Часть восьмая
29 апреля 2023 г., 10:13
— Может, хочешь поехать куда-нибудь? У меня дома, конечно, здорово, но немного… пустовато.
Время близилось к полудню, когда мы наконец-то вспомнили про завтрак. Завернувшись в толстый махровый халат, я вынес еду на залитую солнцем заднюю террасу, где под легким ветерком дрожала блестящая от ярких лучей вода в бассейне, и накрыл на стол прямо под брезентовым зонтом, чтобы не припекало. Дейв сидел напротив, потягивая апельсиновый сок и поглощая вафельный торт. Второй кусок, если быть точным. До этого была почти идеальная глазунья с хрустящим беконом. Он ел за троих. Меня это радовало.
— В безалкогольный бар? — его брови весело дернулись вверх.
— Ты уверен, что такие вообще есть? — я отхлебнул из чашки, наблюдая за шелестевшей зеленой стеной из деревьев вдалеке, за которой скрывались аккуратные английские домики — Хоршэм. Лето еще не совсем ушло, хотя постепенно сдавало позиции. Тут и там желтели дикие кустарники, тускнела и подсыхала трава, прохлада ползла по земле почти каждодневным утренним туманом. Обрывки серых облаков плыли в голубом небе — маленькое напоминание о прошедшем дожде. И было душно. Влажный воздух облеплял наши лица, наши торчавшие из-под халатов ноги в домашних тапочках и оседал тонкой пленкой в мозгу, заставляя лениться. Даже болтали мы лениво, под конец осоловело прикрыв глаза и прислушиваясь к пению птиц. Их далекое щебетание успокаивало и мягкая волна умиротворения стирала с наших душ малейшие следы недавнего происшествия в ванной. Мы были счастливы. Я был счастлив. Мне хотелось надеяться, что Дейв тоже чувствовал это растекавшееся по сердцу тепло.
— В другой вселенной, наверное, — ответил он, барабаня пальцами по подлокотнику пластикового стула. — И мы там тоже есть, точно, только другие, а про алкоголь люди там и не знают. И про наркотики.
— Ты правда в это веришь? — я подлил ему еще сока.
Дейв пожал плечами, доставая из кармана сигареты.
— Марти, вот, верит в реинкарнации и призраков. Можно сколько угодно называть его дураком, но ему наплевать. Если ты меня назовешь дураком — я не удивлюсь.
— Не назову, просто… Черт, о чем мы вообще говорили?
— О безалкогольных барах, — рассмеялся он. — У нас всегда так, ты заметил? Начинаем с одного, заканчиваем другим. Болтаем без умолку, как старые кумушки, встречающиеся в Tesco раз в неделю, чтобы закупиться едой. Так вот…
— М-м?
— Я считаю, что другая вселенная всё же существует. Просто нам не дано её открыть и познать.
— Почему?
— Потому что мы еще слишком глупы для этого. Вероятно, глупыми и останемся — и с обратной стороны то же самое. Этакий защитный механизм. Представь, что было бы, если бы ты встретил тебя, а я встретил бы себя — ужас, полная неразбериха!
— Два Дейва, — я подмигнул ему, — что ж, на деле это звучит не так уж плохо, а?
— Ни за что, — буркнул он, поигрывая пачкой, но всё никак не закуривая. — Дейв из параллельной вселенной был бы скучным парнем. Тебе такие не нравятся.
— Он был бы скучным по твоему мнению, а я считаю, что это крайне рассудительный малый. Может, не настолько уверенный в себе, не настолько харизматичный… А, черт, ты прав. Харизма рулит.
— Ха! — Дейв щелкнул зажигалкой. — Вот кто бы точно не стал хватать себя за член на сцене. И не говори, что это не…
Я ловко выхватил сигарету из его пальцев.
— Эй! Верни, мне нужно подлечиться!
