ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО МАРМАЗЕЛИЯ

      Никто никогда никому не говорил, да и не принято было говорить вслух о том, что самозваный губернатор городка Убогоскуд Скабрез Мокрота больше всего в жизни хотел иметь собственный особняк. Можно подумать, его устраивала жизнь среди картонных коробок. Или, например, ему нравились колонны из испорченной колбасы. А еще можно заподозрить уважаемого господина Мокроту в том, что именно так он себе представляет настоящее жилище.       Ничего подобного! Колонны то и дело отваливались, и постоянно приходилось искать новый материал, чтобы их ремонтировать. Вдобавок самый легкий порыв ветра, а то и небольшой дождик наносили дому огромный ущерб. Что уж говорить о ливнях и снегопадах, после которых Скабрезу приходилось отстраиваться заново.       И потом, по секрету, который в Убогоскуде знает любая завалящая крыса, когда-то Скабрез Мокрота жил в настоящем особняке. Таком роскошном, что королевская чета не брезговала заезжать туда на чай или званый обед.       Конечно, вы спросите: как случилось, что почтенный господин Мокрота оказался здесь, в Убогоскуде, за бортом красивой сытой жизни, текущей в центре королевства? Быть может, он совершил преступление против короля, был лишен имущества и сослан доживать свой век на задворках Брыкланда?       Или он подпал под чары зловещей Хорды Балалай, когда спасал любимую от коварного колдовства и неминуемой гибели, и теперь обречен влачить жалкое существование, ибо всякий знает: бороться с Хордой — пустая трата сил и времени?       Но не преступление, не злое колдовство занесли его в это забытое богом место. Хотя каждый второй обитатель Убогоскуда расскажет вам о себе нечто подобное. В кого ни ткни пальцем, каждый местный житель — это бывший барон, герцог, а то и лорд-канцлер.       В случае со Скабрезом Мокротой все обстояло намного тривиальнее.       Все дело в том, что многоуважаемый Скабрез с раннего детства имел хороший аппетит, который с возрастом стал отличным аппетитом, а позднее обратился аппетитом лютым, свирепым и всесокрушающим.       Будучи розовопятым младенцем, Скабрез в один присест уминал десяток яиц всмятку, выпивал полведра парного молока и закусывал куриной ножкой.       Родители Скабреза не могли нарадоваться на ненаглядного сыночка. Его мама, баронесса Язва Двенадцатиперстная, старалась подкладывать ему самые лакомые кусочки даже тогда, когда завтрак, обед и ужин оставались в прошлом. Она страшно гордилась умением Скабреза отменно жевать во сне. А папа, барон Типун Мокрота, частенько трепал чадо по круглой чавкающей голове и произносил следующее:       — Больше каши в рот натырь — вымахнешь как богатырь.       Или:       — Голодное брюхо что оглохшее ухо.       Или еще:       — Морковка — дура, а холодец — молодец!       Такой была жизненная мудрость семьи Мокрота, и Скабрез прилежно впитал ее вместе с молоком матери, козы Бунтарки и трех безымянных коров.       Незадолго до того, как Скабрез очутился в Убогоскуде, родители его приказали долго жить, оставив в наследство сыну баронство, огромный дом и грандиозное хозяйство, призванное бесперебойно питать молодого барона. К этому времени Скабрез уже побил собственные рекорды обжорства и был способен проглотить и переварить небольшого жареного быка за один подход к обеденному столу.       Собственно, именно этим он и занялся, изо всех сил стараясь заглушить тоску по враз исчезнувшей родительской заботе.       Ощутив себя полноправным хозяином баронства, Скабрез ввел новый закон, согласно которому каждый умеющий поднести ложку ко рту должен был под страхом смертной казни соблюдать режим питания. Этот режим, помимо обычных завтрака, обеда и ужина, включал в себя полдник, второй завтрак, второй обед и, разумеется, второй ужин. После такого никто не посмел бы упрекнуть молодого барона в обжорстве!       