Хранилище сокровищ

      Звон стекла и грохот перевёрнутых столов. Я слышала всё это, даже находясь на приличном расстоянии от двери в Кофейник. Но, наверное, дело было всё-таки не в громкости шума. Просто мне изначально было ясно, что этим всё закончится. Смириться с этим кое-как удалось, хотя я не сдержала короткого прерывистого вздоха. И уходя прочь в лабиринт коридоров, прячась среди нарисованных зигзагов молний, черепов, птиц, а также других рисунков, переплетающихся в причудливую мозаику на стенах, я уже знала, что скоро отправлюсь на чердак. У меня есть дело, как мне кажется, неотложное. Мазь наносилась мной на шершавую кожу чужих ладоней очень аккуратно. Слепой молчал. Я не прерывала своего занятия, обрабатывая ему руку, чтобы потом перебинтовать. И почему-то не покидало странное ощущение… неслучайности всего происходящего. Таких моментов в моей жизни было очень немного. Особенно с Вожаком. Нет, конечно, молчание с его стороны меня не удивляло, но вот расслабленность… По-выражению Шакала Слепец имеет очень крупные проблемы с выражением эмоций, но ведь здесь речь идёт не об этом! Не об эмоциях, а о той крепкой связи, которая существовала между вожаком Четвёртой и Сфинксом. Никогда не бралась глобально судить о том, отчего эта связь с годами окрепла, хотя оба друга выросли и их характеры сильно изменились, оставив только характерные черты у обоих. Но полагаю, что дело в Лосе. Ведь именно он когда-то наказал ещё маленькому слепому мальчику быть компаньоном для другого мальчика, лишённого рук. Да, по прошествии времени их взаимоотношения укрепились, общение Сфинкса и Слепого перестало быть обязанностью со стороны последнего… … но связующий нитью был всё-таки Ловец Детских Душ. И это бесспорно. Закрыв тюбик с мазью, я размотала бинт. Слепец по-прежнему не подавал никаких признаков связи с реальностью, сидя прямо передо мной на полу по-турецки. И лишь вздымающаяся при каждом вдохе грудь, обтянутая потрёпанным свитером, доказывала, что он вообще дышит. Прилаживая бинт к повреждённой конечности, Вожака, я опять мельком взглянула на его лицо, почти скрытое от меня длинными лохматыми прядями чёрных волос. Так-то он вроде бы обычный… — Слепой, — окликнула его я, едва слышно, пребывая на грани задумчивости и догадки, — ну-ка помоги намотать как следует, приподними руку, — попросила уже настойчивее. Он сделал то, о чём просил. А я внутренне возликовала: бинго! Дело было в его движениях — они были какими-то вялыми, медленными, неточными!.. Если бы рядом со мной был какой-нибудь другой обитатель Дома, то можно было бы списать всё это на какие-то физические особенности или недомогание, но передо мной сидел Слепой! И догадка, озарившее меня, была, хоть и довольно неприятной, но почти стопроцентно точной. Однако, чтобы не устраивать разборок на ровном месте, решилась перестраховаться. В один момент, затянув крепче узел на повязке, этой же рукой, подавшись вперёд, убрала чёлку с лица Бледнолицего! И ликование тут же сменилось на моём лице озабоченностью, если не тревогой. Поскольку подобное выражение лица у Слепого мне уже доводилось видеть. В тот раз это не обернулось ничем хорошим. Полуулыбка, отголосок, смысл и подтекст которой признаться, очень пугал. Поскольку вместе с поразительной расслабленностью позволял ассоциировать всё эту мимику Вожака с повадками змеи. Питона, свившегося в толстые кольца. Мне понадобилось всего секунда, — чтобы провести в голове несложную цепочку гипотез, и сопоставить всё это со всплывшей в мозгу ассоциацией, в отношении вожака Четвёртой. Слепому понадобилось примерно столько же времени, — чтобы провести в голове похожий мыслительный процесс, а кроме того, догадаться, что его замысел — каков он ни был — раскрыт. Бледное лицо тут же стало непроницаемым. А я, поражённо выдохнув сквозь плотно стиснутые зубы, отклонилась назад, покидая зону чужого личного пространства. 