Часть шестая
22 апреля 2023 г., 17:47
Я открыл глаза в седьмом или восьмом часу вечера, когда лиловато-синие сумерки струились сквозь высокие окна в студию, наполняя её темнотой. Жутко не было, одиноко тоже. Было… Никак. Во сне я ворочался, пытался инстинктивно придвинуться поближе к камину, как к источнику тепла, и теперь лежал к нему ногами, словно готовый для кремации труп. Но угли давно остыли. Черная пасть, ощерившаяся клыками витиеватой решётки, казалась безобидной. Может быть, камни внутри портала еще грели, однако мне лень было тянуться, чтобы их пощупать, да и не видел я в том никакой надобности. Найти бы вескую причину для того, чтобы просто встать с пола. Я смотрел в потолок, слушая гуляющий снаружи ветер, и много думал.
Ведь так же бывало во все времена, правда? Простые люди, монахи, богачи, венценосные монархи в любой существовавшей династии, куда ни глянь, сплошь и рядом имели любовников и любовниц, ради которых могли свернуть горы. Никто не утверждал и не утверждает, что это правильно с точки зрения морали, но мораль лично для меня была штукой в серых тонах — я не делил вещи на только плохие или только хорошие, потому что таков подход детей и недоумков, причем одно частенько сочетается с другим. Я жил всё это время настолько честно, насколько это было возможно. Я развёлся с Джерри, едва лишь понял, что мы стали друг другом тяготиться, и я ушёл из Depeche Mode тогда, когда стало уже попросту невыносимо. Годами мне удавалось лавировать, избегая (или почти избегая) опасных ситуаций, просчитывать ходы загодя, и мало кто смог бы обвинить меня в том или ином злодействе. Но адюльтер…
Этот кратенький эпизодик, помутнение рассудка, безумие будто бы от нечего делать. Дейв когда-то любил перед концертами говорить что-то вроде «давайте устроим маленькое сумасшествие» или около того. Теперь я вспоминал его слова уже в совсем другом контексте. Маленькое сумасшествие. Маленькая измена. Маленькая боль как в детстве, когда доктора убеждают, что укола даже не почувствуешь, зато потом будет здорово. Враньё. В меня тыкали иглой, а я почему-то давил беззубую «молочную» улыбку, вымученно изображая, что всё так и есть. «Не больно». Но боль еще придёт и уколы посыплются дождём — на сей раз уколы совести.
Попросить оставить случившееся в прошлом и жить, словно ничего не происходило? Невозможно, в сердце уже заронили зерно сомнения, зерно любви, зерно тяги к переменам. Оборвать все связи после его отъезда? У Хэп появятся вопросы, не получив ответа на которые, она сама начнёт своё «расследование».
Я устало потёр переносицу. Я знал, каким путём хочу пойти, и я хотел на это решиться. Очень хотел. Казалось, ничего на свете мне не хотелось больше.
На первом этаже дома было темно. Окна, как провалы пустых глазниц, таили за собой что-то зловещее, может быть, спутанный комок разнообразных шорохов или эхо дневной возни вроде скрипа дверцы шкафа и других звуков, источники которых давно исчезли. Дежавю, которым сложно было не очароваться, сложно было не чувствовать будоражащего волнения, гуляя по коридорам и трогая лестничные перила, пытаясь удержаться от жгучего желания лишний раз заглянуть в комнату Пэрис. Встретить там сидящего в углу на крашеном голубом стульчике плюшевого медведя, скорбно привалившегося к стене и молча осуждающего меня. Взять в руку желтую пластиковую палочку и сыграть две ноты на детском ксилофоне. Ни для чего, просто чтобы отвлечься. Но я не пошёл по лестнице. Ноги сами чудом привели меня на кухню, застрявшее в подкорке намерение сделать что-то на ужин напомнило о себе. Ну и, разумеется, урчащий живот.