Malboro Medium, те же, что и всегда. Он часто курил сигариллы типа Captain Black, крепкие, дорогие, но всё же шикарные — и пахло от него таким же шикарным дымом. Но это дома, расслабившись в кресле, закинув ноги на мягкий пуфик или как-нибудь еще, а в дороге он почти всегда курил Malboro, пока они не начинали надоедать. Мы могли гулять по лабиринтам городских улиц, в Милане или в Париже, и сигарета всегда была у него в зубах, и я всегда любовался тем, как он пускал в воздух колечки побольше и колечки поменьше, сидя на краю фонтана или бросая голубям кусочки свежеиспеченного багета. Потом, замечая, что я на него пялюсь, он улыбался и протягивал сигарету мне, и таким образом мы обменивались поцелуями вновь и вновь, хотя не осознавали этого. Мы поцеловались сотню раз, нет, тысячу раз или около того, в разных уголках планеты, в гостиных, в уборных, в курилках аэропортов, на набережных и в парках. Нам это казалось привычным. Думал ли кто-нибудь в тот миг о любви или чем-то подобном? Можно ли вообще думать о любви, наблюдая, как твой друг самозабвенно глотает едкое облако лишь ради успокоения и расслабления, отстукивая ногой нестройный ритм? Чаще всего ты в это время пытаешься найти нужные слова, чтобы продолжить прервавшуюся беседу. Или просишь у него другую половину багета, хотя понимаешь, что голубям больше полезно зерно.
Я поднялся с кресла и под его молчаливым взглядом прошёлся туда-сюда, затягиваясь дымом — два или три шага влево, затем вправо, словно какой-нибудь занятой бизнесмен. Не хотелось думать ни о чем. Никотин за несколько секунд разъел все стоящие мысли.
Сигарета всё еще дымилась, зажатая между указательным и средним пальцами, когда я остановился перед Дейвом и, наклонившись, крепко поцеловал его. Наши руки столкнулись, упавший с кончика пепел оставил тонкую дорожку на его коже, не успев обжечь — я услышал, как он судорожно сглотнул, принимая мой скромный подарок, и мне захотелось взять в плен его язык, распробовать его рот заново, будто позабыв о прошлой ночи. Я был тогда нетрезв. Мои ощущения притупились.
— Спасибо, — усмехнулся он, глубоко выдохнув — тонкая серая струйка потекла из его губ, как ручеек между камнями, как дымный шлейф у причудливых китайских статуэток для благовоний. — Но я мог бы справиться сам.
— Нет, — покачал я головой, ухмыльнувшись и возвращая сигарету ему. — Не мог бы.
— Почему?
— Потому что тебе хотелось именно так. Даже если ты молчишь, твои хитрые глаза тебя выдают. За это я так люблю их.
Люблю читать тебя как раскрытую книгу, люблю искры веселья на дне зрачков, когда ты шутишь или рассказываешь смешную историю. Люблю то, какие они тёмные по утрам и какими светлыми они становятся, если вдруг тебе на лицо упадёт капризный солнечный луч. Люблю, когда ты смотришь на меня и заговорщицки щуришься. Люблю твои длинные ресницы и мягкие брови, мокрый блеск твоего взгляда, когда ты, бывало, расчувствуешься, но не боишься показывать этого. Ты разрыдался за сценой после концерта в Rose Bowl, где многотысячная толпа восторженно скандировала слова из Everything Counts, и я тогда подошёл к тебе, чтобы подбодрить, обнял тебя — ты тогда еще пытался закурить, но руки тряслись и огонь из зажигалки всё никак не вспыхивал. Я утёр большими пальцами слезы, стекавшие по щекам, ты прикрыл веки, как прирученный зверь, и я легонько коснулся губами твоих ресниц. Джери говорила как-то раз, что так целуют ангелы. Я решил, что ангел в ту минуту тебе был жизненно необходим.
— А у Дейва из параллельной вселенной, — он замолк на секунду, — такие же глаза, как думаешь?
Я со вздохом примостился у него на коленях, расставив пошире ноги — как если бы на лошадь забрался. Халат сполз с одного плеча и десяток мелких поцелуев, точно рой огненных фей, обжег тело — от края по ключице и до самой груди, усеянной волосками. Нет, мы не могли, находясь так близко друг к другу, ничего не делать. Не могли быть холодными. Не могли обижаться. Его влажные после душа волосы пахли моим шампунем, он мог бы носить мои рубашки, если бы была нужда. От любви к нему что-то бешено и сладко металось не то в желудке, не то повыше, у сердца, так, что было больно. Я обнял ладонью его щеку, поглаживая самыми кончиками пальцев, спускаясь к подбородку и очерчивая губы, словно писал музыку прямо на коже вместо бумаги.
