Часть седьмая
26 апреля 2023 г., 16:29
Когда крошечный, но назойливый лучик солнца проник через щель между шторами и упал ему на лицо, он заворчал и стал копошиться, перетягивая одеяло на себя. Я не спал уже час или около того, а потому не особо противился его порывам заграбастать всё тепло. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось…
Но он правда был словно дитя, самое любимое и самое желанное. Ему не требовалось доказывать эту любовь, как другим. Он знал, что любим, и купался в этом чувстве, от кого бы оно ни исходило. Я помнил это. Помнил нежную и заботливую Джо, роковую Терезу, тихую и разумную Дженнифер. И я помнил себя.
Мы лежали в одной кровати, утро медленно струилось в комнату легчайшим эфиром и пахло домашней пылью, чистыми простынями, заправленными накануне и уже едва впитавшими аромат наших тел, наш пот, наши слёзы, наш смех и моё хмельное дыхание. Если уткнуться в подушку лицом, то можно было уловить запах его волос или даже найти те места, где он прикусывал ткань в порыве страсти, чтобы сдержать крик, хотя сдерживаться было не для кого. Огромный дом на оставшиеся пять дней принадлежал нам и только нам. Вообще-то Дейв сказал, что уезжает через полторы недели, но ему еще нужно было подготовиться к туру. До тех пор он согласился остаться со мной.
Я смотрел на него, свернувшегося в горячий дышащий комок, минуту или две — а затем придвинулся поближе, обхватывая рукой поперёк живота. Я подумал о том, что еще никого мне не хотелось обнимать по утрам так сильно. Да, мы с Хэп любили подурачиться, швырялись подушками или шутливо ругались из-за пятен от апельсинового сока на постельном белье, но это было другое. Алгоритмическое? Само собой разумеющееся? Вот странность — оно как будто бы привычно и оттого неестественно.
Почему-то навевало мысли о кукольном домике, стоявшем в комнате Пэрис. Она с её любопытством и неуемной тягой всё класть в рот давно проглотила бы маленькие фигурки пластиковых парней и девчонок, если бы не наша предусмотрительность. Теперь они ожидали своего часа, скучая на верхней полке среди книжек со сказками. Милые, сладенькие парочки, одетые в костюмчики одного цвета и не дай Боже ты девочку в розовом пристроишь рядом с мальчиком в синем (однажды Хэп даже посмеялась надо мной и назвала разлучником). Розовое к розовому, синее к синему, красное к красному. Три пары, три комнаты, три постели. Все счастливы, у каждой семейки своя история. Да, иногда они могут ссориться, но они всегда мирятся. И никогда, будьте уверены, никогда и ни за что муженёк из синей семейки не глянет на жену из розовой. Или на её партнера. В детском кукольном мире так не бывает — по крайней мере, с точки зрения его создателей.
Впрочем, что мешало мне послать их к черту? Я прижался покрепче к Дейву, ласково дунув в заостренное ухо, и оставил за ним мягкий поцелуй. Еще один — чуть пониже, обязательно задержавшись, чтобы слегка прихватить зубами и отметить маленьким красным пятнышком. Затем взволнованная мысль: я люблю его, я обожаю его, каждое оброненное им слово, каждый случайный взгляд, как это мучительно и хорошо — любить не по сценарию, не так, как задумано, а как тебе самому хочется и кого хочется. И как же хорошо по-настоящему желать человека, восхищаться телом и душой, восхищаться всем, что в нём есть. Я потёрся носом об его загривок, глухо заурчав. Вчера ночью он признался мне, что ни одни другие объятия не заводили и не будоражили его настолько быстро, до мурашек, эхо которых еще будет жить на коже даже когда они сойдут.
— Ал… — прошептал он. — Это ты?
— А ожидал кого-то другого? — я прокладывал дорожку нежных поцелуев от шеи до плеча, сдвинув край одеяла.
— Да никого… Подумал, это сон. Доброе утро.
Дейв перевернулся на другой бок, ко мне. На губах блуждала легкая улыбка, потемневшие глаза, две точки на заспанном лице, почти прятались под ресницами. Он сглотнул, облизывая уголки рта.
— Я раньше мало это говорил, но… Ты очень красивый, Ал. Один из красивейших людей, каких я только знаю.
