ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО МАРМАЗЕЛИЯ

      Путь назад занял меньше времени. Мармазелия быстро и яростно протиснулась в щель, даже не содрав кожу на лопатках, и решила, что здорово похудела от всех тревог и волнений. И как назло, за ужином во дворце почти ничего не ела. Да и когда он был, этот ужин? Мармазелии казалось, что неделю назад.       Все еще шмыгая носом, она вернулась к развилке. Ей ужасно хотелось лечь и уснуть прямо на влажном холодном полу подземного тоннеля. Темнота вокруг нее была густой, как чернила, — хоть закрывай глаза, хоть держи их открытыми, и от этого еще больше хотелось забыться сном. Но Мармазелия понимала, что спать нельзя. Во-первых, неизвестно, кто еще, кроме учителя изящных искусств, знает путь сюда. И не окажутся ли все свалившиеся на нее неприятности сущей ерундой, наткнись на нее, например, няня Пиранья? Вдруг ей вздумается прогуляться этой ночью в Брыкланд? А во-вторых, следовало сначала войти в город, пока не наступило утро и она еще может незаметно пробраться к дворцу, чтобы подстеречь ту самую колдунью, которая ходит за молоком и яйцами, ничуть не боясь гнева вспыльчивого короля Гавра.       В тоннеле, по которому пробирался учитель изящных искусств, было немного свободнее. Это подбодрило Мармазелию, и она ускорила шаг.       Проход был прямым, как рукоятка швабры, и никаких дверей в конце не оказалось — Мармазелия вынырнула в гущу колючих кустов, образовавших над выходом нечто вроде шатра. Она выкарабкалась оттуда, оставив на ветках немного пижамы и здорово исцарапав руки и лицо.       Ночной Брыкланд был полон жизни. Мармазелия затруднялась определить, что это за жизнь, потому как в темноте не было видно ничего, кроме шмыгающих теней между домами, в которых не светилось ни одного окна. Вероятно, она попала на окраину: фонари не горели, в воздухе стоял застарелый запах помойки, низкие скривившиеся хижины лепились друг к другу вдоль тесных улочек.       Бывшая принцесса пошла вперед, стараясь держаться ближе к заборам. Она полагала, что так будет привлекать меньше внимания личностей, которым не спалось этой ночью. Ведь неизвестно, почему им не спится и что выгнало их на улицу в такое время?       Бурьян, росший вдоль покосившихся заборов, хватал за босые пятки, со дворов лачужек доносилась нестерпимая вонь, будто местные жители знать не знали, что такое туалет и помойный ящик. Мармазелия с грустью думала, что таков ее удел теперь: скитаться по грязным закоулкам в рваной пижаме, сбивая в кровь босые ноги. Разве с подкидышем может быть иначе?       Ей стало так жалко себя, что она снова приготовилась рыдать. Но стоило ей только шмыгнуть носом, как за забором, вдоль которого она шла, что-то завозилось, с силой ударило в доски и разразилось страшным лаем. Мармазелия отскочила подальше. Под ступню ей попало нечто осклизлое и холодное. Мармазелия пискнула и плюхнулась посреди дороги в грязь.       В неверном свете едва занимающегося утра она разглядела подвернувшийся под ногу предмет. Вполне можно было принять его за упавшую в лужу гнилую картофелину, если бы картофелина внезапно не испустила истошное кваканье.       — Офелия?       Мармазелия забыла, что сидит в грязи, что ее пижама изодрана в лоскуты, а руки и ноги замерзли.       Жаба квакнула снова и одним прыжком взлетела бывшей принцессе на колено.       — Офелия! — Мармазелия схватила ее и прижалась щекой к бугристой холодной спинке. — Как ты сюда попала?!       Офелия задрыгала лапками, горло ее раздулось, и она снова квакнула, протяжно и с переливами.       — Я тоже по тебе скучала, — сообщила Мармазелия, — и теперь, обещаю, мы с тобой никогда не расстанемся.       