Хранилище сокровищ

Давай разрушим потолок И будем видеть бездну звёзд, Читать падений их следы. Я притворюсь, сглотнув комок, Что я твоих не вижу слёз Сквозь волны темноты. Больше не будет больно и плохо, Сегодня не кончится никогда. Между выдохом каждым и вдохом С неба летит звезда. Гаснет звон последнего слога И шкатулка вопросов пуста. Больше не будет больно и плохо, Сегодня не кончится никогда.

      Все мы цепляемся за надежду. Цепляемся молча и до конца. Упрямо и, может быть, даже глупо. Не внемлем голосам рассудка и здравого смысла. Это даже забавно: даже люди, уже давно вышедшие из детского возраста, продолжают надеяться и верить, словно в чудо! Надежда — необъяснимое чувство. Но насколько же важное! Впрочем, это мы понимаем, едва утратив последний светлый лучик внутри себя…       Я надеялась и верила. Дольше всех. Даже дольше Галины Степановны и Максима Петровича. Хотя это их единственный сын пропал без вести, а не мой. Странно вообще подумать, что в мирное время какой-то человек может пропасть без вести. Но ведь действительно пропал! С его диагнозом это, впрочем, не было чем-то удивительным. Но даже осознание того, что самая сильная родительская любовь не способна победить болезнь, не помогала двум пожилым людям, доживающим свой век в беспокойстве. Поначалу я пыталась развеять их тревожность, остановить бурный поток горьких слёз. Но со временем поняла, что горе — это всё, что у них осталось от сына, и у меня нет права лишать их этого чувства. Кажется, перестань они горевать — и сразу умрут! Тихо вознесут души на небеса, в секунду. Потеряв смысл жизни окончательно… Людская толпа, как и людская молва, редко познаёт жалость и понимание. Моего выбора не одобряли, но поначалу ограничивались только этим. Однако, когда Лёшка пропал, неодобрение переросло в явный посыл: все кому не лень хотели, чтобы я «перевернула страницу жизни» и «жила дальше. Но чувство, раскрывшееся во мне как цветочный бутон, лишь окрепло. Да и, объективно говоря, я никогда не считала болезнь приговором… даже, если эта болезнь — аутизм.       Конечно, наши отношения и отношениями-то назвать было сложно, в виду ряда причин, но у меня ни разу не возникло ощущения, что Лёша был неискренен: он просто не умел притворяться. Его эмоции были как оголённый провод, и каждый раз находили разный выход, то вспыхивая, то затухая. У нас не было планов на будущее… да даже никаких «нас» не было! Но за почти одиннадцать лет знакомства Лёша привык ко мне, стал воспринимать частью своего окружения. А уж его родители — просто души во мне не чаяли…       Может, причина была в том, что для меня просто не наступила ещё пора отношений, — но как бы там ни было, я и не стремилась их заводить. И в моей жизни, не считая отца, был всего один мужчина — как раз таки Лёшка.       Постепенно явный посыл окружающих перерос уже почти в агрессию, показав таким образом, довольно сильную «токсичность» определённых людей. Сначала разъярился знакомый парень из универа, которому я не разрешила себя поцеловать, объяснив, что люблю другого; потом не выдержал отец, сказав, что незачем идти ко дну вместе с человеком, который никогда не вынырнет на поверхность. Дошло до того, что советы мне стали раздавать люди, у которых я бы ни в жизнь их не попросила!       Между тем время шло, здоровье Галины Степановны и Максима Петровича ухудшалось. И после очередного непонимания со стороны своего окружения, я, с разрешения обоих, переехала к ним. Не в насмешку над посторонними советами, а просто чтобы лишний раз убедиться, что поступаю правильно. Родители Лёши слабели и дряхлели на глазах. Сын был для них всем, хотя они прекрасно понимали, что им на долю вряд ли выпадет счастье понянчить внуков или обзавестись невесткой. И всё же, они верили. Подсознательно, неосознанно, интуитивно верили в долгое многообещающее «Завтра». Которое померкло и поблекло после того, как Лёша пропал…       Как-то раз я поймала себя на мысли, что если покину этих двух несчастных стариков, то, пусть и косвенно и невольно, но совершу убийство. Впрочем, я итак этого делать не планировала.