— Обижаешь тех девчонок, являвшихся в чем мать родила к нам за кулисы во время Devotional. Они были тоже ничего.
Симпатичные и сияющие американки с золотистой от загара кожей, те, что так любили носить теннисные юбки и белые чулки. Пухлые губы, тонкие носы, изящные запястья. Я помнил один вечер, который состоял лишь из этих запястий или оголенных лодыжек, тонких, как у породистых кобылиц. Мы очень много пили — так много, что на следующий день мне показалось, будто я проснулся в аду со стискивающим виски железным обручем на голове. Но мы наслаждались этим — наслаждались и мучили друг друга, упиваясь скрытым паническим страхом. Он боялся, что я уйду. Так оно и случилось. Я боялся, что он умрёт. Бог миловал. Нет, к черту его, этого Бога — он тут и пальцем не шевельнул. Хотя, может быть, Дейв считал иначе.
— Они были одинаковыми, — пробормотал он. — Возьми любую — разницы не почувствуешь. А с тобой не так.
— Неужели?
— С тобой я настоящий. Мне хорошо быть настоящим, мне это нужно. Слишком долго бродить во тьме и неизвестности, не видя дороги, вредно — начинаешь путаться даже в самых простых вещах.
— Да ты философ. Тебе идёт эта ипостась.
— Ох, заткнись. Разве смешно, что я пытаюсь говорить о своих чувствах, не подбирая слов?
— Нет, всё в порядке, правда. Просто я заметил, что ты очень… вырос в этом плане. Рассуждаешь на темы, которые еще лет пять-десять назад тебя не волновали.
— Они всегда меня волновали, — прошептал он, перевернувшись на спину. — Только не всем можно об этом сказать. Мы не как Флетч и Мартин, у нас не было контракта вроде «можешь изливать душу мне, а я буду изливать душу тебе». Ты скрытный, Ал, о своих делах говорить не любишь. Или тогда не любил. Я решил, что если не могу дождаться откровений с твоей стороны, то и сам откровенничать не стану. Так оно правильнее, что ли.
— Но сейчас ты откровенен, верно? Это и есть «настоящий ты»?
Дейв лукаво улыбнулся.
— Да, это я. Нагружаю тебе мозг ненужной ерундой с утра, а ведь мы еще даже не завтракали. Прости.
— Напротив — эти разговоры словно… Частицы каких-то утерянных воспоминаний, которые возвращаются на место. Многое становится ясным. О многом еще хочется спросить.
— Только после завтрака. Хочу завтрак, ясно? Чертовски плотный, горячий, чтобы поглотить его целиком…
— Уверен, что ты сейчас о еде говоришь?
Он приподнялся на локте и бесцеремонно смял мои губы, обнимая за шею — всего на несколько секунд, потираясь носом об щеку и запуская пальцы в волосы на загривке. Он делал это так умело и привычно, будто мы уже сто лет жили вместе, каждый день влюбляясь друг в друга еще больше.
— Уверен, — Дейв ласково укусил меня в подбородок. — А потом посмотрим. Теперь иди, пока я с голоду не умер.
— Ты со мной не пойдёшь?
— Ни за что. Знаешь, обычно ведь я ношу завтрак в постель — иногда и мне хочется того же трепетного отношения. От тебя — в сто раз сильнее. Так что я поваляюсь еще минут десять, затем пойду в душ.
— Пять минут, — прищурился я. — Пять минут валяния и душ — еще пять минут. Итого — десять. Если ты не явишься к тому моменту, я сам зайду и случится небольшое надругательство.
— Или большое, — Дейв растянулся на подушках, закинув руки за голову. Он походил на отдыхающего греческого бога, завернутого в хитон.
— Или большое, да, это я могу устроить.
