Часть пятая
20 апреля 2023 г., 18:44
— Ал, стой! Да погоди ты!
Грянул гром, и всё, что было до этого, все эти хрупкие как едва подтаявшие кристаллики снежинок зачатки здравомыслия обратились в грязную мутную лужу. Лужу кто-то мастерски собрал в ведро, наполнив до краёв, и выплеснул мне в лицо, обдав холодным ужасом.
Трусливое бегство. Я шёл, отходил всё дальше и дальше, пользуясь заминкой, и только потом позволил себе повернуться спиной, чтобы спастись. Ботинки остались еще в прихожей, мокрая трава внезапно заколола и защекотала ступни, однако щекотка не отрезвляла, а мои глаза видели множество путей отступления — и всё же отступить не удалось. Не так далеко, как хотелось бы, не так правильно, не так, как я планировал. Хотя, если уж быть честным, я вообще ничего не планировал. Ничего из того, что произошло за последнюю минуту.
Кажется, я вышел во внутренний двор — одна из дверей студии вела прямо наружу, где сладко и свежо пахло влажной после дождя землей. Небо едва посветлело, но кое-где еще заметны были темно-серые прожилки туч. Мне не хотелось оглядываться назад. Нет, я боялся оглянуться. В паху горело, легкие жгло будто от недостатка кислорода, рука тщетно искала какую-нибудь опору и не могла найти ничего, кроме густого как кисель воздуха, в котором не жалко было бы и утонуть. Я чувствовал себя слепым новорожденным котёнком, впервые столкнувшимся с враждебным внешним миром, отвернуться от которого уже нельзя. Такова цена за прозрение — или за очередную выдуманную кем-то иллюзию.
— Вот ты где! Черт возьми, думал, не остановишься!
Эта фраза звучала странно. «Думал, не остановишься».
Действительно, почему это я позволял ему сейчас загонять себя в угол? И почему я защищался, но не нападал?
Хэп сказала, что мы должны наладить наши с ним отношения, может, вспомнить молодость, дурачась в студии, или отдохнуть так, как подобает отдыхать степенным англичанам средних лет — за футболом и чем-то прохладительным. Может быть, за рыбой с чипсами, в тишине уютной гостиной, лениво обсуждая всякие мелочи, травя анекдоты или пересказывая друг другу сюжеты последних прочитанных книг. А может быть, следовало бы вытянуть из Дейва какой-нибудь небольшой рассказец о днях в рехабе и обнять его, как только он начнёт дрожать и краснеть щеками — не от смущения, но от тщетных попыток сдержать слезы. В такой момент эрекция у меня бы не появилась.
Впрочем, что уж лгать самому себе? Если это предначертано судьбой, если я должен был поцеловать его — обстоятельства не столь важны. Какой дорогой ни иди, всё равно окажешься в одной и той же точке. Рано или поздно.
— Мне надо подумать, — сказал я, не обернувшись. Сказал, рассматривая собственные бледные пальцы, впившиеся в травяной настил, точно я был деревом, а ноги — корнями.
— О чем?
— О том, что я идиот.
И не о чем больше было говорить.
Я жалел, что выбросил сигарету в камин. Жалел, что привёл его туда. Жалел, что проговорился о своём душевном смятении. Жалел. Мне отчаянно хотелось сделать откат, перезагрузку, вернуться во времени обратно — на пять минут, не больше, когда мы шли по коридору, потешаясь друг на другом из-за капавших с волос остатков воды, пихались острыми локтями как мальчишки.
Потом я вспомнил о Хэп и обещании позвонить. Мобильник в кармане пока молчал, но августовский ветер донёс до моего помутившегося сознания эхо её голоса и смеха, когда она уезжала, и на языке загорчило.
— Ты не хочешь уйти? — спросил я, потирая переносицу.
— Прогоняешь — так говори прямо, — он зашуршал ногами по газону — пять-шесть шагов, не ближе. Будто боялся спугнуть.
— Нет, не прогоняю. Пытаюсь узнать, что ты сделаешь дальше.
— А что тут можно сделать?
— И то верно…
Он решил сократить расстояние еще немного. Я почувствовал это, его дыхание предательски обожгло загривок, а руки обхватили крепко, словно захлопнувшийся капкан, не давая удрать. Он сцепил пальцы на моей вздымающейся груди, блеснув разномастными кольцами.
— Значит, твоя проблема, Чарли…
— Нет, я не в шоке от внезапно проявившегося во мне гея. И нет, я это не планировал.
— Ты не гей, — фыркнул Дейв. — Бисексуал или что-то вроде. Но не гей.