— Такие же по форме, да, и цвета такого же. Но в них нет тебя — потому что в параллельной вселенной всё иначе.
Дейв улыбнулся — и я почти дрогнул, потому что горячий шар в груди вновь пришёл в движение, ухнул куда-то вниз и растёкся, как подтаявший кусочек масла, по моему естеству.
— Напиши песню, — попросил он тихонько, кусая меня в кадык. — Про параллельные вселенные и всё такое.
— Это должна быть наша песня, ты ведь идею придумал.
— Я, э-э… Не очень хорош в сочинении текстов. Другое дело — стриптиз прямо на сцене, хе-хе.
— Но ты даже не пробовал.
— Откуда тебе знать? Пробовал. Да и Мартину вряд ли понравится моя инициатива, он монополизировал это дело еще с тех времён, когда ты был с нами.
Я мягко обхватил его лицо руками.
— Пускай идёт к черту, при всем моем к нему уважении. Ты — та часть Depeche Mode, без которой существование группы невозможно. Так же, как и без Мартина. Вы равнозначны. Почему бы не заявить об этом?
— Мне надо дорасти, — усмехнулся Дейв, едва прищурившись. — К тому же… Я один. А Флетч всегда выступает за Марти. Или почти всегда. И ты — где-то там, очень далеко.
Он помолчал, а потом вдруг нежно погладил меня по волосам.
— Прости. Ты здесь ни при чем. Я не хотел сказать, что на тебе лежит какая-то ответственность за то, что я в чем-то не уверен. Пора привыкнуть к тому, что до твоего плеча придется еще дотягиваться, чтобы ухватиться и не упасть.
— Не придётся, — я наклонился к его губам. — Ты можешь позвонить — это всё, что нужно. Мой голос и немного…
— Немного — что?
— Немного веры.
— И преданности?
— Хочешь быть преданным мне?
— Да, — прошептал он, мазнув поцелуем по моей щеке. — Хочу.
— Как мило с твоей стороны — выказывать такие желания…
Я лизнул кромку его уха, острого, как у маленького эльфа. Мы сплелись в объятиях, точно два молодых побега, и были так увлечены, что не заметили, как стул в какой-то миг опасно накренился назад под весом двух тел — и мы с грохотом полетели на траву, смеясь, пачкаясь в зеленом соке и сбрасывая надоевшие халаты. Странное удовольствие от ощущения себя воистину первобытным существом, обнаженным перед другим, таким же человеком, испытывающим к тебе нечто абсолютно взаимное и страстное. Мы не хотели пробуждаться. Вернее сказать, мы пробудились, но мы были как маленькие дети, которым надлежало каждый день вновь впадать в один и тот же полуденный сон — туда, где за нас будто бы всё уже выстроили и четко выверили, а на деле это был лишь суррогат, иллюзия настоящей жизни. Мы находили её истинное проявление друг в друге, в прикосновениях, которыми один одаривал тело второго и наоборот; снова и снова я спрашивал его, будет ли он мне верен и предан, спрашивал то вкрадчиво, то весело, то почти со злостью, с ревностью, с радостью и с благоговением.
Мы катались по траве, пытаясь шутливо бороться — иногда Дейв оказывался сверху, а иногда я забирался на него, вдавливая в землю. Туда-сюда, с веселой руганью на впивающиеся в спину веточки и камни. И кто-то рано или поздно уставал, терял бдительность, давая другому возможность скинуть себя и оказаться на своем месте. А потом мы оба выбивались из сил, он лежал на мне, внимательно рассматривая, и бросался шутливыми угрозами наподобие «съем тебя». Я клал палец ему на язык, словно играл с огромным добродушным псом, и он кусался почти ласково, оставляя на коже след, похожий на кольцо.