Мне до ужаса хотелось, чтобы он опоздал. Очень хотелось застать его обнаженным, застывшим под струями воды, коснуться его татуировок, которых я не одобрял прежде, и изучить каждый рисунок досконально. Запустить в него ладони, вцепиться крепко-накрепко, вжать в теплый от пара кафель, зная, что он никуда не денется, отбросив мысли о вчерашнем дне, будто его никогда не существовало. Любить его плечи, его талию, его бёдра, его волосы и заостренные уши. Любить ритмично, потому что вся моя жизнь — это ритм; ввинчиваться в него, сжав в руках, доводя до исступления животной грубостью, дикостью, потому что именно это и соответствовало моей фамилии. Я желал его, я хотел его, я не мог надышаться им даже спустя ночь, проведенную вместе. И я знал, что не дотерплю положенные десять минут — я закину хлеб в тостер, достану вчерашний ужин, остатки вафельного торта, словом, всё, что найду… И помчусь к нему. Как в песне.
А главное — никто из нас будто бы не помнил моего вчерашнего пьянства.
Телефон завибрировал в тот момент, когда я только-только поставил фасоль на плиту, чтобы заново разогреть. Пришлось уменьшить огонь и взять трубку.
— Привет, жена. Ты меня удивила.
— Привет, — голос Хэп на той стороне звучал едва насмешливо. — Правда?
— Угу. Такая рань, а уже не спишь.
— Тогда считай, что ты меня этим тоже удивил. Я вечером пыталась вновь до тебя дозвониться, но ты не отвечал, а потом вовсе как будто отключил мобильник.
— Да, — я вытащил хлеб из тостера и глянул на часы. Пять минут. Значит, он уже пошёл в душ.
— Что «да»? Ты отключал его?
— Наверное. Не помню. Мы с Дейвом решили проехаться по окрестностям, так что я вполне мог это сделать.
— Секреты, секреты… — по тону можно определить, когда она закатывала глаза, даже если ты не видел её лица. — Как Дейв? Нравится ему у нас?
— Очень. Засранец ест мои тосты и бобы, нежится на наших простынях и вообще невыносим. В хорошем смысле. Думаю, если мы крепко поладим — можно выделить ему место на коврике в прихожей.
— Твоё великодушие поражает.
— До сих пор изумляешься?
— Вроде того. Так вы… Веселитесь?
Три минуты. Черт возьми, Хэп, до чего же невовремя.
— По мере сил. Всё в порядке? Вечером что-то произошло?
— Нет-нет, я просто скучала по твоему голосу. Говорю же, быть вдалеке от тебя — жесточайшая пытка. Не представляю, как выдержу еще пять дней. Может, я была слишком щедра?
— Но ведь дело уже сделано, верно? Или в Саффрон-Уолдене настолько скучно?
— Здесь полно новеньких мамочек-наседок, решивших свить семейное гнездышко подальше от шума Лондона. Половина зовёт меня на ланч, половина тусуется на почтительном расстоянии. Им нравится Пэрис, её щедрость во время игр и её роскошные игрушки, но они держатся особняком — в отличие от их детей, слава богу. Мне на это наплевать.
— Умница, супер-мама. У тебя похвальный настрой.
Она рассмеялась. И почти тут же затихла.
— Чарли, я хотела сказать еще кое-что. Не знаю, поможет это тебе или только запутает.
— Насчёт чего?
— Насчёт Дейва. Ты просто… Не давай ему даже малейшего повода в себе усомниться. Он многое пережил за последние три года. И я думаю, что ему по-прежнему может быть нелегко, даже если этого не видно.
— Да, он устроил мне… — я осёкся, подбирая слово. — Несколько проверок. Было забавно.
Хотелось бы об этом забыть.
— Непохоже. Вы ругались?
— Хэп, я боюсь, что сейчас не лучший момент для того, чтобы это обсуждать. Мы были в порядке вчера, мы в порядке сегодня… И еще долго будем в порядке, думаю. По крайней мере, поэтому он и приехал.
— Верно… — эхом отозвалась она. — Я рада, если всё хорошо. Правда.
Иногда я почти ненавидел её — в моменты, похожие на этот. В моменты, когда она начинала говорить очень тихо, с тенью легкого, казалось бы, расстройства, как затюканный ребёнок, с явным намеком на то, что я должен переспросить. Должен полюбопытствовать снова, в порядке ли она, не случилось ли чего по пути или вчера вечером. Но я не хотел спрашивать. Десять минут давно истекли, фасоль слегка пузырилась на огне, источая аппетитный запах. Дейв не появлялся. А Хэп всё еще висела на проводе, дожидаясь моего ответа.
