Часть четвертая
18 апреля 2023 г., 20:19
Хэп собиралась в дом родителей — и уезжала налегке, забрав пару платьев и чемоданчик с вещами Пэрис. У неё была надежная машина (даже надежнее, чем у меня), бумажник с волшебной карточкой, способной удовлетворить почти все капризы женщины большой и женщины поменьше. Наконец, она прихватила сотовый — одну из тех новомодных штучек, которые не весили под кило и умещались на ладони, но с помощью которых можно было связаться хоть с Аляской. В тот день небо заволокли тучи и набухали до самого обеда, пока дождь не прошил воздух, ударив по листьям и крыше — так что я напоследок провёл Хэп по дорожке до автомобиля, держа зонт над её головой, а Дейв шёл с другой стороны, спрятав руки в карманы.
— Позвоню, когда доберусь, — пообещала она, усаживая Пэрис в детское кресло. — Ну, или пришлю СМС, если буду уставшей и не в духе. Как думаешь, может человек за три с половиной часа стать угрюмым куском дерьма?
— Думаю, что да, — я ласковым движением стёр упавшую с зонта ей на нос каплю. — В такую-то погодку.
— Нет-нет, погода мне как раз по душе, да и Пэрис будет лопотать — её тоже, бывает, весело послушать. Боюсь только, что соскучусь по тебе, как только сверну на первом повороте.
— Не волнуйся, — Дейв осторожно пожал высунувшуюся из окна маленькую ладошку. — Я за ним присмотрю. Будет как шелковый к твоему возвращению.
Он усмехнулся, легонько пихая меня локтем. Хэп вздохнула, постукивая пальцами по рулю. Она смотрела так, точно ей до смерти хотелось сказать что-то еще, что-то очень важное. Ливень хлестал по нам как сумасшедший.
— Говорят, уезжать в дождь — хорошая примета. Надеюсь, это значит, что у тебя всё получится.
Я кивнул, слабо улыбаясь.
— Позвони, жена, ладно? Смотри прямо на полосу, держи нос по ветру.
— Не учи бабушку кашлять, — усмехнулась она, тронувшись с места. — И не чахните тут! Веселитесь, потому что для этого жёны и оставляют вас одних — чтобы вы отдохнули!
Мы долго стояли и смотрели ей вслед, думая каждый о своем — словно в сцене из какой-то дурацкой мелодрамы, где на фоне с уютным потрескиванием играла бы пластинка Тима Гарлэнда, а на плите, между тем, закипал бы томатный соус для пасты. Но увы, светившиеся алым фары таяли в серой завесе ливня, я уже не различал номеров, только черный силуэт и, может быть, очертания детского кресла в окне. Я думал о том, почему она решилась на такой радикальный шаг — была ли тому виной её врожденная проницательность или, может, какие-то знаки, который я посылал невольно, даже не подозревая. О чем она размышляла, выруливая с подъездной дорожки? Позволила ли она себе глянуть в зеркало заднего вида — просто так, на всякий случай, проверить, там ли мы еще? Иногда мне казалось, что я совсем не знал её, а возможно, даже не пытался узнать. Зачем, если кто-то решил, будто бы ты и так в курсе? Решила всё та же невидимая рука, заполнявшая пробелы в строках нашей жизни. Я болтал с пустотой в своей голове, задавал вопросы, на которые на самом деле не хотел бы услышать ответ. Да, мне стало, вроде как, решительно всё равно — как только машина пропала в пелене дождя.
— Что она имела в виду? — подал голос Дейв.
— М-м? — я вопросительно приподнял бровь.
— «У тебя всё получится». О чём это?
— А-а… Да так, дельце есть одно. Не беспокойся, я не собираюсь бросать тебя.
— Кто тут беспокоится? Мне просто любопытно стало, что за какие-то там секреты, но ты, конечно, не признаешься.
— Потом, — уклончиво ответил я. — Это не так срочно.