Тело к телу, губы к губам. В душном влажном воздухе мы изводили себя до полного исступления — его член вжимался в мой, и я жарким неровным дыханием куда-то ему в шею ясно намекал, что возбужден, что мне нужно больше, чем какие-то глупые игры. Я ловил его взгляд, сходя с ума от расширенных зрачков, от задерживавшегося на мгновение в уголке рта языка, когда он облизывался. Его пальцы незаметно для нас обоих коснулись моих, сжали, переплетаясь и порождая вспышку удовольствия, растекшуюся по нервам. Мягкая теплая ладонь. Кошачья лапа без выпущенных когтей.
— Хочу тебя оттрахать, — прошептал он мне на ухо. — Дашь мне трахнуть себя, Ал?
Потемневшими от вожделения глазами я наблюдал, как Дейв спускался поцелуями всё ниже и ниже, к шее, затем к груди, очерчивая затвердевшие бусины сосков. Он уткнулся лицом мне в живот, зажмурившись, и широко лизнул дорожку из волосков, капельки слюны остались на них, грязно поблескивая. Влажный след шёл дальше, пуская волну мурашек вновь и вновь, на тонкой коже поверх тазовых косточек оборвался мелкими красноватыми пятнышками и следами клыков — новую метку занесли на карту. Он спустил пониже резинку белья и его мокро поблескивавший от смазки член скользнул по моему бедру, совсем легонечко, но так ощутимо, что стон вырвался сквозь зубы совершенно против воли — меня возбуждало то, что он не стеснялся ублажать себя на моих глазах, трогать так, как я дотрагивался бы в его фантазиях.
— Я всегда интересовался тем фактом, что ты не носишь белья, Чарли.
— Тебе нравится это?
Но он уже ласкал меня ртом, он был там, в моих ногах, языком изучая каждую венку — и он бесстыже смотрел снизу-вверх, будто так и нужно, будто так правильно.
— Дейв…
Мягкие прядки на голове — взъерошить, парочку заботливо заправить ему за ухо. Дать ему почувствовать себя любимым, хотя он и так знал это. Он знал это еще прошлой ночью, лежа в моих объятиях, голый, сладковато пахнущий одеколоном. Я прижал его к себе и трогал, трогал с жадностью, кусая и зализывая следы, я раздвинул его бёдра и поимел, словно девственника, без проникновения, потому что долго возиться никому из нас не хотелось. Сперма стекала по его заднице, и я еще долго не мог успокоить дыхание, прежде чем добрался до него и закончил своё маленькое надругательство. Маленькое, большое — какая разница? Теперь он делал то же самое — он имел меня, но иначе, гораздо нежнее, и мир сузился до размеров его горла, теплого и мокрого. Смешила метавшаяся на задворках сознания мысль — как мы от невинного поцелуя на тайском курорте дошли до этого животного акта любви, здесь, на испещренной солнечными бликами траве, под звуки природы и работавших в бассейне ламп? Я не знал. Знал только то, что боготворил Дейва, обожал Дейва, желал Дейва, хотел закрыть его от всего мира, хотел писать музыку к той песне про параллельную вселенную, хотя не придумал даже примерного текста.
Любовь к нему вдохновляла и опустошала одновременно. Она опустошила меня и физически, когда я почувствовал, что вот-вот кончу, и он тоже почувствовал, потому что приник еще ближе к моему животу, не давая себя отстранить, и семя брызнуло ему на язык мягким толчком, еще и еще. Я цеплялся за травинки, а окружавший пейзаж подрагивал и кружился перед глазами. Старые дубы, злосчастный газон (отец бы дал мне подзатыльник за такое неуважение к саду), голубое небо в платье из облаков, запах земли, в которую стремительно впитывались белесые капли, стекая с моего бедра. Я услышал, как он повалился где-то рядом со мной, затих секунды на две или три, а потом подполз ко мне под бок, потому что это было единственно правильное для него место.
— Поехали в бар вечером.
— Ты ведь не пьёшь, — хрипловато напомнил я, приподнимая веки.
— Тогда в клуб, черт возьми, — Дейв уронил ладонь на мою грудь. — Танцевать хочу, с тобой. Хочу тискать твою задницу на каком-нибудь кожаном диванчике, а потом пойдём на танцпол и взорвём там всё.
— Дейв, я…
Он поцеловал меня туда, где билось сердце, обхватил за пояс руками и очень взволнованно, даже смущенно прошептал:
— Я тоже, Чарли. Я тоже.
