Часть девятая
2 мая 2023 г., 18:23
Мои пальцы вновь и вновь бегали по клавишам рояля — не так шустро, как того требовал синтезатор, и не так судорожно, но и не так медленно, как надо бы для «Лунной сонаты». Я играл что-то, чего сам не мог вспомнить. Может быть, эта мелодия когда-то сама собой возникла в моей голове и отпечаталась в памяти, а не на бумаге, а может, её придумал другой человек, который уже умер или готовился вот-вот умереть. О таких вещах сложно было думать, лаская инструмент. Мысли уносились вдаль, к тому, что уже достигнуто или к тому, что только предстояло достигнуть.
Даже Дейв, вот удивительно, умудрился убраться из моего сознания на каких-то полчаса — потому что его физическое воплощение пропало за дверью ванной (черт возьми, да мы не вылезаем оттуда), старательно заверяя, что нового припадка не случится, размахивая руками и дразня вертлявой задницей. В уме я еще мог воссоздать отпечаток его фигуры и поместить, скажем, рядом с роялем. Вот здесь он стоял и улыбался, наблюдая за мной. А вон там он, развалившись на мягком диване и опустив веки, слушал мою игру. Я мог бы, но рояль отбирал всю сосредоточенность, притягивал моё сознание, а вместе с тем и бренное тело. Почему мои пальцы касались клавиш так, а не иначе? Всё дело в импульсах, как сейчас модно рассуждать. Всё под контролем серого вещества в черепной коробке. Даже то, что люди называли любовью, тоже его творение, наркотик, который оно ловко впрыскивало в тебя, улучив момент. То ещё зелье, местами похуже героина.
Я сидел за роялем, рассматривал черно-белую полосу волшебных кнопочек, выдающих каждая свою ноту, и повиновался импульсам мозга. Скоро придёт Дейв (если он придёт, почему-то я рассматривал и такой вариант), импульсы станут совсем другими, внимание переключится, сосредоточенность растает как утренняя дымка над горами Шотландии.
Когда влюбляешься, кажется, что немного тупеешь. Ужасное, скажу я вам, ощущение, но одновременно прекрасное. Как его объяснить, как понять? Как удержаться на этом тонком краю, сохранив трезвый разум для одного и не потеряв чувственности для другого? Большая проблема еще и в том, что в состоянии влюбленности очень легко натворить всяких дурных дел, оступиться, проболтаться, а для разоблачения еще слишком рано, не тот момент, не тот день и не тот час. И всё равно сложившееся положение уже начинало тяготить меня.
Хэпзиба и Дейв. Солнце и луна. Два разных состояния, между которыми надлежало переключаться с молниеносной скоростью до самого дня X. Получалось из рук вон плохо. Я мог баюкать Дейва в своих объятиях, но когда звонила Хэпзиба — переключатель временами запаздывал, и я отдавал ей любовь, которая ей не предназначалась, которую она сочла бы даже несколько подозрительной. Затем обдавал безразличием, потому что подсознательно хотел поскорее от неё отделаться и завершить звонок. А потом вновь нежничал.
В самом деле, она часто говорила о том, что у неё мужской склад души. Из-за этого наедине мы по большей части напоминали закадычных друзей, саркастичных и на своей волне, немного странных, нетипичных и наслаждающихся своей нетипичностью назло другим блистательным парам. Конечно, её удивляли эти перепады; её удивляла та дверь из сотен дверей моей души, которая большую часть времени прежде оставалась за семью замками, а тут вдруг распахивалась и учтиво приглашала войти. Чтобы в скором времени пинок от кого-то невидимого вышвырнул тебя обратно, на положенное место — когда сознание оправляется от дурмана. Ненадолго, пока Дейв сзади не прижмётся, поймав в объятия.
Конечно же Хэп начинала волноваться — я это нутром чуял. Мне не нужно было слышать её голос, чтобы знать, не нужно было видеть или чувствовать, что она рядом.
Насыщенный день. Нас мотало по нему то вверх, то вниз, как на американских горках: и хорошее, и плохое, и пустое, промежуточное «ничего», наполненное Шопеном или Бахом. Адажио и анданте, ноты, ноты, много нот, скрипичные и басовые ключи, мои мысли на страницах с партитурами, которых нет — потому что все эти произведения набили мне оскомину еще в школьные годы, но я их запомнил и играл: для моей дочери, для моей жены, для себя. Для Дейва, остановившегося около двери и скромно спрятавшего руки за спину, наблюдавшего за мной с детским любопытством. Я играл, потому что хотел что-то выразить, какое-то немое согласие или немой протест против той «серой» жизни, которая кралась за мной по пятам несмотря на обретенное счастье. «Серая» жизнь в виде мобильника, примостившегося над клавишами, прямо перед моим взглядом — мобильника, способного в любую секунду вспыхнуть экраном и выдать мелодию, от которой кровь застынет в жилах. Воздух превратится в лёд и оцарапает легкие, и ты захлебнёшься вишнёвым фонтаном, который брызнет из твоего рта как у больного чахоткой. От Шопена такого не случится. Не должно случиться.