1:1 — Ну и что ты задумал? — тихо, но вместе с тем как-то обречённо, спросила. Он дёрнул плечом. Красноречиво так. «Тебя это не касается» — вот, что значил бы этот жест, если бы он его озвучил. Вполне в стиле Слепого. — Хорошо, попробуем иначе, — терпеливо кивнув самой себе, хмыкнула я, — ты был уверен, что сможешь его убедить? Тишина. Тишина Тишина У меня от ожидания спазмом парализовало горло… — Его воля всегда была сильной, — коротко, рвано Принуждённо. «Бух-бух-бух, » — застучала кровь у меня в висках, прерывая напряжённое ожидание. Внутренне чуть выдохнув, озвучила свой следующий вопрос, видя, что мой вынужденный собеседник сам диалог не продолжит: — Даже для тебя?.. — уточнила и сощурилась. Слепец, молча откинул волосы с лица за спину. А потом замер. Прикидывая. Считывая. «Понял, что его слова неубедительны, » — сообразила я, но не пошевелилась. — Я никогда бы не стал его принуждать, — глухой ответ. А вот это уже правда. — Ты обо всём его предупредил? — настроение чуть улучшилось, голос зазвучал бодрее. — Обо всём. — И всё объяснил? — Всё. — И даже не пробовал морально давить? — не поверила, изгибая бровь. Но реплики в ответ не последовало, и я, убрав тюбик в карман свитера, пристальнее взглянула на Бледнолицего, повторяя затем вопрос: — Не пробовал же, правда, Слепой? И в ответ ядовитое такое, нарочитое, вызывающее: — Правда. Громко хлопаю крышкой от какой-то шкатулки, которая тут ничейная валяется, не знаю, сколько времени. — Ты врёшь, — и впиваюсь в него колючим взглядом, от которого другому человеку бы неуютно стало. — Он не был бы таким уверенным в собственной правоте, если бы ты себя не выдал. А сделать это ты — такой хладнокровный, молчаливый и безэмоциональный — мог только попробовав оказать на него давление, и придя в ярость оттого, что этот метод не сработал. Как это странно ни звучит, но находясь рядом со Слепым в некоторых ситуациях, не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что оказался прав. Порой достаточно знать его почти десять с половиной лет. — Боже… — прикрыв глаза, я с силой потёрла переносицу. Потом, совладав с собой, добавила: — Это само по себе было глупой затеей. Мы оба знали, что он выберет. Рискнули. Не получилось… Ну, значит, таковы уж наши судьбы и не быть нам вечным трио друзей, — усмехнулась грустно, в последний момент подумав, как всё-таки непривычно звучит слово «друг», в отношении к Вожаку, хотя я и знаю его так давно, и поднимаясь на ноги. Но не успевая сделать и пары шагов: — Что, тебе больше не интересно? — в чужом голосе издёвка неприкрытая слышатся, и я поражаюсь такой яркой для Слепца «окраске» вопроса. Про себя переводя обрубок фразы. Тебе больше не интересно, что я задумал?.. Почти нехотя, но всё же чуть заинтригованная, возвращаюсь, опять присаживаясь на корточки. И тогда Бледноликий, растянув губы в ухмылке, произносит: — Он уверен, что знает реальность. Но это не так. Я сглатываю, прежде чем уточнить: — Ты же не собираешься?.. — но вопрос застревает в горле. Слепой как-то мрачно улыбается. — Я нашёл её не просто так. Теперь… — … хочешь, чтобы он утратил надежду? — договариваю, хмыкая, чуть снисходительно. — Не поможет. Она его приворожила. А когда любят так, как он, то чудеса происходят, — слова раскрывают незажившие раны на сердце и я пару раз моргаю. На чердаке повисает молчание. Поначалу думаю, что оно обоюдное, но потом… — Слепой, ты же не хочешь меня о таком просить?!.. — от изумления голос получается чуть громче и немного испуганнее. Но Слепец молчит. Мотаю головой. — Нет. Даже