Жизнь в баронстве замедлилась. Тут и там можно было встретить жующих на ходу крестьян, кухарок, столяров, кузнецов, кожевников, портных, доярок, сапожников и часовщиков. Каждый пытался делать свою работу, но постоянно нужно было прерываться, чтобы положить в рот очередной кусок.       Для проверки соблюдения правильного питания Мокрота ввел Питательный Патруль. Две дюжины стражников украсили свои щиты вензелем ПП и целыми днями обязаны были врываться в дома с проверками — хорошо ли пожевывают обитатели, соблюдают ли закон о семиразовом питании.       Не прошло и трех недель, как в баронстве было съедено все подчистую. Не осталось ни коровки, ни курочки, ни даже картофелины. До урожая было далеко, а до голодной смерти — рукой подать. И тогда против барона вспыхнуло восстание.       Увидел барон из окна своего особняка, что к воротам направляется толпа изрядно раздобревших, но с виду очень голодных людей. А во главе этой толпы — обе дюжины стражников Питательного Патруля.       Хотел Скабрез бежать, но к тому времени бегал плохо, да и сидеть мог только на двух стульях — иначе не помещался. И тогда Скабрез решил договариваться.       Он вышел на балкон второго этажа — благо балкон поддерживали мускулистые кариатиды, которые и не таких баронов могли вынести на своих плечах, — и обратился к подданным с речью, в которой клятвенно обещал завтра же раздобыть еды и закон о семиразовом питании упразднить.       Наутро он продал особняк, на вырученные деньги приобрел стадо коров, табун овец, пять корзин кур и петуха в придачу да несколько телег картошки. Раздал покупки подданным, снял с себя все полномочия и покинул баронство.       Он хотел было наняться на службу, но нигде его отличное умение жевать не пригодилось, а больше Скабрез ничего не умел. Вскоре он объявился в окрестностях Убогоскуда, похудевший и потрепанный. Туда, на большую королевскую свалку, его привело острое чувство голода и желание заиметь крышу над головой. Хотя бы и картонную. Обнаружив, что Убогоскуд живет стихийно и никем не управляется, Скабрез Мокрота незамедлительно объявил себя губернатором. Никто не стал ему перечить, ибо каких только безумцев Убогоскуд не видел за многие годы существования, а Скабрез выглядел одним из самых безобидных, разве что ел побольше остальных, — да еды на свалке хватало всем, кто не брезговал порченным.       Так и повелось с тех пор — Скабрез Мокрота думал, что управляет городком, а ютившиеся здесь нищие думали: пускай себе воображает, пока никому от этого худа нет.       В тот вечер, когда в картонную дверь губернаторского особняка кто-то постучал, Скабрез Мокрота в полном одиночестве праздновал десятилетие своего правления. По этому случаю он вынул из припасов несколько банок почти не вздувшихся рыбных консервов и половину бутылки лимонада. За годы, проведенные в Убогоскуде, Скабрез привык питаться скромнее, нежели в юности.       — А вот и гости, гости, гости, — забормотал он, суетясь вокруг бочки, служившей обеденным столом.       — Открывай! — рявкнул за дверью грубый бас.       — О… Кажется, господин Синяк пожаловал, — залепетал вполголоса Скабрез и бешено заоглядывался, куда бы спрятаться.       Прятаться в импровизированном особняке было решительно некуда.       — Открывай, Мокрота! Или я сам открою, — прорычал Бугор и стукнул в дверь кулаком.       Измочаленная картонка легко распахнулась, открыв взору Бугра съежившегося за бочкой губернатора.       — Ах, господин Синяк, я рад вас… я уже хотел… я не сразу… — дрожащим голосом начал Скабрез.       — Молчи, — велел тот и кивнул куда-то за дверь.       По этой команде в губернаторский особняк ввалились двое детин, ростом не уступающих Бугру. Первый с отвращением нес за лапку жабу Офелию, находившуюся в крайней степени возмущения. Второй нес на плече связанную принцессу Мармазелию. Мармазелия была без сознания и вдобавок тщательно опутана веревкой, толщиной с хорошего удава.       — Прыщ, девчонку грузи на пол, — распорядился Синяк, — жабу — в банку. Пошевеливайся, Короста!       Лбы засуетились.       — П-позвольте… — Скабрез нерешительно шагнул вперед, — что это? Зачем?       — Затем, что тебя не спросили! — прирыкнул Синяк.       — Я только спросить… — Скабрез опять отступил за стол.       — Спрашиваю здесь я, — со значением ответил Бугор, — а твое, Мокрота, дело маленькое. Сидеть, значицца, и не отсвечивать.       — Хорошо, хорошо, — закивал Скабрез.       Мармазелию тем временем положили в дальний угол парадной комнаты Скабрезова особняка. Офелию затолкали в немытую стеклянную банку и придавили крышкой. Жаба немедленно принялась ворочаться и раскачивать свою стеклянную тюрьму, но у банки было широкое дно, и она едва шевельнулась.       — Значицца так, Мокрота. Слушай меня внимательно. — Синяк встал посреди комнаты, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. — Девчонка пока побудет здесь. Под охраной, конечно.       Он кивнул на Прыща и Коросту, терпеливо ждущих очередного приказа.       — Но-о… многоуважаемый Синяк! — Скабрез отчаянно пытался возмутиться. — Я не понимаю, что происходит, и мне кажется…       Бугор, угрожающе рыча, склонился над ним.       Губернатор Убогоскуда втянул голову в плечи и постарался слиться с окружающей обстановкой.       — То-то же, — удовлетворенно ухмыльнулся Синяк.       Он с хрустом расправил плечи и поиграл мускулами. Живот его при этом заходил ходуном. Все это красноречиво говорило о том, что Скабреза при сопротивлении могут как заколотить до полусмерти, так и погрести под необъятными просторами этого живота. И еще неизвестно, что хуже! Прыщ и Короста смотрели на главаря с восторгом и благоговением.       — А чтоб тебе мыслей никаких там в голову не пришло — например, выпустить девчонку из жалости или себе взять из жадности, ты запомни хорошенько: я тебя из-под земли достану.       Скабрез мелко закивал, отступая подальше от кузнеца.       Бугор Синяк вышел из мусорного особняка. Детины отправились следом и долго возились за дверью, удобно располагая свои тела на губернаторском дворе.       — Ни одна мышь не проскочит, поняли? — донеслось до Мокроты. Затем захрустел прессованный мусор под тяжелой поступью — Синяк уходил.       Скабрез присел на корточки и принялся разглядывать пленную.       — Ни кожи ни рожи, — бормотал он, — взялась на мою бедную голову.       Офелия возмущенно шлепнула перепончатой лапой по стеклянной стенке своего каземата. Мокрота погрозил ей коротеньким пальцем:       — Ишь, выискались…       Решив, что этого достаточно, чтобы жаба поняла его возмущение, губернатор Убогоскуда направился к столу, где его ждало угощение.       Тем временем бывшая принцесса Прыгбурга начала приходить в себя. Она шумно вздохнула, открыла глаза и тут же зажмурилась, сопровождая свои действия слабым мычанием. Ей показалось, что вместо головы у нее чугунная кастрюля, по которой долго колотили топором.       Скабрез, сладострастно выковыривавший пальцами консервированную рыбу из банки, обернулся:       — А, опамятовалась.       Он облизал пальцы и полез за новой порцией.       — Откуда так воняет? — слабым голосом поинтересовалась Мармазелия. Открыть глаза она не решалась.       Скабрез насторожился и принюхался вокруг, к банке с рыбой, к своей подмышке.       — Ничего и не воняет, — решил он вслух. — А ты-то хоть кто будешь? Девка, я вижу, из простых, на то у меня глаз наметан, так что врать губернатору не смей, будто герцогиня.       — Не буду, — пробурчала Мармазелия, — вы меня что, похитили?       — Вот еще! — возмутился Скабрез. — У меня своих забот полон рот.       — А почему я здесь?       — Ты вон спроси у тех лбов, что за дверью сторожат, — Скабрез показал банкой в нужном направлении, — они тебе и скажут. Может, украла чего из кузниц? Или бригадира убила?       — Какого бригадира? — Мармазелия распахнула глаза и тут же пожалела об этом. Чугунная кастрюля, бывшая ее головой, уменьшилась на несколько порядков так, что глазам в ней стало тесно.       — Нет, ну я так, к слову, — Скабрез снова облизал пальцы, — а кто вас знает? Придет такая, песенку споет, танец спляшет, ужинать напросится, а потом ножичком — пыр! И все, и нет человека.       — Какого человека?       — Хорошего человека, — Скабрез с сожалением разглядывал опустевшую банку, — честного труженика! Примерного семьянина! Добрейшей души, умницы, красавца!       Он всхлипнул.       Мармазелия со стоном перекатилась на спину.       — Сумасшедший дом.       — А то, — согласился Скабрез, опрокидывая в себя лимонад.       — Может быть, вы меня развяжете? У меня все болит от этих веревок.       — Ну ты сказала! — восхитился губернатор. — Да не смотри так. Я бы отпустил. Мне эдакая мебель даром не нужна. Я ж не зверь какой.       — Ну так и отпустили бы, — проныла Мармазелия и заерзала по полу, пытаясь определить, насколько надежно ее связали.       — Мне жизнь дорога, — равнодушно ответил Скабрез и сыто рыгнул.       Мармазелию передернуло от отвращения. И зачем она вообще отправилась в это путешествие? Ну подкидыш — так подкидыш. Все равно Прыгерт ее любил как родную. Вот влипла. Как теперь это расхлебывать?       Она прогнала из головы вероломные мысли.       — Все равно меня будут искать. И найдут. И тогда вам не поздоровится.       — Постой-постой, — Скабрез подошел ближе и склонился над ней, — это не ты сегодня бродила по свалке с этой чокнутой трактирщицей?       — Она не чокнутая! — возмутилась Мармазелия.       — Как же, не чокнутая! Каждый божий день на пристань таскается, брата ждет. А брат у нее, я тебе скажу, наипервейший гнусный бандит, да и утоп давно. Даю голову на отсечение. Уж пять лет, как ушел в плавание, и привет. Я так думаю — туда ему и дорога. А она, говорю тебе, того, — Скабрез посвистел и крутанул пальцами у виска, — ждет, значит, не дождется.       — А вы не бандит?       — Я — нет. — Скабрез гордо выпятил грудь: — Я — губернатор. А братец ейный — пират пакостный. Плавает, где не велено, товарные суда жжет, грабит, рабов уводит. Подрывает, значит, экономику нашего царства-государства.       — Понятно, — протянула Мармазелия, — он суда грабит, и значит — бандит, а вы девчонок воруете, и значит — лебедь белый. Так выходит?       — Да я никогда в жизни чужого не брал! — Скабрез ударил себя кулаком в грудь, затем склонился к ее уху и прошептал, обдавая запахом рыбы и лимонада: — Это Синяк все задумал, мне так кажется. Умыкнул тебя и сюда мне приволок на хранение. Я только не пойму: зачем? Или у тебя родители богатые? А если богатые, то чего платье такое бедное?       Мармазелия не ответила. Картина вырисовывалась более-менее ясная. Произошло именно то, чего так опасалась Мамаша Шантаж. Сообразительным кузнецам не составило большого труда сопоставить пропажу принцессы и появление в «Пятнистой овце» чумазой девчонки в пижаме. Теперь осталось ждать совсем недолго, прежде чем ее примутся возвращать в Прыгбург и получать обещанную награду.       Ну уж нет! Не бывать этому!       Бывшая принцесса Прыгбурга сквасила лицо и заныла:       — Дяденька, ну вы же добрый, ну выпустите меня, вы же видели эти рожи, они же меня заживо съедят…       Скабрез Мокрота отмахнулся от нее:       — Захотели бы съесть, сюда б не притащили.       Мармазелия поняла, что этот номер не пройдет, и угрюмо замолчала. Рядом с ней отчаянно скребла лапками по стенкам банки Офелия. Оставалось надеяться, что Мамаша Шантаж уже обнаружила ее пропажу и отправилась на поиски.       За картонным окном картонного особняка быстро темнело. Скабрез расхаживал из угла в угол, бормоча что-то себе под нос, и когда Мармазелия попросила у него воды, рявкнул, что думает наиважнейшие губернаторские думы и отвлекать его запрещено.       — Ох, Офелия, — пожаловалась бывшая принцесса Прыгбурга, — вот это мы попали в переделку. Пропала наша завтрашняя встреча с колдуньей.       