Если Офелия и понимала, о чем говорит ее хозяйка, то виду не подала. А если бы они могли вести диалог, разумеется, жаба выложила бы ей все, что она думает об учителе изящных искусств Долгоносе, который нагло лишил ее красивого уютного стакана, и ей пришлось искать новое убежище, скитаясь по бесконечным комнатам прыгбургского дворца, каждую минуту рискуя попасть под сапог стражника или под острый каблучок нежной фрейлины, а то и под деревянный башмак кухарки. Стоило ей только найти себе новый дом, удобно устроиться в нем и задремать после тяжелого дня, как снова появился Долгонос, бросил ее в мешок вместе с новоиспеченным жилищем и унес неизвестно куда. Ох, она бы рассказала Мармазелии, как ее трепало и болтало в этом мешке, как она старалась вырваться, ища малейшую лазейку в прочной ткани, пока не наткнулась на распоровшийся уголок, который долго теребила лапками, изо всех сил протискиваясь на свободу.       Свобода оказалась зловонной лужей. Это после королевских-то покоев, где тебя никто не норовит съесть и можно сколько угодно предаваться розовым жабьим мечтам о том, как после завтрака вскоре наступит обед, а там и до ужина лапкой подать, и все это не считая полдника!       От расстройства Офелия решила, что не сдвинется с места. Лучше попасть под тележное колесо, чем так жить. Но на ее удачу, вместо тележного колеса в лужу влетела Мармазелия. От вновь обретенной хозяйки немного пахло родным королевским прудом, немного кровью из царапин и еще чем-то таким странным, будто незадолго до встречи с Офелией принцесса держала в объятиях гигантскую вонючую рептилию.       Откуда жабе было знать, как пахнет книжный червь?       Покуда Офелия так размышляла, Мармазелия выбралась из лужи и огляделась.       — Где бы нам с тобою отогреться, лягушечка моя дорогая? — пробормотала она.       Офелия расстроилась. Как могли ее, подлинную жабу, культурную и цивилизованную, сравнить с этим безобразным созданием, не ведающим манер и приличий?       Бывшая принцесса подумала немного, посадила Офелию на плечо и зашагала по дороге, стараясь теперь держаться подальше от заборов.       Подозрительные тени тут и там замирали, услышав ее шаги, бесшумно шныряли в придорожные кусты и присматривались — Мармазелия чувствовала это. Но пока ничего не предпринимали.       Они шли довольно долго. Офелию убаюкал такт шагов хозяйки. Она сладко задремала и поэтому едва не свалилась, когда Мармазелия внезапно замерла перед вывеской над дверью одного из домов. Единственного, в окнах которого горел свет и откуда доносился нестройный хор голосов. Голоса пели, а что — непонятно.       — Трактир «Пятнистая овца», — сообщила Мармазелия жабе. — Как думаешь, здесь можно поесть и отогреться? Наверное, можно. Я чувствую, как пахнет жареной курицей.       Офелия была безразлична к курицам, если только те не норовили клюнуть ее, потому перебралась поближе к Мармазелиной шее и вновь уснула.       Бывшая принцесса старательно одернула пижаму и постучала в дверь. Никто не торопился открывать ей, вести в теплое помещение, усаживать за стол, накидывать на плечи шерстяной плед и подогревать большую кружку молока.       Мармазелия подождала немного и вошла сама. То, что предстало ее взгляду, сразу выгнало из головы все мысли насчет молока и пледа.       Помещение было тесным, или казалось таким оттого, что каждый метр свободного пространства был уставлен деревянными столами, вдоль которых тянулись лавки, сколоченные, похоже, из рухляди, в которую рано или поздно превращались местные заборы. Из двери, где, вероятно, располагалась кухня, чадило, и в этом чаду едва можно было различить фигуры собравшихся. По трое, а где и по четверо, на лавках сидели крупные мужчины. Были они молодые и пожилые, с длинными нечесаными бородами и без. Объединяло их всех могучее телосложение и одинаковые блузы, такие поношенные и грязные, что определить цвет было невозможно. Большинство из них жадно пили и ели, будто проделывали это последний раз в жизни. Небольшая компания в углу пьяными голосами тянула песню. Теперь Мармазелия услышала, что это гимн Брыкланда, в котором некоторые слова были изменены так, что из хвалебной песни гимн превращался в ругательную.       