не думай. Нет. — Ты же хочешь, чтобы он остался… — шёпот Вожака удивительно вкрадчив. — И знаешь, что он заблуждается. Знаю, конечно я знаю! Как в лицо знаю и ту жительницу Дома, которая отняла у меня его. Как знаю и то, что если сделаю это, то он меня не простит… — Мне дороже его счастье, — упрямо твержу. — И если он с ней счастлив, то… пусть будет так. Бледнолицый поджимает губы. Не презрительно — разочарованно. Но мне всё равно на его реакцию, если на другую чашу весов поставлена жизнь и благополучие того, кому я навек отдала своё сердце. Выпрямляюсь во второй раз, собираясь уйти… — Это — иллюзия. Как и твои слова… Эти фразы — удар по-больному, заставляющий поёжится. Но несмотря ни на что я всё равно ухожу. Хоть Слепец и тысячу раз прав… *** На Девичьей Половине удивительно тихо и совершенно пусто. За это можно в полной мере поблагодарить, Лорда, Лэри и Слепого, правда я бы никогда не выразила бы свою благодарность вслух, более чем справедливо опасаясь быть непонятой. По крайней мере, большинством из них. Так или иначе, но комната пуста, и я не мешкаю. Вещей Русалки нигде не видно, а скоро исчезнет и её запах, но в прикроватной тумбочке находятся нитки, из которых она потом шила свитера и тёплые кофты вместе со Спицей; а также с десяток амулетов, полученных ею, вероятно, от Шакала. Их присутствие здесь могло бы убедить, не знай я всей предыстории. А так — зачем они, спрашивается, были бы ей нужны в подводном царстве?.. Сгребаю всё найденное в одну кучу. А совесть всё равно нет-нет да прогрызает внутри дырку… Несколько дней я избегаю любых компаний. Несколько дней почти не говорю. Несколько дней не появляюсь в Четвёртой… И впервые в жизни несколько дней искренне молюсь, чтобы не встретиться ненароком в коридорах с ним… Можно ли внутренне иссохнуть за несколько дней?.. Вот скоро и станет ясно… Он не оставляет мне выбора. Я знаю, что он хочет поговорить и хотел все дни. Но до этого удавалось прятаться. А в этот раз не удалось. Из-за Р Первого. Точнее из-за того, что, уйди я при нём, это вызвало бы сосем ненужные подозрения. А даже с воспитателя, не говоря уже о домовцах, всего этого хватит. В Доме итак переполох. Пропала ведь девушка. Даже не так. Исчезла, испарилась, растворилась в воздухе. Папка с личным делом есть, адрес, записанный когда-то, но неожиданно потерянный — тоже… А её нет. Как и вещей, ей принадлежавших. Ни-че-го. Мистицизм да и только! Если бы. И вот, уже собираясь подняться с лавки, чтобы не оставаться ни секунды под пристальным взглядом знакомых глаз, я замечаю в начале двора фигуру нашего Дарта Вейдера — как называет его Шакал, и взвесив все «за» и «против», плюхаюсь обратно. Но разговор не клеится. А я расклеиваюсь, ощущая себя всё хуже и хуже. — Думаю, тебе есть о чём мне рассказать, — спокойный голос проникает в самые ушные раковины, заставляя вслушаться в каждое слово. — А я думаю, что ты ошибаешься. Сфинкс усмехается. — Неужели? Тогда почему избегаешь меня? — Тебе кажется. — Не уверен. — А ты уверься. Смешок с его стороны: — Ну, а что к нам не заходишь? Шакал скучает. — Душенька террор итак за малейший шаг влево-вправо устраивает, какое там! Подожди, дай пережить, — ухмыляюсь, не поворачивая в его сторону голову. — А на Табаки тоска благотворно влияет, думаю: глядишь, и паинькой станет. Нам бы засмеяться или улыбнуться — да мешает что-то. — Думаешь, я ошибся? — вдруг совершенно неожиданно спрашивает он. Хмурюсь, посмотрев наконец-таки на него. — Насчёт чего? Сфинкс смотрит прямо на меня. В упор. — Насчёт неё. У меня в висках гулко стучит кровь, и я понимаю, что попала. Теперь не отверчусь. — Это уж тебе решать. Сам как думаешь? — Сначала мнение выскажи, потом и я отвечу. Горько