Жаба за стеклом вздохнула. Она давно прекратила попытки выбраться и теперь сидела на дне, похожая на сдувшийся бородавчатый шарик.       Во дворе губернаторского дома хлопнула калитка. Скабрез оставил свои наиважнейшие думы и кинулся к окну. Мармазелия оживилась и стала что есть мочи вытягивать шею, чтобы хоть одним глазком взглянуть, кто пришел. Неужели помощь?! А может, наоборот, помеха. Но из угла невозможно было ничего увидеть.       — Покушать вам принесла, цветики мои, — донесся со двора скрипучий голос, — а то сторожат, сторожат, бедные, измучались.       Жулия Шантаж! Мармазелия возликовала. Сейчас она накормит их чем-нибудь таким, от чего они заснут, и освободит несчастную бывшую принцессу! И обязательно отведет в «Пятнистую Овцу», где будет ждать Мамаша. Уж она придумает, как быть дальше.       За дверью шуршали пакеты, бренчали банки — Мармазелины сторожа с животным урчанием принялись за еду.       — А мне чего? — возмущенно крикнул Скабрез из окна.       Тут дверь губернаторского особняка распахнулась, и внутрь вплыла Жулия Шантаж. В руках она держала мешочек, из которого тянуло запахом съестного.       — Тебе — шкура твоя без прорех да бытье без помех, — ответила она Мокроте, — это для девчонки.       Ничего не понимающая Мармазелия уставилась на старуху. Та тем временем развязала мешок и присела рядом.       — А вот тебя я накормлю, ласточка, — прощебетала она, — чтоб никто потом при вашем королевском дворе не сказал, будто Шантаж Ваше Высочество голодом морила.       Заслышав о королевском дворе, Скабрез отвесил челюсть, да так и остался стоять как столб.       У Мармазелии задрожали губы — так вот кто это задумал!       — Но вы же обещали… — начала она.       — Конечно-конечно, — согласилась старшая Шантаж, вынимая из мешка высокохудожественно поджаренный пирожок, — открывай рот.       — Да как вы не понимаете… — Мармазелия всхлипнула, — я должна… я должна…       — Ну сама посуди: уж лучше мы тебя доставим к папочке во дворец, чем в лачугу ужасной колдуньи. — Жулия ловко засунула ей в рот пирожок. — Иначе что нам скажет твой высокочтимый папочка, когда станет давать нам десять тысяч золотых? Мол, зачем вы мою ненаглядную дочь по притонам валандали да с сомнительными личностями знакомили? Или я не права? А так скажешь: забрали из ужасного трактира, доставили к губернатору…       При этих словах старшая Шантаж ухмыльнулась.       Мармазелия прожевала пирожок, оказавшийся удивительно вкусным, и хлюпнула носом. У нее осталось последнее средство, чтобы заставить передумать этих жадных до наживы разбойников.       — Понимаете, все дело в том, что я — не настоящая принцесса.       — А какая же? — весело удивилась Жулия Шантаж, вынимая следующий пирожок.       — Меня подкинули во дворец, — призналась Мармазелия, низко опустив голову, — и я хотела отыскать Хорду Балалай, чтобы она сказала мне, кто мои настоящие родители.       Жулия Шантаж задумчиво почесала подбородок, помолчала немного и, наконец, изрекла:       — Уж не знаю, зачем тебе понадобилась Хорда, но что-то сдается мне, будто ты лжешь, девочка.       — Нет! — выкрикнула Мармазелия и замолчала, потому что следующий пирожок очутился у нее во рту.       — И я тебе скажу почему, — продолжила Жулия, — все оттого, что тебе хочется от нас сбежать. Вот ты и сочиняешь…       — Нефофиняю! — Мармазелия изо всех сил пыталась справиться с пирожком.       — Может, и нет, — рассудила Жулия Шантаж, поразмыслив еще немного, — но золото предлагают именно за тебя, так что мне наплевать, настоящая ты принцесса или поддельная. Смирись.       Мармазелии оставалось только последовать ее совету. Если Мамаша Шантаж не станет ее искать, придется надеяться лишь на себя. Уговоры на похитителей не действуют, сбежать, похоже, не выйдет, так что дорога одна — обратно в Прыгбург.       Отчаявшаяся бывшая принцесса позволила накормить и напоить себя.       — Вот и хорошо, умница, — Жулия потрепала ее костлявой ручкой по волосам, — отдохни. Завтра мы раздобудем для тебя повозку. Моргнуть не успеешь, как окажешься дома. А мы — при своих денежках.       С этими словами она свернула опустевший мешочек и покинула губернаторский дом, напоследок погрозив тощим пальцем Скабрезу:       — Смотри в оба.       Скабрез все это время пребывал в оцепенении. Десять тысяч золотом за эту замухрышку, подумать только! Он вернет свое баронство, свой дом! Настоящий дом. Как осточертела ему эта убогая конура! Осталось только придумать, как обойти шайку старухи Шантаж.       Утомленная, Мармазелия уснула, притулившись к стеночке. Дремала и жаба Офелия в своей банке. Скабрез Мокрота зажег свечку, слепленную из огарков, и достал из шкафчика еще одну бутылку лимонада. В его голове созревал отличный план.       Мармазелии в эту ночь снилось, будто она загорает на каменистом пляжике возле пруда в прыгбургском королевском саду. В воздухе носятся разноцветные стрекозы, водомерки шныряют по зеленоватой глади воды, ветерок раскачивает траву. На поверхности пруда появляются легкие круги. Они расходятся все дальше, вода в центре вскипает, бьет вверх, и из бурлящего потока вздымается белесый склизкий Книжный Червь. Мармазелия пытается отползти в кусты, но скользкий хвост вырывается из воды, хлещет в воздухе и опутывает ее лодыжки. От ледяного прикосновения бывшая принцесса визжит.       — Заткнись! — в ее ухо вползает жаркий испуганный шепот, и Мармазелия открывает глаза.       Скабрез Мокрота трясущимися руками распутывал веревку у нее на ногах. Руки у него были холодными и влажными от волнения. Он то и дело запутывался в узлах, шипел сквозь зубы ругательства.       Мармазелия окончательно проснулась, и удивлению ее не было предела.       — Вы решили меня освободить? — хрипло поинтересовалась она.       — Молчи, — шепотом прикрикнул на нее Скабрез, — разбудишь людей Синяка, и пропала моя голова. А заодно и твоя, уж поверь.       Он освободил ее ноги так, чтобы она смогла ими передвигать, и помог подняться. Ноги плохо слушались принцессу, да и веревка оказалась на удивление тяжелой, поэтому губернатору пришлось поддерживать Мармазелию до тех пор, пока она не обрела равновесие.       — Что ты топаешь? Не принцесса, а гиппопотам, — вполголоса ругался он.       — Эй, а дальше вы меня развязывать не станете? — так же тихо возмутилась Мармазелия.       — Зачем это? Я тебе ручки-то освобожу, ты меня возьмешь да и придушишь за всю мою доброту. Откуда я знаю, что у вас на уме, у принцесс-то? Ты давай пошевеливайся, да чтоб ни шороха мне! Повозочки мы, уж простите, предоставить вам не сможем, да тут недалеко до Прыгбурга. Ножками добежишь.       — Жабу хоть возьмите, — опомнилась Мармазелия, — я без нее никуда не пойду.       — Вот только жабы нам еще тут не хватало, — возмутился Скабрез, — перебьешься.       — А тогда вам вознаграждение не заплатят, — нашлась Мармазелия.       — Глашатаи про жабу ничего не говорили.       Он принялся подталкивать принцессу к выходу.       — Если я папе скажу, что вы меня похитили, чтобы деньги получить, — не видать вам золота, — Мармазелия упиралась как могла, — он вам голову отрубит как миленькому.       Скабрез остановился:       — А если жабу возьмем?       — Возьмете — скажу, что спасли из лап разбойников, — ответила Мармазелия, лихорадочно соображая, что теперь делать. Ноги-то свободны, да и бегает она прытко, вряд ли этот колобок сможет за ней угнаться. Только вот Офелию взять нечем, а бросать свою жабу на произвол судьбы Мармазелия не собиралась.       Проблема разрешилась сама собой. Скабрез поразмыслил немного и засунул банку с Офелией принцессе под мышку.       — Ы-ы, — взвыла Мармазелия. Веревка, которой она была обмотана, натянулась и врезалась повсюду, где могла.       — Теперь идем. — Скабрез подтолкнул ее в спину.       