Помедлив, он пристроил подбородок на моем плече. Он был очень близко — так близко, что я мог почувствовать лопаткой биение его сердца, услышать шорох ветра, играющего с его волосами. Или перекатывание лимонной карамельки во рту, то, как он сглатывал бы сладкую слюну, притупляя голод до того, что ему нельзя было больше пробовать никогда. Он стал бережно растирать меня ладонями, понемногу выводя из оцепенения и пытаясь пустить по телу слабое тепло возвращающегося спокойствия. Его рука, опустившись вниз, нашла мою руку, но начала с пальцев, что было не так знакомо и не так привычно, поднялась, стала искать мягкие волоски, подергивать их так, как играючи дергают дети.
— Как ты можешь быть таким невозмутимым? — спросил я ослабевшим голосом.
— Есть вещи пострашнее бисексуалов, Ал. Люди с пушками, например. В Лос-Анджелесе их полно — и не все носят ствол ради самозащиты.
— Кто говорит о страхе? Ты реагируешь так, словно я делаю с тобой что-то подобное каждый день — целую, вжимаюсь стояком тебе в задницу. Принимаешь как должное. Почему?
— Потому что ждал, когда это произойдет, — он задумчиво глянул на небо. — Нелегко было, знаешь ли. Пришлось набраться терпения… Слушай, меня что-то и впрямь подмораживает. Пошли обратно.
Я не хотел уходить, а Дейв потянул меня за собой — еще и еще, стискивая запястье, как ребёнок, увидавший в витрине желанную игрушку. Но бестактной настойчивости в его прикосновениях не чувствовалось. Он будто подталкивал меня к верному решению, он хотел, чтобы ему подчинились по своей воле. Вечный искатель компромиссов.
Мы вернулись в студию. По ногам стекала вода, мутноватые лужицы в форме ступней подсыхали на дубовом полу, похожие на отпечатки разноцветных ладошек в детских поделках. Аромат дождя вытеснил сухое затхлое тепло, как если бы кто-то решил проветрить в тесной комнатушке. Пламя в камине жадно лизало подброшенные деревяшки, едва пахло подтаявшим воском. Бледный свет пасмурного дня струился сквозь большие окна, тени шуршали по стенам — моя тень, тень Дейва, придвигавшего поближе к огню кресла с синими подушками, где любил иногда читать я и где устраивалась Хэп, чтобы понаблюдать за записью вокала. И пока он почти бесцеремонно переставлял нашу мебель, я начинал ощущать себя почти так же, как наверняка ощущал он, скучая у стола после ужина и дожидаясь, когда хозяин покончит с мытьём посуды.
— Садись. Замёрз?
Я скептически приподнял бровь.
— Едва ли.
— А мы, пока жили в Лос-Анджелесе, отвыкли от холодов, — слабо усмехнулся он, усевшись напротив. — Там в это время года нет промозглой сырости, дождей неделями, сам знаешь. Потом начнёт лить, ближе к зиме. В Нью-Йорке будет помрачнее, но не так, как тут. Неоновые вывески — самая теплая вещь из существующих…
Моё выразительное покашливание вывело его из размышлений вслух.
— Чего ты?
— Нам нужно поговорить, — напомнил я, уставившись на оранжевые язычки, плясавшие поверх углей.
— О чем конкретно?
— Ты издеваешься?!
Его потемневший взгляд остановился на моем лице.
— Не ори, Чарли.
— Прости, — я постукивал пальцами по подлокотнику кресла, другой рукой подперев щеку. — Конечно, я не должен орать. Ты не виноват. Это просто…
Игра. Глупое дурачество, как раньше, лет десять назад. Когда Мартина на ТВ-шоу спрашивали, женщина он или мужчина; когда Флетч кусал чьи-то коленки под столом или вылизывал мне ухо, а в двух шагах от нас журналист с микрофоном еле сдерживался, чтобы не нацепить маску строгого учителя и не призвать всех к порядку; когда я целовал Дейва в испачканную песком щеку, а он жмурился от удовольствия, точно ему в рот положили огромный шмат соленой карамели. Дурачество, реальная жизнь, искусанные коленки, песок, карамель. Цепочка из не связанных друг с другом слов, игра в ассоциации.
Ложь! Никакого намека на игривость здесь и не было, только мои чувства, мои настоящие чувства, мои настоящие поцелуи, мои объятия, моё возбуждение от близости с ним, от того, как он поддался мне в первые же секунды, вжавшись лопатками в стену, и от того, как он обнимал меня, трогал мои волосы, трогал меня всего.
Но почему этого не случилось раньше? До брака с Хэп, до рождения Пэрис, до многолетнего наркотического дурмана? Кто знает, быть может, тогда его реально было спасти. Быть может…
Я накрыл ладонью рот, медленно потирая челюсть, и обессиленно прикрыл веки.
— Ал.