хмыкаю. — Мнение… Да когда оно тебе последний раз нужно было? Теперь уже его черёд хмурится. — Не знаю, о каком времени ты говоришь, но сейчас — нужно. Почти сдавшись, уточняю: — А ты прислушаешься? И он кивает. На выдохе говорю: — Всегда считала, что она тебе не подходит, не здешняя. Совсем, — и добавляю еле слышно: — Больше ничего не скажу и не знаю. Это так, к слову. Помолчав, спрашиваю: — Сфинкс, можно вопрос? — Да, — кивает он. — Что ты чувствуешь… думая о ней? — и дыхание задерживаю, замирая. Он молчит довольно долго. — Тоску. И странную досаду. Киваю, хотя дышится до сих пор с трудом. На ватных ногах иду к крыльцу. Быть может, будь у Сфинкса руки, он схватил бы меня цепкими пальцами за локоть, останавливая. Но у него только взгляд пронзительных изумрудных глаз. И это хуже. Я заболеваю — неожиданно и сильно. Валяюсь в кровати с температурой под сорок, находясь на грани с реальностью. Восстанавливаюсь долго и мучительно, кашлям отпугивая от себя даже весьма словоохотливых. Не имею понятия, что болтала в бреду. Ещё больше не знаю, что из этого слышали Крыса, Рыжая и Спица А менее этого догадываюсь, что они сказали Шакалу, но последний, приехав как-то после ужина к нам, обращаясь только ко мне говорит почти что строго, но вместе с тем доверительно: — У всех есть шанс, дорогуша. Не упусти свой. И уезжает на своём «мустанге», оставив меня в полном недоумении, сжимающую в кулак ладонь, в которую что-то вложено. Когда я раскрываю ладонь, то ахаю, и белоснежное пёрышко едва-едва не падает на пол… Решение сформировалось у меня недавно, надо сказать, я до сих пор колебалась. Выпуска страшилась как и все, понимала, что в Наружности у меня слишком многое осталось, чтобы уходить… Тем не менее, в реальности не видела смысла. Лично для себя. Потому что знала, что тот, кто мог бы перекрасить для меня пребывание в Наружности в яркие тона, всё жизнь будет искать свою русалку, а я так и не смогу простить. Слепого — за то, что воспользовался своим могуществом, превратив почти явь снова в вымысел, легенду. А себя — за то, что согласилась и не остановила его. *** Пёрышко было мягким, но сейчас будто жгло ладонь. Выбор был мучителен. И тут… — Оно тебе не нужно. Знакомый голос, излучающий спокойствие и уверенность, заставил буквально вскинуть голову. Сфинкс стоял в нескольких шагах от меня. Стряхнув с себя оцепенение, тряхнула головой. — Нет, ещё как нужно. — Ты неправа. — Откуда тебе знать?! — срываюсь. Он склоняет голову чуть к плечу. — Просто знаю. И ты тоже. Почему и медлишь. Прав, миллион раз прав. Прерывисто вздыхаю, опуская голову. — У меня нет выбора. Я так не хочу. — Ты не боишься Наружности, ты в ней жила, и сумела выжить в Доме. — Дело не в этом, а в том… что я устала чувствовать как болит сердце. Устала быть никем в глазах того, кто для меня — всё, что ни существует в мире… Это откровение — неожиданность. Для нас обоих. Проходит пара секунд, прежде чем я слышу его приближающиеся шаги. Но головы не поднимаю. — Я могу предложить тебе кое-что, чтобы залечить твоё сердце. А заодно перестать быть безликой для того кого любишь, — просто предлагает. — И что же ты предложишь? — без особого интереса уточняю. — Пойдём со мной. Во второй раз резко вскидывая голову, встречаясь со светло-зелёными глазами. И не подумав о последствиях, выпаливаю: — Ты не знаешь, что я сделала, иначе бы такое не предлагал… И в знакомом изумрудном омуте вдруг чудится что-то… невиданное до этого. — Знаю: подсказала мне верный путь, разрушив иллюзии, — слегка улыбнулся. — Пойдём, — если бы протез было прилично удобно протягивать, то он бы протянул, чтобы заключить мою ладонь в свою. И я сделала шаг вперёд, а в голове одно стучало. Он всё знает. И я спасла его