Я отнял руки от клавиш и Дейв захлопал в ладоши. Ребёнок.
— Красиво. Чьё это?
— Шопен, один из ноктюрнов. Я сто лет его не вспоминал.
— А играешь здорово, словно только вчера упражнялся.
— Так может показаться. Знаешь, классика — дело ужасно скучное, когда тебе шестнадцать или восемнадцать, но с неё необходимо начинать, если хочешь чего-то добиться.
— То есть, ты бы не смог выдавать все эти гениальные аранжировки без изучения Баха или Бетховена?
— Наверное. Наловчиться и играть очень прилично — это одно, а вот придумать что-то стоящее — совсем другое. Классика есть классика.
— Я люблю слушать, как ты рассуждаешь о музыке, — он подошёл ближе, дотронувшись пальцами до приподнятой крышки. Рояль был старым. Старым и безумно дорогим, за что мы с Хэп отчасти и ценили его — всегда можно выпендриться перед кем-нибудь. Шутка. — Все эти имена, термины, процессы как будто сразу понятнее становятся, интереснее, что ли.
— Тебя это удивляет? — я дернул бровью, поглаживая край клавиши.
— Не совсем. Ясно, что дело в том, как я отношусь к тебе, но есть еще что-то. Не могу объяснить.
— Ничего нет, кроме этого, Гахани. Любовь — и всё тут. Если замедлить время до скорости умирающей улитки и растянуть оставшиеся у нас несколько дней на целый год, к следующему Рождеству ты будешь вполне недурно исполнять всякие веселенькие простые мелодии, даже не запинаясь. При условии, что занятия ежедневные и твой учитель — я. А знаешь почему?
Я поднялся с мягкой скамьи и остановился рядом с ним, накрывая рукой плечо. Мне хотелось прошептать ему это на ухо, эту формулу успеха, это маленькое заклинание, призванное очаровать, если не пустить пыль в глаза.
— Почему? — довольно хмыкнул Дейв, прижимаясь ко мне. Даже замурлыкал по-кошачьи, ластясь, и я обнял его, пристроив пятерню меж подрагивающими как крылья птицы лопатками.
— Потому что меня ты вполуха слушать не будешь, в отличие от других. Мне придется проверить постановку твоих пальцев и сделать еще много чего…
— Угу-м…
Я прекрасно знал, что он думал вовсе не о рояле.
— Но у нас только четыре дня. Не хочу терять их, играя с тобой в музыкальную школу. Есть дела куда интереснее. Ты еще не передумал насчёт клуба?
— Конечно нет. За кого ты меня принимаешь?
— Отлично. Потому что я собираюсь одеть тебя.
— Одеть? Да я, вроде как, лет с четырёх это умею. Не поздновато ли для экскурса в самостоятельность?
— Дурак, я подберу тебе прикид в клуб.
Понимающая и довольная улыбка расползлась по его лицу.
— А-а, вот как…
— Да.
— Неужели ты все эти годы в глубине души считал меня модной катастрофой и мечтал об этом дне, Чарли? Чтобы ты знал — мне уже обидно! Ну?
Дейв шутливо сбросил мою ладонь и скрестил руки на груди. Я дернул бровью.
— Нет, ты всегда выглядишь замечательно. Но я люблю, когда партнёр доверяет моему вкусу. Не говоря уж о том, как это может быть интимно.
— А другие могут выбрать тебе одежду?
— Если хочешь, то…
Он хотел. Его глаза, большие, глубокие и очень ласковые, скользили по моему телу с ног до головы и обратно — но это был не тот взгляд, каким обычно обшаривают в предвкушении наготы, которая часто бывает постыдна для последнего.
— Ты же и раньше делал что-то такое? С Джери или Хэп?
Я слабо улыбнулся, отгоняя невольно нахлынувшие воспоминания.
— Да, Джери любила меня наряжать. Это было очень давно.