Мы пошли обратно, держась под одним зонтом — он шёл со мной почти нога в ногу, его беззаботная походка совершенно игнорировала лужи и капли летели во все стороны, а в воздухе остро пахло приближавшейся грозой. Ни грома, ни молний, но совсем рядом, прямо над нами. Последние летние дни. Последние яблочные пироги. В конце осени мы с Хэп заляжем в своеобразную спячку до весны, где станем питаться исключительно овощным рагу и рисом, пить заваренный втрое крепче обычного чай и много заниматься любовью. А весной… Весной я достану из чехлов кое-какую аппаратуру, сыграю пару нот, вдруг что родится. И я позвоню Дейву, который наверняка уже женится к тому времени на Дженн, и скажу ему…
— Пойдём в студию. Ты, вроде как, хотел посмотреть, как я там всё устроил.
— Если можно, — очень вежливо отозвался он, улыбнувшись. — Обещаю быть хорошим мальчиком и ничего не трогать без разрешения.
— Можно, конечно. Впускаю тебя в свой храм, о заблудший невежда.
Он выхватил у меня зонт — так быстро и ловко, что я не сразу понял это. А когда понял, вода уже заливалась за шиворот, пропитывая рубашку, волосы мокрыми прядями упали на лоб, потемневшие и щекочущие, словно прикосновение кисточки художника по телу. Я услышал его смех — и вдруг серебряная вспышка прошила небо, начальным аккордом грянул гром, вторя этому чистому заразительному звуку, совершенно искреннему, такому, какого так давно не было. Этот звук сладко-болезненным покалыванием проник в сердце, мне так хотелось записать его — на кассету, пленку, пластинку, что угодно. Чтобы я мог время от времени, запершись у себя, ставить их и прослушивать еще и еще, до тошноты, но подкрепляя веру в то, что всё закончилось. Мрачные дни отступили, в жизнь проник свет, яркий и теплый, как желтое пятно на яблоке, как кот на груди, как солнечный зайчик, пляшущий по комнате.
Дейв отшвырнул зонтик и поманил меня к себе.
— Ты же вымокнешь! — крикнул я, откидывая пряди со лба.
— Ну и что? — он закружился под ливнем, раскинув руки в стороны. — Ну и что, Чарли?!
Ну и что? А действительно — ну и что?
Я пошёл к нему, стирая капли с лица, и цапнул за запястье.
— Сляжешь с простудой прямо перед туром. Очень умно!
— Да брось, какая простуда? Англичане не болеют простудой. Ну, разве что, плохие англичане. Ром или виски мне больше не друзья, но у тебя наверняка найдётся что-нибудь этакое, правда?
Приболел — выпей чашку чая. Стало тоскливо — выпей чашку чая. Вот каков его удел теперь, удел человека, отказавшегося от того, что убивало медленно, но верно изнутри. Уж это я мог ему обеспечить — чай, плед, кресло-качалку, камин и своё общество. Наверное, должно хватить.
В небе снова загрохотало. Так явственно и страшно, что захотелось накрыть голову руками. Тяжелый запах грозы ударил в нос с новой силой, опьяняя не хуже абсента, а мы застыли на месте, посреди идеального в эту предосеннюю пору газона, и смотрели друг другу в глаза. Мы были беззащитны — наши ресницы промокли, наши веки парализовало, заморозило, как укол в десну у стоматолога замораживает нервы, когда перестаёшь чувствовать и невольно можешь попробовать себя на вкус. Я подумал о том, насколько он изменился с девяносто пятого года. Он стал узнаваемым. Теперь я еще явственнее видел прежний приоткрытый рот, и островатые клыки, и влажную розовую подушечку языка, на которой раньше лежала лимонная карамелька, словно монетка у китайской статуэтки жабы, словно золотой слиточек. И край дёсен, и складки на губах, пахнущие табачным дымом. Откуда бы мне быть уверенным, что они пахли именно так? Я даже не замечал его сегодня с сигаретой.
— Придётся найти тебе новую одежду, — сказал я, ощупывая мокрую насквозь черную рубашку.