Я зажёг настенные лампы и стал рыться по полкам, игнорируя разноцветные пачки любимых хрустелок Хэп и припрятанные початые бутылки бренди, виски, вина сладкого и полусладкого. Откопал огромную банку фасоли и пачку веганских сосисок, по вкусу практически не отличавшихся от настоящего мяса. Наконец, помедлив, я дотянулся до кнопки маленького радио. Тим Гарлэнд выводил изощренные трели на саксофоне, пока закипал соус, пока подрумянивались на сковороде лук и морковь, пока тепло холостяцкого уюта расползалось по этой части особняка — тепло и мой робкий зов, обращенный к запершемуся у себя Дейву. Я приманивал его, как пытаются приманить мышь с помощью сыра в ловушке. Затем достал оставленную Хэп половину прекрасного вафельного торта и размазал отрезанный кусок по тарелке, но почти ничего не съел. Я разобрал эту треугольную башенку из коржей и крема до самого основания, как будто мог в ней что-то найти, а внутри ничего не было — никаких ответов.
Слова HLPHM и OKAY всё еще пестрели разноцветными пятнышками на дверце холодильника. Я стёр OKAY, но не стал убирать букву O — добавил перед ней еще одну H, а после неё W. Мысли не шли. Задымилась сигарета и стало страшно одиноко, хуже, чем в студии, на полу.
Еще несколько почти мучительных минут я стоял у плиты, помешивая фасоль с нарубленными в неё сосисками — эти однообразные движения деревянной лопаткой немного успокаивали и умиротворяли. Ужин. Возможно, наш прощальный ужин, ведь утром он даже не позавтракает со мной — он уедет, прихватив свои вещи, свой смех, свои серо-зеленые глаза и свой острый язык. И он не шутил, я понимал это. Он никогда не был похож на тех истеричных дамочек, угрожающих уходом и всё равно остающихся, потому что нет выбора. Не было силка, в который можно было бы его поймать, или лассо, или верёвки, чтобы привязать к себе.
— Я принёс тебе ужин. Подумал, ты не захочешь есть на кухне в одиночестве.
Дейв сидел на краю постели, уставившись в окно. Когда я толкнул дверь, он даже не шевельнулся, не дёрнул плечами, не обернулся, чтобы посмотреть, кто его беспокоит. Глупо. Он и так знал, кто.
Его расстегнутая сумка с вещами лежала у прикроватного столика. Внутри было пусто. Значит, еще не начинал собираться.
— Спасибо. Что это? — спросил он, не удостаивая меня взглядом.
— Фасоль с сосисками. Очень сытно и согревает неплохо.
Я готовил это блюдо тысячу раз для себя и для Хэп, когда нам лень было возиться с посудой и изобретать кулинарные шедевры домашнего пошиба. Варил соус и шинковал овощи, а она занималась каким-нибудь легким салатом на аперитив. Затем мы устраивались перед телевизором и поглощали одну бутылку вина на двоих, причём она любила отмерять поровну до последней капли и всегда в шутку сердилась на меня, подмечая в моем бокале больше необходимого. Затем на девять месяцев с вином ей пришлось завязать, да и потом тоже, потому что Пэрис надлежало познакомиться с алкоголем куда позже младенчества, но я продолжал пить по вечерам пятницы. Наливал ей чай, а себе чего покрепче, смотрел, как картинки бегут по экрану, и думал — как-то там Depeche Mode? Справляются ли без меня? И где-то примерно в это время звонил Дэниел, и мы вели такие пространные разговоры о том, каково будущее Recoil, захочу ли я при должном успехе ездить в мини-туры, и я говорил, мол, конечно, интересно будет повидать мир, но в куда более спокойном темпе и без безумных фанатов, атакующих тебя за завтраком в кафе. Потом мы прощались, я клал трубку и надолго задумывался о том, к чему это всё было и для чего. Предварительная разведка Mute Records, их осторожное прощупывание почвы для каких-то своих дальнейших планов меня забавляли. Ничего дурного они не замышляли точно, но разбивать их надежды почему-то было весело.
Так протекали дни, недели и месяцы моей жизни, идущей согласно определенному алгоритму, который устраивал меня и всех вокруг. А потом приехал Дейв Гаан.
— Еще что-то? — снова подал голос он.
Я зачем-то помотал головой, хотя он даже меня не видел.
— Нет. Это всё.
— Ладно. Спасибо за ужин.
Несолоно хлебавши, я вернулся на кухню — и понял, что забыл выключить плиту. Варево из фасоли и сосисок еще кипело на медленном огне, источая аппетитный аромат, но есть уже совершенно не хотелось. Не знал я и того, притронется ли к ужину Дейв. Может быть, ему, как и мне, было совсем не до еды.