— Спасибо, что позвонила, — сказал я, оглядываясь на дверь. — Мне понятно твоё волнение, однако оно того не стоит. Я слишком давно знаю Дейва, чтобы оплошать в таком деле как примирение. Тем более, что мы и не ругались. Мы просто, хе-хе, учимся заново терпеть общество друг друга после того, как он… отсутствовал.
Хотелось поскорее положить трубку. Я задумчиво потыкал пальцем остывающий тост.
— Ладно, — ответила она, будто бы еще сомневалась. — Если ты так говоришь…
— Говорю. У нас всё спокойно. А как там Пэрис? Донимает стариков?
Дежурный вопрос для отвода самых малейших подозрений. Всё же Хэп бывала очень проницательной.
— Да, ей здесь нравится — как будто из дома и не уезжала.
— Славно. Будем считать, что мы нашли подходящее место для летних каникул.
Мой голос звучал уже откровенно нетерпеливо и она это заметила.
— Чарли, что-то не так?
— Просто из-за тебя убегает мой кофе, — откашлявшись, соврал я с усмешкой. — Сама знаешь, терпеть не могу оттирать плиту.
— Ах, извини, — фыркнула она почти обиженно, но уже не столь настороженно — словно разом расслабилась. — Смотрите за своим кофе, господин босс, и не забывайте вашу преданную рабу Хэпзибу. По крайней мере, она о вас всегда помнит.
— Не забуду, будь уверена. Пока, жена.
— До скорого, муженёк.
Я выключил огонь и отложил мобильник в сторону, с облегчением вздохнув.
С ней было здорово до тех пор, пока ты не лгал. Но даже в том случае у тебя еще оставался шанс сохранить всё в тайне — если совесть большую часть времени молчала. А моя совесть рвалась из своей клетки прочь, этакая разъяренная богиня, готовая жечь дотла. Мне ежесекундно чудилось, что Хэп обо всем знала — просто не хотела говорить, ждала подходящего момента, а подходящий момент для неё был днём приезда обратно в Хоршэм, и до того она считала своим долгом медленно истязать меня призрачными намеками. И я никуда не мог деться. Впрочем, сейчас она была далеко — достаточно далеко и на такой срок, чтобы успеть всё продумать. Но не сегодня. Этот день я намеревался посвятить Дейву и никому другому.
В ванной еще слышался плеск воды, слабые струйки пара струились через узкую щель под дверью. Я потянул её на себя, другой рукой остервенело сдирая футболку через голову.
— Думаю, что такое опоздание тянет не просто на надругательство, а…
Шутка застряла в горле, я захлебнулся ею, застывая на пороге — будто Горгона пришпилила меня взглядом к месту, обратив в камень.
Дейв сидел в углу, под душем, окутанный влажным облаком, темные волосы прилипли ко лбу. Что-то пробежало по его лицу, по его губам при виде меня — кажется, он попытался улыбнуться, но это была жалкая, жутковатая пародия на улыбку, до ужаса напоминавшая о том, что хотелось бы навсегда забросить в недра своего мозга и не доставать наружу никогда. Он уже выглядел так однажды, выжатый до последней капли, пустой, никчемная оболочка прежнего себя. Заплутавший в темноте, не видя дороги. Так он сказал мне утром, нежась под одеялом. А теперь мы словно бы переместились во времени назад, в те годы, когда мгла висела над нами, точно проклятие, когда у каждого были проблемы, когда психоаналитик сопровождал нас во время тура, когда засыпать удавалось только со снотворным, когда…
— Нет, — пробормотал я, делая шаг — босыми ногами по влажной плитке. — Нет, нет, нет…
— Чарли, — он поднял на меня взгляд, слабо вздрогнув. — Прости, я просто вспомнил и мне стало так паршиво…
— Что ты вспомнил, Дейв? Что?
Я сел рядом с ним, не обращая внимания на мокнущие домашние брюки — ткань облепила ноги, точно скользкая тварь заключила в объятия, — и прижал к себе. Его глаза покраснели не от наркотиков. Он плакал.