Дейв сидел всё на том же месте, едва наклонив голову набок. Никуда не делся, как бы этого ни хотелось.
— Надо поговорить, помнишь?
Я зашарил по карманам в поисках сигарет. Не хотелось изливать душу, не затянувшись.
— Не знаю, с чего начать, — кончик заалел, соприкоснувшись с лениво танцующим пламенем. Заскрипело кресло.
— Сначала?
— Да правда, что ли? И где оно, начало? Я сам тебе не скажу, для меня это такая же покрытая мраком тайна. Берлин, восемьдесят второй год? Дверь моего дома, август девяносто восьмого? Назови любую дату — вот и начало. Мы всегда дурачились, подкрепляли зачем-то эти шуточки про гомосексуализм и прочее, но в том и дело — наши выходки не имели ничего общего с реальностью. Мы просто… Обожали друг друга, так? Это была крепкая привязанность, обыкновенная, не романтическая, верно?
Он ничего не отвечал мне, опустив взгляд вниз, и казался почти несчастным. Настолько несчастным, что хотелось тотчас же всё прекратить, отвести его вновь в ванную комнату, смыть грязь и прилипшие травинки с его ног, как монахи в древности в конце пути омывали себе ступни. Я выдохнул дым, стряхнув в камин пепел.
— У тебя была Джо, потом Тереза, теперь Дженнифер. У меня — Джерри, Хэп… Я люблю Хэп. Если бы не любил — не было бы Пэрис и… остального. Но ты приехал и всё вверх дном перевернул, с первых секунд. Ты обнял меня на пороге и это было лучшим, что случалось за последние месяцы. И самым ужасным, потому что я вдруг понял, что живу неправильно. То есть, не так, как хочу. Вроде, картинка неполная — паззлы перепутались или один потерялся. Знал бы ты…
Дейв прикусил губу, едва нервно сцепив руки в замок.
— Знал бы ты, что творится вот здесь, — я ткнул пальцем у виска, затем прижал ладонь к сердцу, — и здесь. Полная неразбериха. Меня рвёт на части. Не понимаю, что чувствую, и это отвратительно, потому что человек всегда должен понимать, что он чувствует. Его ум и сердце должны быть в гармонии или хотя бы стремиться к ней.
Гармонии не было и в помине. Если это любовь — такая же ли она, как любовь к Хэп? А может быть, я любил его даже сильнее, чем её, но в очередной раз не мог и признать этой мысли? Потому что для человека, прожившего в счастливом (мне так думалось) браке, эта мысль неправильна. Признай её — и всё представится таким образом, будто бы ты тратил эти годы впустую, ни на секунду не переставая лгать и притворяться. Нет ничего хуже, чем раскрыть в себе отпетого вруна и причинить кому-то страдания.
— Другими словами… — его влажный взгляд скользнул сначала к потолку, потом снова вернулся ко мне, и выражение этих серо-зеленых глаз пугало. И делало больно. — Ты даже не можешь сказать, любишь ли меня, верно? Или что там в твоей голове…
— А ты? Мог бы?
— Думаю, да. Потому что рассуждаю не так, как ты, а мои чувства мне понятны.
— Ну и скажи, — процедил я, уязвленный холодком, прозвучавшим в его голосе. — Почему ты не расскажешь об этом? Вдруг и до меня, узколобого, дойдёт.
Дейв поднялся с кресла.
— Не дойдёт, если сам не захочешь, чтобы дошло. Вот что, Чарли… Мне жаль. Правда жаль, что я чего-то там испортил. Думал, что это не повторится, а оно вот как случилось. Наверное, хорошо бы уехать сегодня же, чтобы не смущать тебя…
Я вцепился побелевшими пальцами в подлокотники.
— Ты уедешь?
— Я до утра подожду, — он осторожно приблизился, мягким движением забирая у меня почти догоревшую сигарету, чтобы затянуться остатками дыма. — Буду в комнате, которую приготовила Хэп. Если у тебя в мозгах прояснится, если дойдёшь до внятного ответа — приходи и мы поговорим опять. Не придёшь…
Его плечи дернулись, легким щелчком пальцев он отправил окурок к тлевшим углям.
Раньше мне нравилось, когда он беседовал со мной свысока, чаще всего шутливо, но теперь я исходил яростью. На него — из-за этой снисходительной интонации и пустых глаз. На себя — из-за своей глупости и из-за того, как всё запутанно. На Хэп и её чудесную идею уехать, предоставив нас самим себе. И злость колола где-то под рёбрами, не давая свободно дышать, и руки тянулись к горячему пеплу в странном неясном порыве, которого я испугался — и поспешил тут же отодвинуться от камина, когда за спиной Дейва скрипнула дверь. Я не мог идти, пополз прочь на коленях, объятый одним мощным разрушительным спазмом. Потом растянулся на полу, чувствуя под ладонями нагретое теплом очага дерево, и смотрел на обложку A Broken Frame над полкой с подсвечниками. Я лежал долго, не в силах подняться, а если и двигался, то сквозь зубы, зажмурившись и мучаясь от мерзкого предательского холодка в собственных кишках, от ощущения, что всё сделал неправильно — и неправильно всё сказал.