***

      В квартире очень тихо. Раньше меня это немного нервировало. А теперь я кажется, привыкла. Правда ощущение окутывающего тебя безмолвия по-прежнему неприятно. Галина Степановна и Максим Петрович были в спальне: они теперь практически всё время спали и никогда не расставались друг с другом. Возможно, им казалось, что, поужинай они в разных комнатах или почитай книги не вместе — и всё то, что они всю жизнь выстраивали, рассыпется как карточный домик. И видит Бог — нередко я ловила себя на мысли, что завидую их любви, пронесённой через сорок пять лет совместной жизни, и желаю себе и другим такую старость…       Я же — находилась в отведённой мне комнате. В принципе она совсем не изменилась: появились только мои вещи, но даже расстановка мебели не поменялась. Сидя на кровати и болтая в воздухе ногами, я смотрела прямо на настенные часы. Их тиканье неприятно било по ушам. Зачем я на них сейчас смотрела? Ведь знаю же, что такое обычные часы! Может, просила время течь быстрее и, наконец, развеять морок неизвестности?..       Мне хотелось найти Лёшу. Не было почти надежды на то, что он вернётся сам. Но отыскать его всё равно хотелось. Конечно скорее всего мы бы не остались вместе, если это вообще можно было трактовать так, но мне необходимо было, глядя прямо в его бесхитростно смотрящие глаза, сказать, что мы теперь будем идти по жизни параллельными тропами, и я реже буду навещать его и родителей… Не сложно. Но мне нужно было ВИДЕТЬ ЕГО, смотреть ему в глаза, грустно улыбнуться и, может быть, даже смахнуть слезу. А просто так «спалить мосты» и уйти, зная, что он ещё может вернуться, не позволяла совесть… Это была не любовь. Хотя я отдавала себе отчёт в том, что, будь Лёша таким как все, девчонки бы на него заглядывались, потому что он действительно был красив…       Вздохнув, я опустила взгляд в пол.       Но, но, но, но. Это всё лирика…       — Боже мой, Лёшка, — запрокинув голову, прикрыла глаза, шепча, — где бы ты ни был, но если жив: найдись. Пожалуйста найдись. Вернись домой. Подари успокоение родителям. Помолчи вместе со мной. Снова. Как раньше. Что хочешь делай… только вернись. Я не верю, что ты нас бросил, я верю, что с тобой случилась беда. Но ты справишься… должен. Пожалуйста, вернись.       Собственный шёпот показался чересчур громким, и договорив, я поспешно замолчала. Может быть, я тоже потихоньку схожу с ума? Ну, может быть, если считать сумасшествием такое обострённое чувство долга перед парнем, страдающим аутизмом и его родителями.       Не помню, сколько так сидела. Кажется, начала уже проваливаться в дрёму, но вдруг…       — Ха, всегда знал, что ты чувствуешь, что со мной происходит, заранее.       Моё сердце, забившись, ударило по рёбрам!       Этот тихий, но безусловно такой знакомый голос… Может, ошибка? Но нет, вряд ли.       Резко распахнув глаза и повернув голову вправо, увидела… его. И вскочила.       — Лёшка?       Его силуэт казался размытым, призрачным. Он стоял, опершись одной рукой о стену. В ответ на мой вопрос он кивнул.       — Да. Угадала.       Я просто глазам своим поверить не могла. Да что же это?!       — Ты?! — выдохнула чересчур громко, и тотчас прижала ладони ко рту. — Но как это возможно? — прошелестела спустя пару мгновений.       Парень вышел вперёд, подставляясь под косые и блёклые лучи дневного света. Он был очень странно одет. Во всяком случае, очень странно для человека, который по идее, преодолевая трудности рвался домой. Какое-то серое пальто, тёмно-коричневый шарф, сумка, переброшенная через плечо, высокие тёмные сапоги…       — Лёш, а ты родителям уже сказал, что ты вернулся? Уже обрадовал? — не дождавшись ответа на предыдущие вопросы, задала новые.       Он взглянул мне прямо в глаза. И отчего-то дрожь пробрала колени… Смутное, нехорошее предчувствие подкрепилось вслед затем его собственными словами:       — Мама с папой не видят меня, Ань.       Я моргнула.       — То есть как это «не видят»? Что это значит? Что происходит?! — на третьем вопросе голос оборвался, а от безотчётного ужаса расширились глаза.       — Меня нет, Аня, я умер, — тихо, но совершенно спокойно, сообщил Лёша, делая ещё один шаг вперёд. А потом добавил, словно исправляя неточность: — Точнее, умираю.       — Что… что ты такое говоришь? — сипло шептала я, пятясь назад, пока не упёрлась спиной в подоконник. — Этого всего не может быть…       — Послушай, — он вскинул руки, словно хотел привлечь моё рассеянное внимание, — меня похитил один человек, и насильно ввёл в кому. Я пробыл там очень и очень долго. А теперь он отключил меня от аппаратов. Я на грани реальности, Ань, — он опять взглянул мне в глаза, и подбородок его чуть заметно дёрнулся. — А через пару минут исчезну полностью.       Хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, я таращилась на него.       — Этого не может быть…       — Знаю, в это трудно поверить, но у меня нет времени что-то тебе объяснить.       Пожалуйста, прими эти слова как факт, чтобы я мог нормально попрощаться! — в последнем выкрике отчётливо обозначился знакомый акцент, с которым он обычно разговаривал.       Я смотрела, смотрела, смотрела в покрасневшие большие знакомые глаза, и неожиданно для самой себя поняла, что меня… «отпустило». В голове всё ещё царил хаос, но ощущение ужаса и нереальности будто схлынуло.       — Так значит ты… эм… призрак? — осторожно сглотнув, уточнила.       — Иллюзия, если быть точным, — поправил он меня и поморщился. — Но сейчас это всё не имеет значения, Аня! Я пришёл к тебе не просто так! — добавил он и мне показалось, был готов встряхнуть меня за плечи.       — Да, если бы эта была бы реальность, ты бы не вёл себя так… — шёпотом прикинула про себя я. Но столкнувшись с умоляющими глазами напротив, тряхнула головой. — Ладно, будь что будет! Я тебя слушаю.       — Отлично, так вот, есть некая организация. Люди там позиционируют себя учёными, но на самом деле они — фанатики. Вводят больных, нищих, беспомощных людей в искусственную кому. Их главный хочет таким образом создать свой особый мир. Ты ещё услышишь об этом и не раз, я уверен: надеюсь Архитектору с Флай удалось выбраться…       Тут я не утерпев, его перебила.       — Кто такие Архитектор и Флай?       Парень, прикрыв глаза, тяжело вздохнул и пояснил:       — Там, в коме, у нас нет имён — есть клички. А ещё у некоторых есть способности.       Не знаю зачем, но уточнила.       — И у тебя тоже?       — И у меня тоже… — он кажется, отчаялся настроить меня на нужную для разговора тему.       Улыбнулась уголочком рта.       — И… кто же ты там?       Он улыбнулся в ответ.       — Астроном.       Прикусив щёку с внутренней стороны, кивнула.       — А что? Мне нравится.       — Аня, — на этот раз он действительно положил руки мне на плечи. Правда его прикосновения были не более ощутимы, чем дуновения ветра, но всё же. — Я тебя прошу. Найди Архитектора и Флай. Сделай так чтобы того, что с нами сделал Ян, больше не повторилось!       — Ян?       — Он… он был нашим главным, но оказался предателем. Так ты найдёшь Архитектора и Флай?       Совершенно в этом не уверенная, я всё же кивнула, решив его успокоить.       — Да… Да, я найду Архитектора и Флай, кем бы они ни были.       Он шумно и облегчённо выдохнул. Потом посмотрел на меня благодарным взглядом.       — Спасибо.       И мы замолчали. Как ни странно, внутри меня всё отозвалось волной облегчения, в ответ на происходящее. Должно быть, всё действительно так и есть. Безумие…

