Хранилище сокровищ

      — Ну это просто какой-то детский сад, ей-богу! — возмущается Василий Геннадьевич, не забывая активно жестикулировать. Его ворчание началось ещё в тренерской Ледового, немного утихло в такси, а сейчас — в коридоре больницы — опять усилилось.       Я слушаю возмущения ВасГена и, правду сказать, полностью его поддерживаю. Если главный тренер ныне преуспевающей хоккейной команды не думает о своём здоровье, то должен, в конце концов, подумать хотя бы об этой самой команде! Которая без него — всё равно что без головы.       …Не замечаю, в какой момент тирада Василия Геннадьевича обрывается. Никак на это не реагирую. И поэтому вздрагиваю, когда его шершавая тёплая ладонь накрывает мою. Перевожу на него растерянно-вопросительный взгляд. Он мягко, с пониманием, улыбается мне. Потом обнимает за плечи, покачивая, баюкая.       Ему известно, как я на самом деле благодарна Проведению, что оно привело меня сегодня в Ледовый. И это — даже несмотря на потерю моих нервных клеток сейчас!       Дальше мы ждём врачебного вердикта молча. Но свою тревогу стопроцентно делим на двоих.

***

      ВасГен беседует со своим коллегой совсем недолго, но даже не слыша о чём они говорят, догадываюсь, что всё не радужно. Хотя бы потому, что кое-кто (не будем тыкать пальцем, итак понятно) затянул с началом лечения, веря, видимо, что неуязвим и что всё как-нибудь рассосётся само. У НЕГО ВЕДЬ СКОРО ВАЖНАЯ ИГРА.       Не рассосалось.       Чтобы не нервировать себя ещё больше, перестаю наблюдать за Василием Геннадьевичем и перевожу взгляд на нашего героического героя — Макеев, хоть уже и не белее мела, зато мрачнее тучи. Черты лица заострены, брови нахмурены, губы поджаты. Всё ещё считает, что это всё напрасная шумиха из-за ерунды.       Перехватив мой взгляд, слегка отворачивается, но в этом жесте нет реального раздражения — так, для виду.       ВасГен, закончив разговор, подходит к нам.             — Так ну что, всё, поехали, по дороге введу в курс дела, — говорит обоим, но смотрит только на меня. Не сомневаясь, что приму самое активное участье.       Киваю. Встаю. Хочется рвануться к Сергею и помочь подняться, но не хочу усугублять. Тем более, он вроде действительно справляется и чувствует себя получше.

***

      Разумеется, на тот факт, что следующую игру он пропускает, Макеев реагирует бурно. В пределах допустимого и конечно без истерик, но всё же своё недовольство высказывает. Ещё сильнее — бунтует против постельного режима.       — Так, и слышать ничего не желаю! — почти что рявкает на это Василий Геннадьевич, — По-хорошему, я тебя вообще в палату положить должен, слышишь? Вот, так что радуйся, что всё по-другому. Родные стены, как говорится.       Родные. Когда-то. Но неуютно-пустые — сейчас. С тех пор, как Юлия поверила слухам о романе мужа с Викторией Каштановой, подала на развод и, забрав Пашку с Матвеем, переехала к матери, в этой квартире всё, казалось, поблёкло и потускнело.       Судя по потемневшему лицу Серёги, эти мысли посетили не только меня. Но наш доблестный Айболит был не намерен сюсюкаться, а настроен был говорить только по врачебному вопросу.       — Значит так, никаких телодвижений. Он, конечно, будет фыркать, но ты пойми, что там, у него в медкарте всё по-моему только начинается. Так что постарайся вдолбить ему это в голову, — отозвав меня чуть в сторону, инструктировал ВасГен. Но прибавил, специально смягчив тон: — Но сама не грузись. Если бы он сразу результаты анализов показал, то оно бы конечно получше было, но и сейчас не поздно, не критично. Нормально, прорвёмся.       Выдавила слабую улыбку, промолчав. Листок с анализами Макеева я тоже видела. И уже очень об этом жалею.       Мимолётным жестом погладив меня по плечу, Василий Геннадьевич заговорил уже громче. А вскоре и распрощался.       — Ну всё, бывайте! Анют, пока, — быстро приобнял, поцеловал в щёку, — Петрович, до скорого, — пожал другу руку.       — Геннадич.       — А?       — Может всё-таки как-то без этого домашнего ареста обойдёмся? — судя по тону, Макеев явно досадовал и раздражался на такое положение дел.       Теперь уже потемнело лицо доктора.       — А с тобой, Петрович, по-другому нельзя. Безумец. Пока гром не грянет — не перекрестишься!.. — и, вновь заворчав, (но тише чем до этого) ушёл.