Если Дейв уедет завтра, всё, что ждало нас впереди — редкие звонки, поздравления с Рождеством или с Пасхой, может, встречи, когда Дженн забеременеет и родит. Но это будут встречи Пэрис и того абстрактного ребёнка четы Гаанов, мальчика или девочки. Не наши встречи, не те встречи, о которых я так часто думал. Ничто не пугало больше, чем этот исход.
А если он останется, я должен буду решить свои дела с женой. От мысли о разводе меня чуть не вывернуло наизнанку.
Мобильник в кармане завибрировал — легка на помине. Из-под опущенных век я глянул на часы, болтавшиеся на безвольной руке. Время летело стрелой.
— Алло?
— Приём-приём, миссис Уайлдер на связи, — она засмеялась на том конце провода, на заднем плане тихонько и неразборчиво лепетала Пэрис. — Звонила сообщить, что мы уже в Саффрон-Уолдене, старички угостили нас чаем и… Кажется, это ром, да, папа? Точно, ром. Привезу тебе бутылочку, только не захлебнись там завистью, ладно?
— И в мыслях не было, — пробормотал я, опустив ресницы.
— Что? Неразборчиво говоришь, словно в подушку уткнулся. Ты в порядке? Как там Дейв, чем вы заняты?
Дейв заставляет меня выбирать между ним и тобой, вертелось на моем языке. Но я вздохнул, тщетно пытаясь звучать бодрее.
— Только что отобедали и решили устроить сиесту — духота после дождя валит с ног. Он уснул, а я… Я маюсь ерундой, как положено во время отпуска. Всё по инструкциям, капитан.
— Когда я успела получить столь приятное повышение?
— Это тебе за то, что позвонила, а не швырялась СМСками. Удобно, конечно, но страшно бесит, особенно если обещали другое.
— Какая чувствительность.
— Конечно. На случай, если ты не знала, я каждую ночь реву в подушку от переизбытка любви к вам с Пэрис.
— Прекрати, не то решу, что надо вернуться раньше положенного и испортить мужские выходные.
Я сглотнул, прижимая мобильник к уху. Улыбка в её голосе резала ножом, воспоминания о её запахе и тепле то отступали, то вновь настигали меня — эти злые призраки, напоминающие о том, что можно потерять, но не говорящие о том, что можно обрести взамен. Она была моей зоной комфорта, моей многолетней тихой гаванью, человеком, которого я выбрал в обход всего остального, чтобы царапать колючками, как терновник или чертополох.
— Даже если так и случится — против никто не будет.
Она замолчала — и держала паузу самую малость дольше обычного, словно в чём-то убеждалась.
— Чарли, всё правда хорошо? Ты грустишь.
— Что? Нет, Хэп, нет. Просто неудобно точить лясы, лёжа лицом в перинах. К тому же, я, кажется, тоже начинаю засыпать.
— Ладно, — фыркнула она, зашуршав чем-то в трубку. — Мне просто хотелось сказать, что мы на месте и что маленькая мисс Уайлдер шлёт тебе привет, а также целую тонну воздушных поцелуев. А я добавляю к ним корзинку своих, так и быть.
— Передай, что её отец безмерно польщён и принимает поцелуи со смиренной благодарностью.
— Что насчёт моих?
— Поблагодарю тебя за это, когда ты вернёшься, — сказал я, болезненно улыбнувшись собственным мыслям — каждое слово будто заставляло горло и язык кровоточить. — Неделя — чертовски малый срок, правда?
— Чертовски малый, — Хэп снова умолкла на секунду-две, прежде чем продолжить. — Я люблю тебя, муж.
— И я люблю тебя, жена. Развлекайся и опустошай мой счёт как вздумается.
— Так и делаю. Скоро снова свяжемся, о’кей?
— О’кей. Пока.
Раздались гудки. Мои пальцы разжались, мобильник тихо шлепнулся на пол, блеснув экраном, но почти сразу же погас. Я смотрел на него. Долго смотрел, прежде чем медленно перевернуться на другой бок. За окнами темнело, время шло своим ходом, не желая останавливаться для меня. Чертово время. Я зажмурился, накрыв голову руками — от дневного света, от звуков почти пустующего дома, от всего, что способно причинить вред. А это могло быть что угодно.