Они вышли во двор. Очертания Убогоскуда утонули в чернильной темноте. На небе не светило ни звездочки. Справа и слева, бессовестно игнорируя приказ главаря, сладко храпели Прыщ и Короста.       «Хороши же охраннички». Мармазелия почувствовала, как у нее улучшается настроение.       Как только Скабрез вывел ее за калитку, она заоглядывалась, изо всех сил стараясь определить, в каком направлении находится трактир Мамаши Шантаж. Тьма вокруг едва ли уступала той, что царила в тоннеле под Брыкландом, и трудно было не растеряться. Однако она могла сослужить сейчас хорошую службу. Впрочем, раздумывать было некогда. Мармазелия приготовилась бежать.       — Идем сюда, — Скабрез снова пихнул ее в спину, — пошевеливайся.       — Ничего не видно, дяденька губернатор, — плаксиво сказала она, — я так себе все ноги переломаю.       С этими словами она села на дорогу.       — А ну, вставай! — рассердился Мокрота, пытаясь нащупать ее в темноте.       Мармазелия, перебирая ступнями, отодвинулась назад. Потом еще немного, и еще.       — Да где ты? — сердился губернатор Убогоскуда, вслепую шаря вокруг себя.       Мармазелия, сжав зубы, отползала на пятой точке все дальше и дальше. Только бы этот болван не разбудил охранников.       — Отзовись, девочка. — В голосе Скабреза появились умоляющие нотки.       Бывшая принцесса Прыгбурга, тщась задержать дыхание, целеустремленно ползла прочь от Скабреза. В спину ей уткнулось что-то твердое. Видимо, забор дома, стоящего на противоположной стороне улицы. Мармазелия перекатилась на бок, встала на колени и с усилием поднялась на ноги. Свобода! Осталось только придумать, как избавиться от связывающего ее каната.       Оставив это «на потом», принцесса рванула бежать.       — Стой! — во всю мочь своих легких завопил Скабрез, услышав удаляющиеся быстрые шаги.       «Вот дурак», — подумала Мармазелия, прибавляя ходу. Там, откуда она бежала, донеслись растерянные вопли Прыща и Коросты.       Она галопом неслась в темноте по главной улице Убогоскуда, не чувствуя боли от врезавшейся веревки, молясь неизвестно кому о том, чтобы не споткнуться и не выронить банку с Офелией. Прессованный тысячами ног, мусор мягко пружинил под пятками.        За ее спиной вспыхнул неяркий свет. Мармазелия оглянулась на бегу — факелы. Прыщ и Короста отправляются на поиски.       Интересно, что с ними сделает Бугор Синяк, когда узнает о ее побеге?       Мармазелии почему-то представилось, как эти двое служат наковальней в кузнице, а Синяк шарахает по ним молотом. В роли молота — губернатор Убогоскуда.       То ли от радости, то ли от испуга Мармазелия не чувствовала никакой усталости. Она летела, не разбирая дороги, помогая себе плечами, и услышала звуки погони только тогда, когда мусорная дорога под ее ногами закончилась и она ступила на прохладные булыжники брыкландской окраины.       Топот за ее спиной приближался. Мармазелия огляделась. Здесь улицы были совсем не такими прямыми, как в Убогоскуде. Они виляли и извивались между лачуг. В черном, как бездна, небе забрезжили первые признаки рассвета, и теперь бывшая принцесса могла видеть, что ее окружает.       Голоса Прыща и Коросты прозвучали совсем близко. В панике Мармазелия метнулась в первый попавшийся переулок и, петляя, как заяц, поспешила прочь.       Заборы, заборы, кусты, кусты неслись мимо нее. Пару раз она чуть не поскользнулась в грязи или, судя по запаху, в конском навозе, но продолжала мчаться. Только бы оторваться от погони.       Переулок заканчивался тупиком. Мармазелия беспомощно попрыгала перед дряхлым заборчиком. Да… без рук здесь не перелезть. Времени на принятие решения было не так уж много. Даже если бандиты из шайки Жулии не видели, куда она свернула, рано или поздно они примутся обыскивать закоулки. И вот тогда держись, принцесса.       Отчаявшись найти выход, Мармазелия закатилась под куст и притихла. Тишину ночи нарушал только ровный треск сверчков да возня Офелии в банке. Похоже, погоня прошла стороной.       — Потерпи немного, — прошептала Мармазелия в надежде, что Офелия ее слышит через толстое стекло, — я что-нибудь придумаю, и ты окажешься на свободе.       Только сейчас бывшая прыгбургская принцесса почувствовала, как у нее болят ноги. Куда теперь идти и что делать — она не знала. Вдруг Мамаша Шантаж в сговоре со своей мамой? Неизвестно. Конечно, она помогала Мармазелии, но ведь невозможно угадать — вдруг она передумала, и стоит Мармазелии появиться в трактире, как ее снова схватят. Выбираться из-под забора она опасалась. Сюда в любую минуту могли заглянуть Прыщ и Короста, да и губернатор Убогоскуда наверняка ищет ее, если, конечно, бандиты Синяка сохранили ему жизнь.       У Мармазелии от всех этих размышлений страшно зачесался нос, но почесать его было нечем. Пока она раздумывала, как половчее это проделать, в переулок ворвалась погоня. Надо же, она и подумать не могла, что в такой короткий срок можно собрать в одном месте столько темных личностей! Мармазелия вжалась в забор. Сквозь листву укрывавших ее кустов можно было увидеть немногое, да и едва брезживший рассвет был плохим помощником, но можно было разглядеть некоторых посетителей трактира Мамаши Шантаж, которых вел сам Синяк. Глаза его горели нехорошим пламенем.       Принцессе пришло в голову, что Жулия Шантаж наверняка уже оповещена о ее побеге и прочесывает другую часть города. Вероятнее всего, в компании таких же преступников.       Да, плохи были ее дела. Оставалось надеяться только на то, что поиски ведутся поспешно и Синяку с компанией некогда будет прочесывать каждый кустик.       Мармазелия крепко зажмурилась и на всякий случай перестала дышать.       — Нет никого! — гаркнул прямо над ней чей-то грубый голос.       — Ищи лучше, — рыкнул Синяк, — она не могла далеко уйти.       — Да ищу я, ищу, — лениво отозвался голос. Кто-то невидимый пошуровал в листьях и пошел прочь. Мармазелия, наконец, осмелилась выдохнуть и приоткрыть один глаз.       Кажется, у всех бравых ребят из банды Жулии и Синяка была одна и та же проблема: с кем не собирались делиться вознаграждением, те и не старались в поисках. Или жаждали завладеть добычей самостоятельно.       — Я справлюсь, — пробормотала Мармазелия, глядя вслед удаляющейся поисковой команде, — я не могу не справиться.       Офелия в банке глухо булькнула, и это можно было принять за согласие.       В переулке все стихло. Небо над головой принцессы светлело с каждой минутой, и край его тронулся розовым цветом. Где-то что есть мочи завопил петух, сонно загавкали дворовые псы, забрякала ведрами спешащая к колодцу женщина.       — Пора, — сказала Мармазелия жабе, — но сначала нам надо выбраться из этой дурацкой веревки.       Она принялась извиваться, как гусеница, крутить стянутыми онемевшими запястьями и ползти одновременно. Кусты заходили ходуном, на Мармазелию посыпались мелкие красные ягодки.       — Еще немножко, — кряхтела она, краснея от натуги, — еще чуть-чуть… совсем маленько…       Все, что ей удалось, — немного расслабить веревку на запястьях и сломать несколько молодых кустиков. Сил больше не оставалось. Здравый смысл подсказывал ей, что стоит позвать на помощь. Ну, хотя бы ту женщину у колодца. И этот же самый здравый смысл убеждал ни за что не делать этого. Еще бы! Связанная девица в кустах и жаба в банке. Разумеется, это вызовет массу вопросов. Конечно, если только каждый второй здесь не знает, кто она такая.       Наконец она не выдержала мучений, которые доставляла веревка, и когда женщина с ведрами проходила мимо, негромко взмолилась:       — Помогите!       Женщина ойкнула и выронила ведра.       Мармазелию окатило ледяной водой.       — Кто это здесь? — Женщина склонилась над кустами.       — Извините, — Мармазелия старалась казаться воспитанной, насколько это было возможно в ее положении, — не могли бы вы разрезать эту веревку?