Стоило Мармазелии ступить на порог, как поющие замолчали, а жующие и пьющие замерли. Все уставились на нее, как на диво.        — Простите, — пискнула Мармазелия, — я шла мимо, очень замерзла и проголодалась, поэтому хочу попросить приюта здесь. Можно?       Тишина в трактире стала оглушительной, а потом рухнула и потонула в чаду и гоготе мужчин.       — Просить приюта!       — Зде-есь?       — Шла мимо она, вы слышали, а? Каково?       — В «Пятнистой овце»! Вот дает! Проголодалась!       — А жаба-то! Жаба, гляди!       Они хохотали и стонали от веселья, держась за животы.       Мармазелия сделала шаг назад. Проснувшаяся Офелия недовольно раздула бурое горло и принялась вращать глазами от гнева.       — Извините, — бормотнула Мармазелия и попыталась улизнуть, но тут дверь за ее спиной распахнулась, и на пороге оказался какой-то человек.       Бывшая принцесса обернулась и врезалась в его огромный живот, заросший волосами.       — Деточка. — Он склонился над ней, и Мармазелия почувствовала запах у него изо рта. Книжный червь, по сравнению с этим, источал изысканнейший аромат.       — Я уже ухожу, простите, — бодро сообщила принцесса, пытаясь протиснуться к выходу, но ладонь размером с колесо парадной прыгбургской кареты остановила ее.       Трактир сотряс новый взрыв хохота.       — Бугор Синяк блоху поймал! — сказал кто-то, стараясь перекричать смех. — Давай, Синяк, дави ее отсюда!       — Деточка, — ласково повторил великан, — ты что здесь делаешь? Такие деточки давным-давно должны лежать в своих кроватках и видеть сладкие сны.       Он говорил это с издевкой, и Мармазелия поняла, что дела ее плохи.       — Я уже ухожу, — повторила она.       — Ай-яй-яй, как нехорошо, — сокрушенно покачал головой Бугор Синяк, — ну, пройди, что ли, поговори с дядями. Расскажи: куда шла, откуда пришла?       Мармазелия нервно сглотнула.       Синяк развернул ее и ткнул в спину с такой силой, что она пролетела между столами и остановилась в центре комнаты. Ей было неуютно под насмешливыми взглядами собравшихся. Офелия у нее на плече раздулась до размеров небольшой тыквы, готовясь обороняться.       — А это у нас что? — Синяк схватил Офелию и поднял за заднюю лапку над головой. — Эй! В наш трактир со своим бифштексом нельзя.       Он захохотал, показывая, что удачно пошутил, и собравшиеся от него не отстали.       — Отпустите ее! — закричала Мармазелия. — Что вы делаете? Ей же больно!       Она попыталась подпрыгнуть и отобрать Офелию, но Бугор Синяк поднял ее еще выше. Кажется, даже на цыпочки привстал.       — А вот мы ее сейчас… — Он запрокинул голову, разинул рот и принялся медленно опускать туда Офелию. Жаба задергалась, но Бугор держал ее крепко.       Мармазелия дико завизжала, вскочила на стол, сметая тарелки, и бросилась на Синяка. Она хотела вцепиться ему в горло, но промахнулась и повисла на могучей груди, схватившись обеими руками за обильно росшие там волосы.       Бугор Синяк взревел, как раненый Левиафан, и разжал пальцы. Офелия шлепнулась ему на лицо и намертво прилипла от испуга.       — Фофогите! — Синяк неуклюже замахал руками, пытаясь одновременно стряхнуть с себя и Мармазелию, и жабу, залепившую жидким склизким брюхом его рот и нос.       Завывая, он завертелся на месте, круша на своем пути столы, лавки и всех, кто подворачивался под руки. Под непрекращающийся хохот и грохот Бугор Синяк отплясывал в трактире «Пятнистая овца» дикий танец до тех пор, пока звучный женский голос не гаркнул:       — Тихо, стервецы!       Этот голос перекрыл шум, и все, включая полузадохнувшегося Синяка, остановились и смолкли.       Мармазелия, наконец, разжала пальцы и съехала вниз по дюжему животу. Рядом с ней приземлилась недовольная Офелия.       Бугор Синяк, судорожно всхлипывая, хватал ртом воздух и пучил на всех покрасневшие глаза. Мармазелия прижала жабу к груди и поднялась на ноги.       