— Нет, замолчи, — Дейв коснулся моей ладони, едва стиснув пальцами. — Не порти момент бытовухой, в который раз уже лажаешь, перестань, умоляю.
— О чем ты?
— Раньше ведь тебя едва ли взволновали бы все эти мелочи. Почему сейчас волнуют?
— Потому что ты скоро уезжаешь и тебе петь, так что…
— Да насрать, — огрызнулся слабо он — крупные капли, точно падающие звезды, мазали по его лицу и рукам. — Забудь, выкинь из головы, нам же не шестьдесят.
— Я делаю это из-за тебя.
— Мне оно не нужно.
— Тебе не нравится, что кто-то волнуется?
Он умолк, задумчиво обнимая себя за плечи.
— Нравится. Но ты и так предостаточно беспокоился. Хватит.
Дождь был холодным и мерзким. Я кивнул в сторону дверей.
— Идём. Где-то в ванной должны быть полотенца.
Это была какая-то заторможенная растерянность, неловкость, что пролегла между нами жирной чертой — неловкость, существование которой я отрицал еще вчера, лёжа с Хэп в одной постели. Нет, оказывается, и мы способны на такое. Идти рядом, уставившись под ноги, как незнакомые люди или как те, кто вынужден впускать кого-то на свою половину, сторониться, чтобы дать место, не более.
— Вот, держи.
Вода лилась ручьём, одежда липла к телу, почти как вторая кожа, от которой хотелось избавиться. Дейв лихорадочно высушивал волосы полотенцем, растрепал свою шевелюру и был похож на заигравшегося щенка. Я не сразу заметил, что он как-то странно на меня посматривал.
— Что такое?
— Ничего, — ответил он, пожав плечами. — Просто хотел спросить, не найдётся ли у тебя чего-нибудь для моей тушки. Халат, что ли, хотя бы.
— Найдётся, конечно. У нас почти один размер, забыл?
— Тогда лучше поторопиться, пока я не… Как ты там сказал? Простыл?
Рубашки он с давних пор носил, не поддевая майки. Влажная ткань тихо шуршала под его пальцами, пока он расстегивал пуговицы — от него пахло дождём, сладковатым мужским одеколоном и много чем еще. Много чем, потому что, как мне казалось, запахи были рассредоточены в самых разных местах. За ухом у него, может быть, пахло уже едва-едва уловимо остатками ночного крема Дженн — или этот аромат остался на кончиках пальцев, а то вдруг он любил взять баночку с собой в дорогу, чтобы перед сном растирать в ладонях капельку и представлять, что она рядом? А в уголке рта он пах мёдом, потому что с утра заказал на завтрак блинчики в каком-нибудь центральном лондонском кафе или в отеле. Простые запахи, сторонние, чужие. Его запах начинался под линией челюсти и ниже, у кадыка, к ключицам, собирался в локтевых ямках или у подмышек, и на загривке как-то по-особенному усиливался. Я знал это откуда-то, но не мог вспомнить, откуда именно.
— Ты выглядишь хорошо, — вырвалось у меня.
— Правда? — Дейв дернул бровью, усмехнувшись.
— Да. Не такой… тощий, каким я запомнил.
Он сделал шаг ближе, внимательно рассматривая меня. Рубашка всё еще холодила спину и грудь, я как будто боялся снять её при нём. Боялся, что он не сможет сказать мне чего-то столь же приятного, хотя держать себя в форме было совсем несложно.
— Я много занимался перед туром, — объяснил он. — Бегал, ходил в зал. Ну, понимаешь, чтобы не быть развалиной…
— Ты не развалина, — я сам не заметил, что понизил голос. — И никогда больше ею не будешь.
Я принёс ему домашние штаны и свитер, раскопав их на верхней полке нашего с Хэп платяного шкафа.
— Она уехала так внезапно, — сказал Дейв, обтирая лицо полотенцем еще раз. — Это как-то подозрительно, мне кажется. А ты что думаешь?
— У неё был план, — соврал я, заглянув в зеркало. — Ну и, наверное, Хэп решила, что это шанс дать нам спокойно пообщаться. Она очень тактичная в этих вопросах.
