивали из воды и не слушали более княжича. — Скоро! Скоро! — в безумном счастье кричали они. — Скоро красивые белые косточки лягут на наше дно! — Скоро красавец-волк станет нашим! — Навечно! Навечно нашим! — Белые косточки в наш ил, в наши руки! Дилюк в ужасе отшатнулся от мавок и кромки воды. — Что за чепуху вы несёте?! — он заорал, перекрывая восторженные визги мавок. Те замерли. Их губы растянулись в улыбках ажно до самых ушей, глаза загорелись одержимым пламенем, и они снова зашептались. Их свистящий шёпот нёсся над водной гладью, забирался под кожу, пробирая ужасом до самых костей. — Белые косточки! — вдруг пронзительно завизжала рыжая мавка и забила ладонями по воде. — Ведун будет ткать крапивную рубаху! — вновь подхватила ещё одна и мавки вновь рассмеялись. Их смех был ледяной, пробирающий до костей, заставляющий дрожать от дикого, звериного ужаса. — А сможет ли он стать подобным нам? — Сможет ли? — Или нам останутся лишь косточки? — Сможет! Сможет! — Коли сможет, то даже в Нави не суждено им быть рядом! — Утянем его к нам! — Утянем! — Утянем!!! Дилюк бросился было бежать, но одна из мавок удержала его, крепко сжимая лодыжку своими ледяными пальцами. — Иди к нам! Иди же! — она дёрнула ногу и Дилюк упал, не имея сил двинуться от ужаса. — Кость к кости! Навечно! — мавка одержимо захохотала и потянула Дилюка в воду. Другие мавки присоединились к ней и тоже обхватили Дилюка за ноги, утягивая в своё озеро. Вдруг мавка заверещала, а Дилюк распахнул зажмуренные от страха веки и увидел, как босая нога с силою вжимает руку мавки в землю. Другие мавки тотчас же отдёрнули свои руки от Дилюка и отпрянули прочь. — Вставай, княжич, — голос ведуна прогремел над озером и мавки по самые носы спрятались в воду. Кэйа помог Дилюку встать, но тут самая смелая мавка подплыла к берегу и ласково коснулась пальцев ног ведуна: — Скажи, правда ли, что ты ему крапивную рубаху ткать будешь? — она с нежностью и надеждою заглядывала в синие глаза. Другие мавки тоже подплыли к берегу и стали цепляться за ноги ведуна, обхватывая его икры, колени и бёдра, подползая по земле ближе, прижимаясь к нему жадно. Но они касались ведуна ласково, будто бы с опаской, с тайным желанием, с горячею жаждой. — Не ваших умов то дело, кому что и из чего я тку, — ведун окинул мавок ледяным, что горные шапки, взглядом и они будто бы сжались: — Убирайтесь, пока я вам космы не пообрывал. — Прости нас, прости, — хором ласково зашептали мавки и принялись гладить ноги ведуна, заглядывая в его глаза. — Прости нам наше любопытство, прости. Ты же знаешь, мы ждём тебя. Ждём в нашем озере. Мы же чуем, чуем, что в твоём сердце. Ведун приподнял ногу, собираясь уйти, и мавки тут же отпустили его, погладив по смуглой коже на прощанье. — Мы ждём тебя, — шёпот тихий, что журчание воды. — Ждём в нашем пруду, в нашей семье. Приходи, как соткёшь рубаху, Кэйа. Мавки смущённо захихикали и принялись на разные лады повторять имя ведуна. Радостно, зазывающе, тоскливо, любовно, ласково и страстно. Одна мавка даже простонала и Дилюка от этого звука передёрнуло. Ведун крепко сжал его локоть и потащил прочь, зло шипя: — Разболтал всем, кому не лень. Теперь, кажется, будто весь лес знает о том, что я тебе рубаху с крапивы делать буду. — И что в этом плохого? Что это значит? — робко, всё ещё дрожащим от страха голосом, спросил Дилюк. Ведун замер. Застыл. А потом дёрнул Дилюка за руку, толкая вперёд и зарычал почти что как зверь, пугая княжича пуще мавок: — Не твоя то забота, что это значит! — он толкнул Дилюка в грудь и тот отшатнулся назад, упираясь спиною в дерево. — Сиди в избе, не мешайся мне, да помалкивай. Коли ещё будешь об энтой рубахе спрашивать — придушу тебя, княжич. Понял меня? Дилюк сам не заметил, как рука ведуна оказалась на его горле, держа, но не сжимая. От этого стало как-то странно-приятно и Дилюк задрожал от стыда и злости на самого себя. Ведун смотрел ему в глаза мгновение растянулось в вечность, будто засахаренный мёд, капающий с ложки. И Дилюк тонул в его глазах, но не так, как в глазах девицы. Это были не топкие, пугающие болота, это была всё такая же опасная и манящая пучина, на дне которой тоже плясали черти, задорно хохоча. Дилюк тонул в них, вглядываясь в каждую крапинку цвета, погружаясь всё глубже и глубже с пугающе высокой скоростью. Он видел себя в его глазах. Он бежал по полю в белой рубахе с зелёными пятнами от травы, а та была высокая, по пояс, и ветви деревьев шуршали мягко и чарующе, успокаивая, завораживая. Был слышен отдалённый топот копыт по земле, звенел смех и сердце Дилюка, полное болезненной, яркой и сильной любви, вдруг сжалось, будто бы переживая не его чувства. Мгновение. И ведун отпрянул. Встряхнул рукой, будто бы стряхивая с неё ощущение кожи Дилюка под пальцами. — Не мешай мне и не дури, княжич, — тихо сказал он, пусто глядя на озеро и луну. — Рубаха будет соткана. Связь будет разорвана. Любовь ждут похороны. А после он развернулся. Зачесал рукой волосы назад. И шагнул в озеро. Мавки завздыхали, заахали и подхватили его руками, утягивая на дно. И Дилюка обуял такой ужас, что в глазах потемнело, а ноги потеряли силу и подломились. Будто бы умер он сам. Нет. Это почему-то было страшнее. СНОСКИ 1. Козлы не как звери. Сиденье для кучера в передке экипажа 2. Она же квашня, дежа, дежка — это кадка из дерева (дуб, осина, липа) или глины, в которой готовили тесто 3. Тир — скандинавский бог войны. 4. Поляница — богатырша, дева-воительница 5. Садник — лопата которой сажали что-то в печь 6. Один из обычаев. Славяне верили, что дым и пар, идущий от свежей, горячей еды — пища для духов предков. 7. Сажень — это размах рук от конца пальцев одной руки до конца пальцев другой — прямая сажень (152 см или176см). Ее еще называли «маховой», приравнивали к 3 аршинам или 213 см. Косая сажень расстояние от носка левой ноги до конца пальцев правой руки, вытянутой по диагонали, — 216 см или 248 см. 8. Очелья — часть головного убора, обхватывающая лоб или (в данном случае) лента, обхватывающая лоб 9. Яблоня традиционно на языке цветов значит искушение, но так же перемены к лучшему, везение. У славян так же символ достатка. В китае — миролюбие. 10. Здесь — ноябрь. Так и не разобралась ноябрь был листопадом или груднем, так что как-то так. 11. Одно из значений мальвы — истерзан любовью. 12. Русалка в привычном понимании 13. Вила — ещё один вид «русалок». Выглядят как обыкновенные девушки, но гораздо бледнее. Могут выйти на землю в определённые дни, любят танцы и песни. Могут увлечь в танцы юношей и убить их или мстить за причинённое зло. Однако они чаще всего положительные персонажи. 14. Мавка — злой дух, которым становились утопленницы