Часы показывали половину девятого. Похрипывало радио. Я сел за стол, барабаня пальцами по дереву. Просто сидел и смотрел, как стрелки продолжают свой бег, не взирая ни на что, потому что в том их предназначение — бежать до тех пор, пока не сядет заряд в батарейках, а когда батарейки поменяют, просто продолжить с того же места. Или с совершенно другого, уж как решит хозяин. Мне хотелось стать как они, бежать и ни о чем не думать. Бежать просто вперёд, не зигзагами, пытаясь уклониться от всего на свете. И то порой выходило паршиво.
Когда-то я точно так же, наверное, просто пошёл другим путём — не знал или не хотел знать, что крылось за этими поцелуями в щеку, за невинными шутками, за объятиями, в которых было хорошо и сладко, подсознательно ощущал тревогу от неизвестности. Мало ли чем всё могло кончиться. И я полюбил Хэп, потому что мне оно показалось правильным. Я женился и мы завели ребёнка, потому что так тоже правильно, потому что так делали все. И эти страдания, размышления, самокопания — сейчас я проходил через них, потому что по законам вселенной любой совестливый человек должен это выдержать, но потом, рано или поздно, ему придётся выбирать. Кто-то скажет: можно не выбирать вовсе. Дураки. Не выбирать — тоже выбор, только малость помасштабнее в последствиях. А последствия такие: я Его потеряю.
Всё идёт из детства. В детстве вы впервые понимаете, как страшно вам что-то потерять — шапку на прогулке или любимую игрушку, или любую вещь, которую вам даст родитель. Уж я-то прекрасно знал. И пускай никто не стал бы брызгать слюной в мою сторону, если бы Дейв на следующий день уехал и впредь звонил бы только изредка, я всё равно — как в детстве, — ощущал пот на ладонях и бешеный стук сердца от одной только мысли об этом.
Взгляд метался то к часам, то к буквам Пэрис на холодильнике. HLPHM, черт возьми. HOW, выстроенное рядом же. Я встал, ухватившись за спинку стула — потому что боялся упасть, боялся, что ноги станут ватными в самый неподходящий момент. Подойдя к холодильнику, я медленно, почти нерешительно передвинул букву E и пристроил её между H и L. Затем взял букву I — и нашёл ей место между второй H и M.
HELPHIM HOW
— Не знаю, — вырвалось у меня обессиленное. — Не знаю, честное слово, что делать. Я снял было подвешенный за ножку бокал, легким дуновением стряхнув с него пыль, но, помедлив, вернул на место и вытащил из шкафчика справа рюмку. Водка оставалась среди молока и апельсинового сока еще с выходных, не тёплая и не ледяная, ровно такая, как нужно, и я радовался этому. Я радовался, что никто не видел, что некому было, кроме моей совести, укорить за нарушение данного Дейву обещания не пить при нём. Совесть молчала. Меня не рвало на части. Я пил, потому что нуждался в жидкой храбрости. Я пил, потому что не вошёл бы к Дейву в комнату во второй раз, будучи трезвым. Наконец, я пил, потому что хотел пить, и еще потому что прежде в подобные моменты Хэп была рядом и служила этакой таблеткой от моего маленького алкоголизма, а теперь она осталась там, далеко, и это было всё равно что с похмелья тянуться за обезболивающим и водой к прикроватной тумбочке. Поранишься, разобьёшь висок об угол и чего доброго умрёшь. Водка обожгла мне горло и язык. Я выдохнул, потёр пальцами нос, пытаясь заново осознать, где нахожусь — меня, точно песочные часы, кто-то перевернул вверх дном и так оставил. Нужно было вернуться, нужно было мыслить. Глоток алкоголя, точно спасительная инъекция, побежал по венам вместо крови, я почувствовал, как в подреберье что-то словно бы отпустило, разжались намертво стиснувшие сердце клешни. Это было какое-то жуткое внутреннее перенапряжение — оно еще написано на лицах у студентов, серыми тенями бродящих по городам и не знающих, куда и зачем они идут. Только тронь их — кажется, что взорвутся, как атомная бомба. Сжатые челюсти, злые взгляды, дрожащие крылья носа, нервные движения мечущейся в поисках укрытия добычи. Чуть меньше перенапряжения на лицах