Голос принадлежал высокой смуглой женщине в белой рубашке, подвернутых мужских штанах и длинном кухонном фартуке. Она стояла за некоторым подобием барной стойки и сурово оглядывала поле битвы. В одной руке женщина держала огромную шумовку, в другой — тяжелый револьвер. Такой, какой Мармазелия видела в книжках о Бешеном Западе. Там, на Бешеном Западе, если верить написанному, жили отважные парни, которые всю жизнь только тем и занимались, что палили направо и налево из таких вот штуковин.       — Мамаша Шантаж… — выдохнул кто-то среди всеобщего молчания, и в этом выдохе было столько благоговейного ужаса, что Мармазелия невольно обрадовалась. Может, хоть кто-то сможет защитить ее от этих жутких людей.       Мамаша, поигрывая шумовкой, вышла из-за стойки и повела дулом револьвера вправо-влево, будто спрашивая, не имеет ли кто чего против спокойствия и порядка.       — Ну, рассказывайте, — предложила она, кивнув головой и револьвером одновременно.       Все загалдели, но одно движение оружия снова установило тишину.       — По очереди, — велела Мамаша Шантаж, — или вы этикета не знаете, черти? Валяйте, что это за цыпленок и что Бугор так перенервничал?       Мармазелия отодвинула с пути перевернутую кверху ножками лавку и шагнула вперед:       — Я прошу прощения, что вошла без разрешения и устроила весь этот беспорядок. Просто я надеялась получить немного еды и отдохнуть, прежде чем…       — Ты-ы? — изумилась Мамаша Шантаж, изумленно вскидывая богатые черные брови. — То есть ты, цыпленок, хочешь мне сейчас сказать, что разгромила мой трактир и придушила вот этого буйвола?       — Не совсем так, — смутилась Мармазелия.       Мамаша запрокинула голову и захохотала. Кто-то в толпе вежливо хихикнул, но осекся под взглядами остальных.       — Хорошо, — похвалила Мамаша, насмеявшись вволю, — будет урок нашему Синяку, идем со мной.       Она махнула револьвером в сторону кухни. Мармазелия, настороженно озираясь, последовала за ней. Как только дверь кухни за ними закрылась, в зале возобновились разговоры. Слышно было, как переворачивают и ставят на место столы, сметают с пола осколки посуды.       Мамаша провела ее через кухню, где на нескольких плитах готовилась в больших чанах пища и пара уставших полных кухарок что-то строгала, помешивала и пробовала одновременно.       Из кухни вела лесенка наверх. Старые деревянные ступени жалобно скрипели под уверенной поступью диковинных кожаных ботинок мамаши. Мармазелия, семенящая следом, успела разглядеть на них все пряжки и заклепки и решила, что когда-нибудь обязательно обзаведется такими же.       Мамаша Шантаж привела ее в небольшую захламленную комнатку под самой крышей и указала револьвером на незастеленную кровать:       — Присядь. Ты устала с дороги.       — Спасибо, — Мармазелия продолжала стоять, — я не могу. Я вам здесь все испачкаю.       И впрямь — после всех перипетий и купания в луже пижама бывшей принцессы выглядела не самым лучшим образом. Да и сама принцесса была не первой чистоты.       Мамаша огляделась по сторонам, выхватила из кучи тряпок на полу покрывало и бросила его на постель.       — Подберем тебе другую одежду, — сказала она, — не стесняйся, садись, расскажи мне, кто ты и откуда. Сейчас сюда принесут ужин.       Она мельком взглянула за окно и усмехнулась:       — А может быть, завтрак.       Мармазелия села и усадила на колени дующуюся Офелию. Она судорожно пыталась придумать, что рассказать. Нельзя же вот так в лоб выкладывать первому попавшемуся человеку историю о том, как она была принцессой.       — Вообще-то, я пришла из Прыгбурга, — начала она.       — Среди ночи? — удивилась Мамаша Шантаж. — Но ворота королевства на запоре.       — Я пришла вечером, но заблудилась, — поспешила добавить Мармазелия.       — Как тебя зовут, девочка? — Мамаша уселась напротив в большое бархатное кресло, побитое молью, бросила шумовку на пол, а револьвер уложила на ручку кресла.       — Мар… Мармелия. — Мармазелия почувствовала, как ее щеки заливает краска. Одно дело — врать, будто ты принимала ванну, вместо того чтобы лазить по деревьям в саду, и совсем другое — сочинять вот так на ходу собственную биографию.       — Ну хорошо, Мармелия, — кивнула Мамаша, — будем знакомы. Мое имя, как я понимаю, ты уже слышала?       Мармазелия кивнула.       — И зачем ты пришла так поздно?       — Понимаете, я ищу одну женщину. Она каждое утро приходит во дворец Брыкланда, чтобы взять немного яиц и молока.       — Ты имеешь в виду Хорду? Хорду Балалай, старую мерзкую ведьму? — Мамаша Шантаж прищурилась: — На что она тебе сдалась?       — Я ищу своих родителей, — пробормотала Мармазелия, — мне сказали, она может помочь.       — И куда же подевались твои родители? — Мамаша слушала очень внимательно.       — Не знаю, — вздохнула Мармазелия, — меня вырастили… в чужой семье. И я только недавно узнала, что где-то есть мои настоящие мама и папа, а брыкландская колдунья может знать, где они.       — От добра добра не ищут, деточка, — сказала Мамаша резким неприятным голосом, — не говори мне, что ты бросила людей, которые растили и любили тебя все эти годы, ради того, чтобы найти каких-то мифических родителей, которых, вероятно, в живых-то нет.       Мармазелию при этих словах резанула совесть. Она вспомнила Прыгерта, как им здорово было вместе, и на глаза навернулись слезы.       — Но я должна, понимаете, — прошептала она.       Мамаша Шантаж покачала головой, то ли выражая согласие, то ли осуждая.       В дверь тихонько поскреблись, и в комнату юркнула одна из кухарок. Перед Мармазелией появился не очень чистый поднос, на котором стояла тарелка с серым дымящимся варевом. Запах варева показался Мармазелии просто волшебным, она схватила ложку и принялась уплетать угощение, не поднимая глаз на мамашу, которая пристально за ней наблюдала.       — Так ты, говоришь, пришла из Прыгбурга?       — Угу?       — Вот так, в пижаме?       Мармазелия подняла глаза на мамашу.       — Я сбежала из дома, — призналась она.       — Неужели ты не знаешь, что может случиться с маленькими девочками, которые сбегают из дома? Тебе повезло, ты попала сюда, а здесь сидят простые кузнецы. Они, может, и напугали тебя, но у них нет дурных намерений. А если бы ты встретила торговцев костями, которые ловят заблудившуюся малышню и мелют из их нежных косточек дамские притирания для лица? Или охотников за кожей? Надеюсь, тебе не нужны подробности?       Мармазелия испуганно посмотрела на мамашу. Варево встало комом у нее в горле.       — Странно, что ты не знаешь об этом. Все дети с малых лет знают о торговцах костями. — Мамаша Шантаж пожала плечами.       Мармазелия снова уткнулась в тарелку.       Мамаша молча дождалась, пока она доест свой ужин, а может быть, завтрак, выставила поднос за дверь, ушла куда-то, прихватив револьвер, и через несколько минут вернулась, неся длинную льняную ночную рубашку. За ней вплыла давешняя кухарка с большим медным тазом и кувшином, над которым поднимался пар.       — Приведи себя в порядок и ложись спать, — велела Мамаша Шантаж, — завтра поразмыслим, что с тобой делать.       Мармазелия благодарно пискнула, не решаясь встать. Мамаша Шантаж хмыкнула и вышла прочь, повернув за собой ключ в замке.       — Ну что у нас с тобой за судьба такая, Офелия? — пожаловалась бывшая принцесса Прыгбурга, выбираясь из рваной пижамы. — Все время запирают!       Она кое-как умылась, промыла царапины, ополоснула с ног застывшую коркой грязищу и, забравшись в рубашку, которая была ей велика, юркнула в кровать. Офелия устроилась рядом на подушке и утомленно прикрыла глаза.       За окном занималась заря, старая колдунья Хорда Балалай плелась, опираясь на клюку, ко двору короля Гавра Брыкландского, а бывшая принцесса Мармазелия спала так глубоко, как никогда в жизни не удавалось ей уснуть в роскошных покоях прыгбургского дворца.