Тактичная? Не то слово. Она читала меня как раскрытую книгу — вот почему с ней было так хорошо. И так опасно.
— Ты голоден? Я мог бы разогреть нам карри или… Что захочешь.
Вытатуированные кельтские узоры, казалось, оживали всякий раз, когда он дергал лопатками. Давняя прихоть, капризное пожелание восходящей рок-звезды, угашенной наркотиками. В то время ему нравилась боль. Он думал, что должен протащить себя через страшнейшие мучения, через жернова бесконтрольного саморазрушения, чтобы… Чтобы что? Спроси я его сейчас — ответил бы он мне честно?
Но я спросил банальщину.
— Разогрей, почему нет, — довольно хмыкнул Дейв. Он нисколько не стеснялся ощупывать меня глазами, пока мы переодевались. Наверное, так и должно быть, учитывая, через что мы прошли.
Без Хэп и и Пэрис дом незаметно изменился. На кухне нашлись немытые тарелки и кружки, разноцветные магнитные буковки на холодильнике маленькая ручонка явно бесконтрольно сложила в HLPHM, из которого нельзя было вытянуть ничего путного. Я быстренько выстроил краткое и звучное OKAY — словно ответ на чью-то просьбу. Затем отодвинул подальше её детский стульчик и распахнул дверцу, рассматривая содержимое полок.
Я чувствовал стойкое желание перевернуть дом вверх дном, вытряхнуть из своей головы странное убеждение, что всё в нём в порядке. Потому что подозрение в обратном не проходило. Оно заявилось вместе с Дейвом, оказавшимся на нашем пороге, и проскользнуло в глубины сознания крошечным червячком-паразитом. Мой брак с Хэп, наша жизнь, моя жизнь — всё разом вдруг подверглось сомнению. Чем я занимался, в общей сложности, эти два года? О чем думал? К чему стремился? Какой была моя прежняя установка, алгоритм, выполнявшийся по умолчанию?
— Как там остальные? — спросил я, желая чем-то разбавить воцарившуюся тишину.
— В порядке. Флетч наслаждается бездельем. Март, хвала богам, умудряется не пить при мне, но… Знаешь, очень трудно держаться, чувствуя запах вина, когда он проходит мимо.
— Я думал, уж он-то должен понимать, насколько всё серьезно, нет?
— Он понимает. Дело не в нём.
Я обернулся. Дейв сидел всё на том же месте, что и в прошлый раз, положив руки на спинку стула, а сверху пристроив подбородок, и смотрел на меня. Он щурил глаза, обводя кончиком пальца вырезанные по дереву узоры.
— Ты можешь выпить при мне, если хочешь, — выдал он, помолчав.
— Мы договорились, что пока ты здесь — я не пью.
— Да ладно тебе, Чарли, брось уже разыгрывать из себя неизвестно кого. Я осознал, что в последнее время доставлял окружающим слишком много хлопот и доставляю до сих пор, потому что им приходится себя ограничивать.
— Но ты не просил меня об этом. Я сам так решил.
— Ладно.
Остатки карри надо поставить на плиту, добавить к ним рис — вот и готов наш скромный полухолостяцкий (временно, разумеется) обед. Запахнет специями, крошечная капелька вылетит наружу и приземлится Дейву на рукав, а он и не заметит. Еще один мазок к общей картине ароматов на его теле.
— Ты слушал Ultra? — спросил он, потихоньку, но методично уничтожая сырную тарелку, милостиво оставленную мной на столе специально для него.
— Да, — отозвался я, закуривая. При Хэп это действие повлекло бы за собой строжайшие санкции. — Очень достойно.
И я не лгал — разве что, немного ехидничал, зная, что при записи они не забыли порыться в оставленных мной огрызках и черновых наработках. И всё-таки это был их первый альбом, сделанный уже без моего участия. Первая вещь, за которую Дейв взялся не в самой лучшей кондиции. Я должен был сказать ему что-то тёплое.