Среди вытряхнутых из его сумки шмоток нашлись белоснежные джинсы — я почему-то сразу вспомнил Rose Bowl и то, что он бедрами вытворял там, на сцене, перебегая от одного края к другому. Мне нравились его движения. Отчасти, может быть, у кого-то позаимствованные, отчасти дань уважения Майклу Джексону, отчасти что-то наподобие дерганий Рика Эстли. Нет, я совершенно ничего не имел против последнего, но привык называть вещи своими именами. Дейв брал везде и отовсюду, чудесно преобразовывая всё таким образом, что на него хотелось смотреть. Его хотелось пожирать глазами, даже если он просто слонялся по комнате туда-сюда или сидел, пролистывая утреннюю газету за крепким кофе. Что бы он ни делал — возился с прической, открывал пиво, прятал очки Флетча, качал маленького Джека на руках, — во всем он казался естественным и на своем месте. Мне очень давно не доводилось видеть его вблизи, занятым какими-нибудь бытовыми вещами. Всё равно что застать зверя на водопое, когда он максимально расслаблен и наслаждается передышкой вне охоты.
— Нет, нет, нет. Сними это и найди что-то поприличнее. Например… Вот. И твой жилет. Брюки возьми те же, что носил в первый день. Тот образ был хорош, но мы сделаем его поярче.
— Стилист гребаный, — беззлобно рассмеялся Дейв, стащив через голову майку. — Может, что-то светлое? Скажем, заменим брюки на джинсы и…
Я фыркнул, снимая со спинки стула его шелковую красную рубашку.
— Хочешь соблазнять меня своей задницей весь вечер — так и признайся.
— А что? Белый мне к лицу. К заднице, то есть.
Посмеиваясь, я подошёл к нему, чтобы помочь с верхними пуговицами.
— Просто скажи, что тебе нужно стороннее внимание и чтобы я знал о нём. Чтобы я отбивал тебя у прочих, как заслуженный трофей.
— Не-а, — он принялся закатывать рукава, но глянул на меня хитро. — Хотя, если уж быть совсем честным, вряд ли я притащил эти белые джинсы просто так. Моё подсознание услужливо нашептало, что ты точно захочешь увидеть меня в них. Как-нибудь. Может, завтра?
Не сказать, что при виде содержимого моего гардеробного шкафа у него отвалилась челюсть, однако он был исполнен почти юношеского энтузиазма — и энергично принялся копаться в кожаных куртках, пиджаках, футболках, водолазках, шарфах, в коробках с запонками для особых случаев, свернутых галстуках и плавках для бассейна. Мы нашли даже какие-то документы под слоем одежды, старые расписки, чековые книжки (удобная вещь в Америке по сей день) и лиловые слаксы Хэп, в поисках которых она в том году перерыла половину дома.
— Мне нужно выглядеть под стать тебе, чтобы мы гармонировали.
— Вовсе необязательно, — Дейв швырнул в меня светло-синими джинсами. — В темноте всем будет наплевать. Примерь-ка вот эти. Хотя, думаю, ты не влезешь.
— Спорим? — подмигнул я.
— На что?
— Если я и правда не влезу — мы не будем завтра себя утруждать и закажем что-нибудь из индийского ресторана. Если будет наоборот — ты готовишь нам ужин. И обед. А может, и что-нибудь с утра.
— Ла-а-адно. Надевай.
Я принялся натягивать на себя джинсы.
— Кажется, кто-то перебарщивал с пивом в последние годы…
— Заткнись, они уже лет сто здесь валяются. Стирка, глажка, всё такое, вещи усаживаются, сам знаешь…
— Продолжай утешать себя и когда-нибудь точно их порвёшь. Брось уже это дело.
Он со смешком повалился на постель, раскинув руки в стороны.
— Расстроился?
— А чему расстраиваться? Такое бывает. Да и не то чтобы мы спорили на что-то существенное…
— Если так хочешь попробовать мою готовку — просто попроси. Хотя я не обещаю ничего шедеврального.
— Это теперь неважно.
— Давай хотя бы ужин останется за мной! А на обед закажем.
Я откинулся на подушки и повернул голову, с улыбкой рассматривая его лицо.
— Словами не передать, как я люблю тебя. Даже если ты полную чушь несёшь.
— Такое когда-нибудь было вообще?
— Ну…
Не дожидаясь моего ответа, он вновь нырнул в содержимое шкафа.
— Чарли?
— М-м? — отозвался я с постели, не открывая глаз.
— Тебя что-то беспокоит?
— Нет. С чего бы мне беспокоиться?
