ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО МАРМАЗЕЛИЯ

      Что может быть страшнее, чем идти темной безлунной ночью через древний лес, полный мрачного скрипа деревьев, таинственных шорохов и криков ночных птиц, от которых стынет кровь? Мармазелии и Гаврику уж точно никогда так страшно не было, но они не решались признаться друг другу.       Мармазелии казалось, будто Гаврик ничего не боится — так бесстрашно он шагал вперед, ловко уворачиваясь от нависающих веток, норовивших хлестнуть по лицу, — поэтому она старалась не отставать и не оглядываться назад. Гаврику же казалось, будто Мармазелия идет в чащу отчаянно смело. Не мог же он, наследник Гавра Брыкландского, настоящий принц, показывать свой страх. В общем, оба они отчаянно трусили, оттого каждый демонстрировал отвагу как мог. Гаврик распинывал на пути гнилушки, мерцающие во тьме, словно глаза притаившихся чудовищ, а Мармазелия то и дело принималась напевать песенку, но от любого необъяснимого лесного звука сбивалась на половине куплета и начинала петь сначала.       — Что это ты там воешь? — не выдержал Гаврик. — Надоело. Одно и то же.       Мармазелия внезапно устыдилась своего пения, от которого даже прыгбургские кошки разбегались кто куда.       — Ты хоть знаешь, куда идти? — спросила она.       — Приблизительно, — Гаврик неопределенно повертел пальцами в воздухе, — как видишь, здесь нет тропинок — ведьма Балалай приходит во дворец разными дорогами, а люди, знаешь ли, избегают прогулок в этих местах.       — Почему? — Предчувствуя нехорошее, Мармазелия покрепче прижала к себе корону. Офелия слезла с ее головы и спряталась за воротник.       — Да… — отмахнулся Гаврик, — не хочу тебя пугать.       — Пугать? — взвилась Мармазелия. — Да ты сам трясешься как овечий хвост! Говори немедленно, что здесь такого, в этом лесу?       — Это я от холода трясусь, — посуровел Гаврик, — а вообще, говорят, что в лесу скрывается банда людоедов. Те, что служили на корабле Бармалея Прожорки и вместе с ним поедали всех, кто подвернется под руку. После гибели Прожорки никто, даже самые грозные пираты, не захотели брать их в свои экипажи, Так что теперь они скрываются здесь от правосудия. Страшно?       — Удивительно, почему ты мне раньше ничего об этом не говорил? — пробормотала Мармазелия, озираясь и успокаивающе похлопывая спрятавшуюся под платьем Офелию.       — Чего было тебя пугать раньше времени? — Брыкландский наследник пожал плечами.       — Болван, — в сердцах выпалила она и решительно зашагала вперед.       — Эй, ты куда? — Гаврик бросился за ней. — Заблудишься!       — Ты уже заблудился, — фыркнула Мармазелия, — признайся.       — Неправда!       — Правда!       — Неправда!       — Да ну?       — В такой темноте мы легко найдем ведьмин дом. Хорда Балалай ночами варит свои зелья, и в ее окне всегда горит свет, ясно?       — Разумеется, если мы идем в верном направлении, — усмехнулась бывшая прыгбургская принцесса, — а если нет?       — В правильном, говорю же!       Казалось, Гаврик вот-вот зарыдает и примется топать ногами.       — Ну да, ну да, конечно… — Мармазелия отодвинула с пути тяжелую еловую лапу и остановилась.       Странно, от этого спора весь их страх куда-то улетучился, поэтому, когда оказалось, что они стоят прямо перед низким покосившимся домиком, похожем на замшелый гриб, никто не испугался.       — Говорил же я тебе, а ты… — страшным шепотом сообщил Гаврик.       В круглом окошке мерцал теплый желтый свет. Из-за двери доносился приглушенный голос, такой скрипучий, что не сразу и скажешь, мужской он или женский. Голос распевал: Эни-бени три горшка, Горсть простого порошка Гадостью польем немножко И добавим корм для кошки. После сунем в кислоту — Я налью и отойду. Вышел чудный мармелад, А на самом деле — яд. Не растает он в руке, Не утонет в молоке…       Мармазелия взглянула на Гаврика, бледнеющего от ужаса, набрала в грудь побольше воздуха и решительно постучала в дверь.       Окошко резко погасло, и раздались шаги.       — Кто там? — рявкнул голос.       