детишек, что обычно спешат в школу, гремя учебниками в ранцах. Но даже их оно настигнет неизбежно. Хорошо ли это — когда в голове вечно что-то происходит? Когда мысли, подобно космосу, постоянно изменяются, что-то гаснет, а что-то вспыхивает назойливо чуть ли не перед глазами, как новообразовавшаяся галактика? Именно к тому всё и шло. Я пил на кухне, лениво подъедая оливки или забираясь ложкой в оставленную на плите кастрюлю с ужином — не хотел ужираться вусмерть, хотел сохранить более-менее трезвый рассудок. Проиграл. Петли на дверях не скрипели — Хэп заставляла меня ими заниматься каждый год, иначе невозможно ночью выйти из спальни, не разбудив храпящего рядом, будь то я или она. Дверь Дейва тоже отворилась беззвучно, стоило только толкнуть. Он выключил свет и лежал на боку, лицом к окну, накрывшись одеялом до самого подбородка в ущерб ногам. Аккуратная ступня торчала снаружи, мраморно-белая в лунных лучах. Я смотрел на неё, стоя на пороге с пустой рюмкой. Снова думал. Потом еле слышно прошептал: — Дейв? Ты не спишь? — Нет, — ответил он тихо. В голосе не было ни намёка на сонливость, зато много намёков на печаль. — У тебя холодно, черт возьми, как на Северном Полюсе. Уже и под простыню хочется забраться. — Попросил бы второе одеяло, — я неровной походкой двинулся вперёд, присел на свободный край кровати. — Принести тебе? — Не надо. Так сойдёт. Он замолчал, укутываясь поплотнее. Оголенная ступня исчезла. Его дорожная сумка стояла с моей стороны. Я опять заглянул внутрь и расплылся в улыбке: пусто. Вещи так и лежали в шкафу, разложенные еще утром. Моя рука сама собой двинулась к кромке покрывала. Забралась на него ловким паучком и поползла вперёд, по мягким складкам, под которыми пока не нащупывалось ничего. Потом была ягодица, затем бедро. Я касался осторожно, боясь спугнуть, и прислушивался к звукам и шорохам его тела, к любым шумам, которые оно могло издать. Он споткнулся на очередном вдохе и волна напряжения, прокатившаяся от его макушки до кончиков пальцев ног, мягко толкнулась мне в ладонь. — Тш-ш… Хотелось, чтобы он понял — я хочу остаться рядом с ним. Я пришёл. И ему не нужно будет уезжать завтра. Жидкая храбрость помогла. Я неторопливо потянул одеяло вниз, пробираясь рукой дальше, к тугому теплому животу. Я дышал водкой Дейву в спину, в плечо, в загривок и в шею, не было сомнений, что он чувствовал запах алкоголя, но не отстранился от меня — словно догадывался, что послужило причиной для нарушения данного ему обещания. И потом, он сам был не против этого. — Люблю тебя. Теперь знаю, что люблю. — Ты… Я ждал, что он всё спишет на выпивку. Однако то, что ему хотелось произнести, так и осталось на языке. Мы шуршали смятыми простынями, как копошащиеся в гнезде птицы. Он повернулся ко мне и помог стащить через голову колющийся свитер, еще хранивший на себе запах ужина. Свитер улетел куда-то вниз, к ногам. Так теплее. Затем я снял брюки — и делал это почти беззастенчиво из-за кромешной тьмы. Под брюками у меня ничего не было. Когда я лёг к нему под одеяло и ухватил в объятия, когда мы прижались друг к другу так, что струйки дыхания били в губы и носы, когда он клюнул поцелуем уголок моего рта аккуратно и неуверенно, на пробу — тогда до меня дошло, что под покрывалом он лежал абсолютно голым. — Издеваешься? — ухмыльнулся я, с нажимом считая пальцем чужие позвонки. Дейв фыркнул. Я почувствовал, как он полез руками вперёд, будто бы хотел обнять в ответ, но ладони вдруг легли мне на ягодицы со смачным громким шлепком. И подтолкнули ближе — ближе к нему, ближе к бёдрам, так, что я ощущал больше, чем следовало бы. Его жар оседал и стекал по коже, как невидимый пот, сосредотачиваясь в одном месте. — У тебя встал, — вкрадчивый шепот Дейва обжёг щёку. — Как встал бы у любого, кто лежит так близко к любимому человеческому телу. — Да, но всё же… — Заткнись, — ласково попросил я, целуя его. В конце концов, эта оказия была отнюдь не односторонней. Мы предались любви.