— И впрямь понравилось? — он встал из-за стола и подошёл к плите. Я передал ему сигарету, выдохнув дым, и принялся помешивать содержимое кастрюли.
— Угу-м.
Тень лукавой улыбки скользнула по его губам. Заразительно.
— Хорошо.
Иногда я включал для Пэрис по утрам радио — маленькая коробочка стояла на верхней полке, среди вазочек с засушенными цветами и подвешенных вверх ножками бокалов. Дейв почти тут же нашарил кнопку пальцем. Ей богу, в поведении и по любопытству он действительно мало чем отличался от маленькой мисс Уайлдер.
Мы обедали под тихое мурлыканье Дика Хеймса и его «Что ты делаешь в канун Нового Года?». Дождь назойливо стучался в окно, словно никак не хотел оставлять нас в покое — и в этом была, пожалуй, главная его прелесть. Пасмурная серость обволакивала дом со всех сторон, но я впервые совершенно её не замечал. Мысли уносились к тем временам, когда у меня еще и в помине не было ничего из того, чем чем я владел теперь. Я помнил, что питался в Бристоле просто отвратительно, и что кто-то из «драконов» временами подкармливал меня по старой дружбе, и что еда была самой простой, а условия и того проще, но это была настоящая жизнь. Настоящим было и лето в Германии, когда мы записывали Construction Time Again — лето с привкусом жареного сыра, пшеничного пива, вестфальской ветчины и бессонных ночей, после которых ногам трудно было переключиться на обычный шаг. Куда делось это ощущение настоящего? И почему оно вернулось именно сейчас?
— Мне нравится твоя готовка, хозяюшка, — Дейв облизал ложку.
— Мне нравится, что тебе нравится.
Он засмеялся, глянув на меня.
— Мы с тобой оба придурки, потому что со всеми этими беседами под дождём забыли про одну маленькую деталь.
— Какую?
— Тебе необязательно было жертвовать шмотками — вещи-то свои я принёс.
Дик Хеймс домурлыкал очередной куплет и замолк, безбожно прерванный щелчком кнопки.
— В октябре того года я выпустил четвертый альбом для Recoil, назвал его Unsound Methods. Ты наверняка слышал, как Флетч о нём отозвался. Умник… Я всегда любил повторять — не суйся туда, где ничего не понимаешь.
— Он, наверное, до сих пор в обиде из-за твоего ухода. Мы с ним почти не говорили на эту тему, знаешь, он ведь скорее Мартину расскажет, а тот воды в рот наберёт как рыба и ни в какую не расколется.
— Да к черту это всё. Я делаю то, что делаю, не ради одобрения Энди. Мне вообще не нужно ничьё одобрение.
— А моё?
— М-м… Надо подумать.
— Ты задница!
Мы нарушили все мыслимые и немыслимые правила — оставили посуду не помытой и пошли в студию, шлепая босыми ногами по дубовым полам. Пока Дейв расхаживал туда-сюда, вежливо с расстояния изучая аппаратуру, я зажег пару подсвечников на камине и подбросил немного дров в темнеющий провал за решеткой. В тишине затрещал огонь и тепло поползло по комнате, словно укутало её в одеяло, а вместе с ней и нас. Я хотел было закурить снова, но, помедлив, швырнул сигарету в пламя.
— Значит, здесь?
— Угу.
Он посмотрел на меня — точно взглядом погладил.
— Вдохновляюще. Столько света и свободного места. Совсем не как… Не как было в Мадриде.
Его глаза метнулись к обложке A Broken Frame, висевшей в рамке над строем подсвечников.
— От Модов не сбежать, а?
— Как тут сбежишь, если каждый просачивающийся в эту дверь журналюга первым делом спрашивает о Depeche Mode? О том, в курсе ли я последних релизов, или, чего доброго, об отчислениях за авторство. Это от вконец наглых. Большинство полагает, что я просто сбежал с тонущего корабля.
— Бредятина, — Дейв покачал головой. — Ты впервые подумал о себе, начал с новой страницы. Иногда так нужно.