Гаврик Второй Брыкландский, прозванный Безудержным за смелость и безбашенность, со страху вцепился в замшелую стену землянки, чтобы не упасть.       — Извините за беспокойство, — пискнула Мармазелия, не узнавая собственный голос, — мы по очень важному делу.       — Проваливайте туда, откуда пришли! — проорали из-за двери.       — Пожалуйста, я очень прошу…       Гаврик подергал ее за рукав:       — Пойдем отсюда, а?       — Ну уж нет, — шепотом ответила бывшая принцесса Прыгбурга, — я не для того прошла через подземелья, свалку и лес, полный людоедов, чтобы так просто уйти.       — Давайте-давайте! — приказал голос. — Ходят тут всякие.       — Мы не всякие! — вскричала Мармазелия. — Я — принцесса Прыгбурга, а со мной брыкландский принц Гаврик, уж его-то вы должны точно знать, уважаемая госпожа Балалай! Только вы можете нам помочь.       — Может, убежим? — продолжал умолять Гаврик. — Если мы очень быстро побежим, то…       — Заткнись! — прошипела принцесса.       — Вот уж в жизни не поверю, что эта склизкая вонючая козявка, именуемая наследным принцем, станет болтаться по ночам в таком месте, — усомнилась ведьма из-за двери.       — Я не козявка, — возмутился Гаврик и тут же зажал рот обеими руками, проклиная себя за то, что подал голос. Теперь его точно превратят в жабу. Или, если повезет, в гусеницу. Лишь бы не в таракана!       — О, кого я слышу! — обрадовалась Хорда Балалай. — Неужели эта зелень гнилая и впрямь решилась ко мне заглянуть?       Дверь домика приоткрылась, и в образовавшейся щели блеснул слезящийся глаз.       — Извиняться явился, щенок бегемота, больного поносом?       — А-а… — Гаврик, хватая воздух ртом, попытался слиться со стеной.       — Вы не правы. У бегемотов не бывает щенков. У бегемотов — бегемотики, — возразила Мармазелия.       — И кто это там такой умный? — поинтересовалась Хорда, открывая дверь пошире и выбираясь на крыльцо.       Когда-то эта старуха была высокой женщиной, но жизнь в землянке согнула ее пополам. Хорда Балалай предстала перед ними, держась за кривую поясницу когтистой рукой. Вместо юбок на ней было накручено множество старых изношенных платков, поверх которых был завязан клетчатый плед. Похоже, не одно поколение моли насыщалось его шерстью. Грудь колдуньи украшали бусы в таком количестве, что она запросто могла бросить ведьмовство и открыть дамский магазинчик. Впрочем, отметила про себя Мармазелия, его посетительницы должны любить бижутерию из высушенных лягушачьих ножек и пауков всех цветов радуги. Свои седые волосы Хорда заплетала во множество косичек разной длины и толщины. От грязи или колдовства они торчали строго вверх, и кончики их были испачканы копотью с потолка землянки.       Гаврик сполз по стене. Похоже, он пребывал в спасительном обмороке.       — Я не знаю, в чем перед вами провинился Гаврик, — Мармазелия отступила на шаг, стискивая корону побелевшими от страха пальцами, — но он обязательно извинится, не нужно его так ругать.       — Ты будешь учить меня, девчонка? Кхе-кхе... — Хорда закашлялась, потрясая бусами. — Нашлась защитница. Между прочим, эта провонявшая тина болотная, что валяется там без сознания, не далее как в прошлую субботу закидала меня дохлыми жабами. Проваливай, если тебе жизнь дорога.       — Я очень, очень вас прошу… — Мармазелия умоляюще протянула к ней свободную руку, но тут произошло нечто непредвиденное.       Обессилевшая от тревог и волнений, Офелия, прятавшаяся за пазухой бывшей принцессы, скользнула вниз, вылетела из-под платья и шлепнулась прямо к ногам Хорды Балалай. Мармазелия охнула и бросилась подбирать ее.       Все, это конец. Колдунья решит, что она явилась поиздеваться. Спасибо дорогому Гаврику.       Но колдунья внезапно обрадовалась:       — Ой! Жабочка!       Она даже хлопнула в ладоши.       — Простите, — пробормотала бывшая принцесса, пытаясь затолкать Офелию в ветошь вместе с короной Прыгерта, — это моя жаба… и она ничуть не дохлая… Она мне еще нужна.       — У тебя есть собственная ручная жаба! — задохнулась от восторга колдунья. — Какая прелесть! Если ты не лжешь, конечно.       Она прищурилась, внимательно изучая Мармазелию.       — Ладно, говори, зачем пришла, и уже потом проваливай.       — Понимаете, мне сказали, что вы знаете, кто моя мама.       — Ну, раз ты утверждаешь, будто являешься принцессой, я полагаю, она — королева. Все, мне пора, было неприятно вас видеть, надеюсь вы больше никогда сюда не заявитесь.       С этими словами Хорда повернулась, чтобы уйти.       — Постойте! — взмолилась Мармазелия. — Вся загвоздка в том, что я никакая не принцесса…       — Значит — врунья, — констатировала Балалай.       — Если вы мне дадите хотя бы минуту, я все объясню! — Мармазелия схватила ее за край пледа. — Умоляю!       Хорда выдернула плед и обернулась к ней.       — А ты дашь мне погладить твою жабу? — спросила она после недолгого молчания и вдруг улыбнулась.       Улыбка открыла почерневшие редкие зубы.       — Если она согласится — сколько хотите. — Мармазелия смотрела на Хорду Балалай глазами, полными надежды.       — Тогда подбирай своего мерзкого дружка и заходи, — решила колдунья. — Посмотрим, вдруг и правда извинится?       — Конечно!       — Но запомни, — колдунья потрясла у нее перед носом когтистым пальцем, — я все равно его никогда не прощу.       Мармазелия часто закивала. Хорда с тяжким вздохом перешагнула через мшистый порог в свою хижину и проскрипела оттуда:       — Дружка-то втаскивай. Мало ли какая нечисть в лесу ночами шляется. Утащат — поминай как звали.       Мармазелия сунула жабу за пазуху, взяла под мышку корону Прыгерта, подхватила Гаврика под руки и потащила внутрь. Брыкландский принц от ужаса сомлел окончательно и не подавал никаких признаков жизни.       Жилище Хорды внутри оказалось еще более тесным и неухоженным, чем снаружи. Скрытые полутьмой стены были увешаны пучками трав и связками сухих кореньев. Большую часть комнатки занимал очаг, забитый золой и тлеющими поленьями. Над очагом висел закопченный котел, в котором плескалась вкусно пахнущая розовая жидкость. Мармазелия, успевшая изрядно проголодаться с тех пор, как покинула брыкландский дворец, пристроила Гаврика у порога и робко приблизилась к котлу.       Хорда шагнула к очагу и прихлопнула варево крышкой.       — Даже и не думай, деточка, — проскрипела она, — поди, присядь.       — А что там? — Мармазелия огляделась и устроилась на отесанном кривом пеньке, служившем здесь стулом.       — Больно любопытная, — скривилась ведьма, — жабку-то дай подержать. Обещала.       — Сначала я спрошу вас об одной вещи, хорошо? — Мармазелия пристроила корону и Офелию себе на колени.       Хорда недовольно завозилась у очага, снимая котел, и забормотала:       — Вот так обещают сначала… соплячки… все им дай вперед. То зелий приворотных дай, то отворотных, то мятную конфетку, то яду. А там прыг-скок — и ищи ветра в поле, нет их… Ни одна не заплатила… Ну ничего-о-о, пусть теперь поищут ведьму, которая им свиные рыла обратно в хорошенькие личики превратит.       Мармазелия поежилась.       — Я обязательно дам вам погладить свою жабу! Клянусь. Только умоляю вас, скажите, кто мои настоящие родители и где мне их искать?       Хорда наконец отвлеклась от котла и хитро взглянула на бывшую принцессу:       — Маловата плата-то — жабу пощупать, не думаешь?       Офелия презрительно фыркнула и повернулась к ведьме спиной.       — Чего вы хотите за это? — Голос Мармазелии дрожал. Ничего у нее не было, кроме короны, а корону она бы ни за что на свете не отдала.       Поленья в камине внезапно вспыхнули, на мгновение осветив лицо Хорды Балалай. Колдунья довольно ухмылялась.       — А чем ты дорожишь больше всего?       — Корону не отдам. Она не моя, — быстро сказала Мармазелия.       — Не нужна мне корона, — ответила Балалай, — тем более, она — не самая важная твоя драгоценность. Отдай жабу!       Мармазелия испуганно замотала головой:        — Нет. Не могу. Не отдам. Вы ее сварите!       — Зато ты узнаешь, кто твои родители, — хитро улыбнулась Хорда, — что тебе какая-то жаба?       Бывшая принцесса Прыгбурга шмыгнула носом:       — Я не могу ее отдать. Она — мой единственный друг. И если случится так, что я не найду своих родителей, никого, кроме Офелии, у меня не останется.       — Хм… — прищурилась ведьма, — впервые слышу, чтобы кто-то так любил жабу.       Она презрительно зыркнула на лежащего в уголке Гаврика:       — А ты не прикидывайся. Я, между прочим, все еще жду извинений.       Гаврик завозился в углу и засопел.       — Давай-давай, думай, чем меня умилостивить, пока я разберусь с девчонкой, — подбодрила его Балалай.       — Так вы мне скажете… — начала Мармазелия.       — Сначала отдай жабу. Я сказала — ты услышала. Вот так начни раздавать милости налево-направо, да еще бесплатно, глазом моргнуть не успеешь, как с тобой перестанут считаться. Перестанут считаться — бояться перестанут. Там, глядишь, наглеть станут да и сожгут. Понятно? Бойся меня, девочка.       — Я вас совсем не боюсь, — возразила Мармазелия.       — Как? — изумилась Балалай.       — Просто, — пожала плечами бывшая принцесса, — а за что вас бояться? По-моему, вы совсем не страшная.       — Я? Не страшная? — Хорда Балалай вперилась в Мармазелию яростным взглядом, сопя от распирающего ее гнева, и принялась расти. Она раздувалась, заполняя собой маленькую комнатку, пока не уперлась горбатой спиной в ненадежный грязный потолок.       С потолка посыпался мох вперемешку с высохшими насекомыми.       — Ладно-ладно, — закивала Мармазелия, стряхивая с головы на подол рассыпающиеся трупики моли, — теперь я убедилась и действительно боюсь.       — Что-то не похоже, — засомневалась Хорда, приобретая прежний размер.       Из темного угла, где сидел Гаврик, отчетливо слышалось нервное клацанье зубов.       — Вот он — боится. Это видно сразу. — Хорда ткнула в Гаврика скрюченным пальцем.       — Ничего я не боюсь, — буркнул Гаврик, теребя грязную ночную рубашку.       — Боишься-боишься, — мурлыкнула ведьма, склоняясь над ним, — это я и так вижу.       — Пожалуйста, не трогайте его, — взмолилась Мармазелия, — я вас очень прошу. Даже если он и сделал вам что-то плохое, это ведь не со зла, а по глупости. Не надо его мучить!       — Я не глупый, — возмутился Гаврик.       Мармазелия одарила его свирепым взглядом.       — Ну конечно, он очень умненький мальчик, — улыбнулась Хорда.       Гаврик от этой улыбки почувствовал, как рубашка под ним становится мокрой.       — О! Это очень изобретательный мальчик, — продолжала Балалай, — он очень любит играть с бабушкой. Ах, какие он придумывал игры. «Прокати старушку Балалай на банановых шкурках с лестницы» или «Подбрось доброй бабушке Балалай дохлую крысу в молоко». Но больше всего мне понравилась твоя идея со взрывающимися помидорами. Веришь, нет, я так хохотала, когда тушила пожар в своей маленькой хижине!       — Гаврик! — изумилась Мармазелия.       — Что «Гаврик»? — огрызнулся из своего угла наследный принц Брыкланда. — Во дворце только и разговоров было, что о глупой старой побиру…       Тут он в ужасе зажал себе рот.       — Глупой старой побирушке, ты хотел сказать? — Хорда сверкнула глазами. — Продолжай, мой мальчик, не стесняйся. Ты не только умный, ты еще и крайне смелый. Как я могла так сильно в тебе ошибиться?!       Гаврик проскулили из своего угла то-то невнятное.       — Что? Я плохо слышу тебя, мальчик. — Хорда приложила ладонь к уху, из которого торчали толстые желтые волоски.       — Он извиняется, — пояснила Мармазелия, всем видом выражая презрение к наследному принцу.       Гаврик затравленно зыркнул на нее. Бывшая принцесса отвернулась. Что самое ужасное, отвернулась и жаба Офелия, до того момента глядевшая на Гаврика с сочувствием.       — Извиняется, значит. — Хорда задумчиво поскребла морщинистый подбородок. — Хорошо же, ладно, пусть будет так, я тебя извиню. Но у меня есть одно условие.       С этими словами она пошарила у себя за пазухой и вынула влажную липкую зеленую карамельку.       — Ты готов к тому, что я приму твои извинения с одним ма-аленьким условьицем?       — Не… — начал Гаврик.       — Он согласен, — отрезала Мармазелия.       Офелия влезла на ее плечо и закивала, заколыхалась пупырчатым бурым тельцем.       — Согласен? — с нажимом повторила колдунья.       — Угу, — буркнул Гаврик.       Балалай ловко ухватила его за нос. Гаврик разинул рот, и колдунья быстро просунула туда невесть откуда взявшуюся карамельку. Протолкнула поглубже пальцем. Гаврик закашлялся и скривился от отвращения.       — Сладко тебе? — развеселилась Хорда.       — Что это? — прокашлял Гаврик, хватаясь руками за горло.       — Вы его отравили?! — вскочила Мармазелия. — Он же извинился!       Хорда взяла ее за плечо и усадила на место:       — Я называю это Леденец Добрых Намерений, и нечего так скакать — дом развалится. Теперь наш милый принц тысячу раз подумает, прежде чем причинить кому-нибудь зло, ибо любое задуманное им зло не замедлит произойти с ним самим.       Гаврик уставился на нее вытаращенными глазами:       — Всю жизнь?!       — Всю жизнь, — подтвердила колдунья.       — Поделом! — фыркнула Мармазелия. Она была неприятно удивлена тем, что Гаврик способен так жестоко издеваться над пожилой дамой, даже если она и ведьма.       — Но я не могу! — заверещал вдруг тот. — Я стану королем, когда вырасту! Как же мне казнить преступников? Охотиться? Вести войны и деловые переговоры?! Во всем этом не бывает добрых намерений!       Хорда пожала плечами и усмехнулась:       — Тебе повезло уже в том, что с годами я стала добрее. Намно-о-го добрее, мой милый. Помнится, был один занятный старикан: в молодости он совершил немного глупостей, которые приняла за подвиги горстка болванов и прозвала старикана Ромульдом Бесстрашным. Одряхлев, этот мерзкий, гнилой червяк принялся строчить романчики о своих подвигах. Большая часть этой глупой писанины была бессовестным враньем, и довольно-таки смешным враньем. Он так и писал бы до конца своих дней и, я думаю, счастливо помер бы на середине очередной писульки, если бы не совершил непоправимую глупость.       Хорда прервалась, мечтательно закатила глаза и плеснула себе какого-то невообразимого варева в грязную кружку. Жестом предложила Мармазелии.       Та отчаянно замотала головой:       — Нет, спасибо. Вдруг это какой-нибудь Чай Дурацких Поступков? А мне еще родителей найти надо.       Хорда удивленно посмотрела на нее и расхохоталась мелким скрипучим смехом.       — Пожалуй, ты стоишь того, чтобы оказать тебе помощь, — сказала она, отсмеявшись, и отхлебнула из кружки. — Посмотрим. Так вот, старик этот был действительно бесстрашным — ведь хватило у него смелости взять да и обсмеять меня в одной из своих книжонок.       — Дылда Тарарам! — воскликнула осененная внезапной догадкой Мармазелия. — Грязная чернокнижница! Я читала…       — Цыц! — нахмурилась Хорда. — Передо мной начитанностью похваляться нечего, ясно? Это я сейчас добрая, уж будь любезна, постарайся меня не злить.       Мармазелия смутилась.       — Обсмеял, значит, — Хорда вернулась к воспоминаниям, мечтательно закатывая глаза, — видимо, не думал, будто старые ведьмы в глухой чащобе читать способны. На весь мир меня ославил только потому, что других ведьм в своей жизни не встречал. Уж не знаю, повезло ему в том или как. Есть ведь волшебницы и способнее меня, и изощреннее. Неизвестно, что бы с ним сталось. Только меня на то и хватило, что проклясть щелкопера. До последнего дня теперь будет жить в подземелье, где нет ни неба, ни солнца, землю рыть да выкапывать книги, которые лишь через сотни лет будут написаны. И есть в подземелье входы и выходы, только вот выйти он в них не может. А чтобы не скучал, дружка ему послала для компании — земляного червя. Довольно крупный и весьма голодный экземпляр. Думаю, им там вдвоем весело.       Мармазелия заморгала. Речь, очевидно, шла о Корнелиусе Колошмате. Если это так, то Гаврик со своим Леденцом легко отделался.       — И что, нет никакого средства от этого проклятия? — робко поинтересовалась она.       — Что? Да скорее я перестану быть ведьмой, чем этот писака увидит белый свет, — отмахнулась Хорда. — Ну, что-то мы все о посторонних делах. Давай-ка посмотрим, что там с твоими родителями. Есть тут у меня одна штучка…       С этими словами она вновь полезла себе за пазуху.       Мармазелия, Офелия и несчастный Гаврик затаили дыхание.