Давай не будем Завершать картину нашу, Бросим так, оставив смутные мазки. И каждый будет сам искать На ней надежду Или мрак, сады или пески. Больше не будет больно и плохо, Сегодня не кончится никогда. Между выдохом каждым и вдохом С неба летит звезда. Гаснет звон последнего слога И шкатулка вопросов пуста. Больше не будет больно и плохо, Сегодня не кончится никогда.

      А потом очертания рук Лёши Астронома на моих плечах вдруг начали… осыпаться! Так осыпаются и опадают цветочные лепестки.       Я вскрикнула. А он поник.       — Ну, вот и всё…       — Погоди, что «всё»?       — Будь я в коме — протянул бы ещё минут пятнадцать, но здесь…       — Так что с тобой будет?!       — Я исчезну, испарюсь, рассыплюсь. Перестану существовать.       Ощутила влажную пелену перед глазами.       — Боже… Неужели это правда?..       — Увы.       — Я… мы… твои родители… Как им объяснить? Они надеялись… я надеялась… мы надеялись!.. Как же теперь?!.. — рыдания вдруг захлестнули меня, заставив содрогнуться. Осознания краха своих и чужих надежд, придавило гранитной плитой.       — Эй. Анька, ну ты чего? — знакомый голос отчётливо дрожал, но сам парень пока ещё не давал волю эмоциям. Выдавали его лишь отчётливо блестевшие глаза. — Ну не надо…       — Скажи, — не слушая этих слов, попросила. — Скажи только одно: всё это время, в этой коме, тебе… было хорошо? Ты был счастлив?       Он мягко улыбнулся.       — Там всё было иначе. И я был свободен, в здравом уме, смекалист, у меня были друзья. Да… пожалуй мне действительно было там хорошо, — ответил. А потом, неожиданно добавил: — Но счастлив я именно сейчас. Потому что вижу тебя, пусть и последний раз. И впервые в жизни внятно могу сказать, что ты — тот маяк, на свет которого я шёл.       Теперь я уже не пыталась утереть слёзы.       — Ты… ты знаешь… Если бы всё по-другому было, то я… я-я… Я была бы с тобой. Правда.       Астроном печально качнул головой.       — Жаль что я не для этого мира, да?       Горько рассмеялась.       — Д-да, жаль…       Силуэт его уже почти растаял и рассыпался. А я зажмурилась от слёз. И вздрогнула, почувствовав мимолётное прикосновение чужих губ к своим…       — Будь и ты счастлива, береги, пожалуйста, моих родителей. А я буду ждать тебя… где-то среди звёзд, во Вселенной.       После этого шёпота всё затхло. Но я ещё долго не решалась открыть глаза.

Больше не будет больно и плохо, Сегодня не кончится никогда. Между выдохом каждым и вдохом С неба летит звезда. Гаснет звон последнего слога И шкатулка вопросов пуста. Больше не будет больно и плохо, Сегодня не кончится никогда...