***

      Я колдую у плиты, изо всех сил стараясь не зацикливаться на крайнюю необщительность Макеева. Которая, конечно, очень понятно, но расслабленности не добавляет.       — Так, ну. Я конечно не шеф повар, но старалась как могла! — оповестила, возвращаясь с тарелкой в гостиную, где сейчас был мужчина, — Уж надеюсь, не отравишься.       Мой юмор оценен не был.       — Так, Ань… Давай обговорим на берегу. Несмотря на все предписания ВасГена и моральные принципы… Ты вовсе не обязана быть тут и становиться моей сиделкой, — Сергей говорил спокойно, без каких-либо раздражённых или злых ноток.       Но нетрудно догадаться, что смысл его слов царапнул мне по сердцу.       — Так, Серёга. Давай обговорим на берегу, — вернула ему его же фразу, поставив тарелку, затем выпрямившись и по-хозяйски уперев руки в бока, — Несмотря на твоё отвратное настроение и саму поганость ситуации… Можно всё-таки я буду решать, что делать, где быть и кем становиться?       Несколько секунд Макеев смотрел мне чётко в глаза, явно сканируя, ища фальшь или ещё что-то. Но я твёрдо выдержала его взгляд, и даже не сдержала широкой ухмылки.       — Можно… — вооружившись, наконец, приборами и приступив к еде, едва слышно отозвался мужчина. И в его голосе — как он ни старался это скрыть — прозвучало облегчение.

***

      Конечно Макеев не раз делал попытки прекратить «домашний арест», но мы с Василием Геннадьевичем были бдительны, дальновидны и проницательны, пресекая все его попытки своеволия. Пару раз звонила Юлия, первые разы — довольно настойчиво, но после непродолжительного разговора с бывшим мужем перестала выходить на связь.

***

      У меня были запасные ключи от квартиры, я вошла, разулась, сняла куртку. Тишина меня насторожила, но, решив не поднимать панику раньше времени, я просто быстрым шагом вошла в гостиную.       Полулёжа на диване, Серёжа спал, откинув голову назад. У него на коленях был ноутбук с не опущенным экраном, и из него кто-то что-то вещал.       Умильный визг так и просился наружу, но был неуместен, поэтому, старательно себя сдерживая, я приблизилась. На ноутбуке была запись последней игры «Бурых Медведей».       — Ну, Макеев, ты как всегда в своём репертуаре… — поставив видео на паузу, фыркнула, пробормотав эти слова, впрочем, совершенно беззлобно и даже не особо недовольно.       Отложив ноутбук, осторожно укрыла мужчину получше, но не стала будить, хотя спать в полусидячем положении = проснуться потом с противной болью во всём теле. Спящий Сергей — явление редкое. С непривычно расслабленными чертами лица, ровным дыханием, безмятежностью… Любо дорого смотреть!       И я смотрела, улыбаясь. Любуясь.       А потом не выдержала.       Аккуратно залезла на диван, притулившись у Макеева под боком. Места было — с гулькин нос. Да и неудобно очень. Но зато он был совсем близко. Спящий, уютный, тёплый. Вы знаете, у меня было такое состояние изнутри, что, умей я, замурлыкала бы, словно кошка!       — Ты ведь даже не знаешь, как я сейчас счастлива, — прошептала, едва разлепляя губы и широко улыбаясь, — эх, — это «эх» было выдано по поводу того, что к сожалению, так нельзя всегда и что этот момент не может продолжаться вечно. А ещё я вздыхала, потому что Серёжа понятия не имел о моих чувствах к нему. О совсем не дружеских чувствах.       — Знаю, — тихий сонный ответ, напоминающий бормотание.       Мгновение - и рука Макеева, по-хозяйски притягивает меня к нему. Вскинув глаза на его лицо, вижу на нём чуть заметную, но такую любимую мной полуулыбку.       Счастливо рассмеявшись, чуть подаюсь вперёд, целуя Серёжу в щетинистую щёку. После чего, устраиваясь поудобнее, кладу голову ему на грудь, слушая под ухом гулкие удары бесперебойно работающего сердца.