— Та треклятая дыра в Лос-Анджелесе, Sunset Marquis…
Дейв опустил веки, почти вслепую зашарив ладонью по кафелю. Он двигался кое-как, будто сломанная кукла, утыкаясь мне в грудь. Теплая вода стекала между лопатками, по его резко постаревшему и усталому лицу, по его худощавой груди, между пальцами его ног, а он трясся в приступе сильнейшего озноба. Что за чертово дежавю…
— Я зашёл в душ, Чарли, и меня вдруг накрыло. Вспомнилось, как я валялся в номере со вскрытыми запястьями, как моя тогдашняя подружка подняла крик, и эти медики — они называли меня Котом, знаешь, потому что я бывал у них уже кучу раз и всё никак не мог помереть. Столько нервов им испортил…
— Но почему сейчас? — прошептал я, судорожно перебирая его мокрые волосы.
— Бывает. Нечасто, но случается… Первые минут пять даже встать не могу. Меня такая паника душит, ты бы знал. Смотрю на руки и вижу порезы как наяву. Дома, в Нью-Йорке, я всегда ходил на анонимные встречи после этого дерьма. Так скоро, как только возможно. Дженн еще помогает. Чувствую себя ребёнком, чувствую… что доставляю проблемы. Я не хочу, чтобы так было.
— И не будет, Дейв, черт возьми. Больше не будет.
— Ал… — он отвёл взгляд. — А ведь я, когда пытался уйти на небеса, даже не подумал о тебе. Такое глубокое дно, такое безразличие… Черт с ними со всеми и гори они синим пламенем. Я не думал, что ты от горя с ума сойдёшь. Кто дал мне право быть таким уродом?
— Мы ведь уже проходили это, — я погладил его по щеке, бережно придерживая за затылок. — И прошли успешно. Всё забыто.
— Тогда почему мне так плохо? — Дейв вздохнул — и я очень отчетливо увидел скатывающуюся из уголка глаза слезинку.
— Потому что ты вышел из ада. Или, вернее сказать, просто постоял на ступеньках, ведущих туда, в Преисподнюю. От этого кому хочешь станет плохо — и не надо ждать, что исцеление случится скоро. Тебе просто нужно… продолжать.
— Продолжать что?
— Делать то, что ты делаешь. Ходить на собрания, сражаться с искушением, петь… Быть тем, кто ты есть!
— Но я, лежавший в ванной со вскрытыми венами и обдолбанный — это тоже я, разве нет?
— А разве ты хочешь быть таким тобой?
— Я хочу… — он был еще бледен, но кровь постепенно приливала обратно к лицу. Губы дернулись в печальной улыбке. — Хочу быть лучшей версией себя, если ты останешься рядом. Чтобы я мог ухватиться за твоё плечо, если опять споткнусь. Тогда, наверное, всё это уйдёт. Приступы, панические атаки, воспоминания… Как там пел Фредди Меркьюри? Я хочу освободиться? О, Бог знает, как я хочу освободиться…
Я молчал, наблюдая за стекающей по стенам водой. Не потому что мне было всё равно или нечего сказать — но потому что хотелось прислушаться к себе самому. Найти нужные слова.
— Ты пил вчера, — вспомнил он вдруг, опустив веки. — Водкой так и разило.
— Жидкая храбрость. Я никак не мог заставить себя прийти и сказать о том, что решил. О том, что я чувствую. Было неприятно?
— Нет, совсем нет. Иначе черта с два я бы целовал тебя, глупый Чарли.
Я не сдержал горькой усмешки.
— Хэп звонила. Интересовалась, всё ли в порядке.
— И что ты ответил? — едва посерьезнел он.
— А что отвечают в таких случаях? Идеально разыгранную по нотам ложь. Я сказал то, что она ожидала услышать.
Дейв медленно провёл ладонью по моему мокрому плечу.
— Тебе придётся признаться ей, ты это понимаешь?
Никто из нас не подумал о том, чтобы хотя бы выключить воду. Мы сидели под теплым дождём, ощущая, как пар оседал на наших лицах. Он — полусидя и сопя мне в грудь. Я — в мокрых насквозь домашних штанах, с зажатой в руке футболкой, которую снял на пороге. Забавно, второй день уже как попадаем под ливень. Что-то с нашими жизнями совсем не так. Я, к сожалению, знал, что именно.
— Да. Понимаю.