— С этой новой страницей что-то не то. Не знаю. Не уверен.
Тень усеявших стекло дождевых капель легла на его лицо причудливым узором.
— Ты ни разу и не обмолвился о своих делах за два дня. Значит, я был прав.
— В чем?
— У тебя проблемы.
— Неправда, — слабо усмехнулся я. — Просто неверно выразился. Я хочу сказать…
В горле пересохло. Дейв стоял, прислонившись к стене у окна, и изучал пейзаж снаружи. Он был будто бы напряжен — и одновременно расслаблен. Руки утопали в домашнем свитере, на виду остались только пальцы, неторопливо сминавшие ткань на локтях. Казалось, его не меньше меня волновало то, что я намеревался объяснить. Если вообще требовалось объяснять.
Воспоминания о давно прожитых днях. Паттайя, песочный замок, песочные щеки, пина колада изо рта в рот, близость, близость и еще раз близость, тихое взаимоуважение, вежливый интерес, глаза в глаза, клятва на крови спьяну. Мы всегда будем вместе, сказал он тогда, и у него была эта солнечная улыбка, совсем как у Энди, когда он в сотый раз сцепится и тут же помирится с Мартином. Я знал об одном из главных разочарований этой жизни, я знал, что в молодости всякое обещание кажется нерушимым, а клятва вечной, и я был готов к боли, которая последует после того, как столкнешься с обратным. Но почему-то эта боль пришла гораздо позже, вот только сейчас, когда мы стояли в моей студии, когда он ходил между микшерными пультами, ощупывал струны гитары, такой же, какую еще ранее приобрел себе Гор, а потом застыл у окна, как статуя, и терпеливо ждал моей исповеди. И я понял, что простил его только наполовину — я простил его за саморазрушение, за запертую на замок комнату в мадридской вилле, из которой он по три дня не выбирался. Я простил его за шприцы, от вида которых меня бросало в дрожь, и за зрачки, расширенные, поглотившие радужку совершенно стеклянных глаз. Но не простил его за то, что он так и не выполнил обещание.
— Это трудно описать, Дейв, — я поворошил угли и направился к нему, заложив руки за спину. Каждый шаг, вопреки ожиданиям, становился легче. — Проще показать.
Наверное, он не ждал этого — потому что даже не воспротивился, послушно вжавшись спиной в стену, ровно туда, куда его легонько подтолкнули, ни миллиметром правее, ни миллиметром левее. Взглядом скользнул к моим губам, словно в тщетном ожидании, когда я уже что-нибудь скажу, но я не произнес ни слова, накрыв его рот поцелуем, чувствуя, что мне почти жизненно необходимо за него хвататься, потому что вся сила из ног куда-то ушла. Я распробовал его слюну с легким привкусом специй и докуренной за меня сигареты, я ощущал под ладонями едва колющуюся ткань собственного свитера, который смотрелся на нём так хорошо, так правильно, гораздо правильнее (о ужас), чем на Хэп, когда она таскала мою одежду. Но нет, он не имел с ней ничего общего, даже близко. В нём было всё, чего мне только хотелось, его смех пробуждал тягу жить как раньше, жить по-настоящему, забыть об условностях и делать то, что я считаю правильным. Сначала я целовал его, а потом он сам открылся мне, так резко, неожиданно, с большей охотой, чем вообще можно было рассчитывать. Он скользнул пальцами в мои волосы, стиснул крепко-крепко, пуская вдоль позвоночника волну дрожи — его истинный, настоящий запах, тот самый, что начинался под челюстью, свёл на нет почти все усилия не заходить дальше положенного. Я знал, что не смогу — потому что бесконтрольно вжимался в него, пытаясь унять болезненно-сладкую пульсацию в паху. Казалось, чистое возбуждение забурлило и пузырилось прямо там, под кожей, обжигая как кипяток. И я ничего не мог сделать, потому что слишком давно желал этого, слишком сильно, слишком отчаянно, подавляя и мучая себя.