Пока я говорил это, мой взгляд будто бы назло, против воли всего остального, метнулся в сторону мобильника, лежавшего на прикроватной тумбочке. Его черный маленький экранчик зловеще поблескивал, и в своей голове я слышал мелодию. Мелодию, от которой воздух замерзал в легких, помните? Если бы только это беспокоило меня, как же. Здесь наша спальня, здесь лежала куча её вещей — начиная с романов карманного формата около ночника, продолжая затерявшимся под бельевой сушилкой бюстгальтером и заканчивая маленькими вазами причудливых форм цвета металлик, которые она притащила с какого-то аукциона, когда умер очередной собиратель антиквариата. В каждом из этих предметов будто бы таился третий глаз. Этот глаз взирал на меня с неприкрытым осуждением и ехидством, словно заявляя: «Я знаю, чем ты занят, пока меня нет». — «Но ты далеко, как ты можешь знать?» — «Не спрашивай, просто прими это как есть. Я знаю про тебя всё. Я знаю про твои интрижки с Гааном. Я стояла в дверном проеме, уложив Пэрис, пока вы мыли посуду, и я видела, как он льнул к тебе и обнимал тебя, как ему хотелось быть ближе к твоему телу».
— Ал?
— Дейв? — я вздрогнул, уставившись на него.
— Говорю, примерь их, точно должны подойти.
— Ты пытаешься одеть меня как на съемки «101».
— Это плохо?
— Нет.
— А что тогда?
— Ничего. Найди мне приличную кожанку, она лежала где-то здесь.
«Третий глаз» на какое-то время закрылся и больше не наблюдал за мной. Снаружи темнело, вечер обволакивал дом, поглощал его, бился в высокие окна, пытаясь дотянуться до нас. В кустах еще что-то металось, жужжало, и сад пах осенью — желтеющими листьями, дорожной пылью. Причудливо изогнутые стволы деревьев пытались переплестись друг с другом, этакие черные вены с черной кровью, проглядывавшие сквозь кроны при малейшем дуновении ветра. Они жались слишком близко друг к другу, похожие на сеть из сосудов — мы уже столько раз играли там с Пэрис, что я в памяти мог воссоздать легкий, малость отдающий чем-то прелым аромат. Аромат старого, почти первобытного леса, нетронутого и дикого. Да, на самом деле это был не лес, а небольшая рощица, островок зелени среди полей. Да, когда-то людишки протянули сюда асфальтовое полотно, заложили фундамент, возвели особняк и пару пристроек, засадили пространство вокруг примулами и анемонами (долго они не протянули, спасибо моей ненависти к садоводству), но там, не скрытая живой изгородью, природа была такой же, как десять и двадцать лет назад. Я любил это место. Мне нравилась его непотревоженность. Мне нравилось чувствовать себя хозяином своего маленького мирка, знать, что почти ничто в нём неизменно, если я того не захочу. Или если не захочет погода. От погоды никуда не деться.
— Кто живёт с тобой по соседству? — спросил Дейв, пока мы сворачивали к гаражу.
— Миленькая семейка, Гарднеры, — ответил я, пожав плечами. — У них неплохая теннисная площадка, ты её видел, скорее всего, когда проезжал мимо. Мы встречаемся и играем по пятницам. То есть Хэп пьёт мартини, а я играю. Потом тоже пью мартини. Муж и жена — одна Сатана.
Его красная шелковая рубашка в сумраке казалась мокрой от крови, как у только что полакомившегося кем-то вампира.
— На твоей поедем или на моей?
— Сам как думаешь? Ты — мой гость. Так что садись на пассажирское сиденье, Гахани, и побудь хорошим мальчиком — не забудь пристегнуться.
— Да ладно тебе, приключение на полчаса максимум — если только ты не присмотрел клуб в Хоршэме. Копы нас даже не остановят, потому что их здесь нет.
— Дейв.
— Ладно-ладно, — замахал он руками, поймав мой взгляд, и ухмыльнулся. — Так куда мы едем? В Лондон?
— Можно в Хоршэм, если ты не против. Я знаю одно местечко, популярное у местных, и там меньше вероятность быть узнанными. Мы же не хотим внеплановой фотосессии?
— Всё равно узнают.
— Надень очки.
— Когда солнце уже опустилось? Умно, Чарли.
— Дело твоё, я просто предложил.
Он закурил, дожидаясь, пока я выкачу машину на подъездную дорожку, а затем ловко распахнул дверцу «ситроена» и запрыгнул рядом со мной.
— Давно мы так не катались!
— Угу-м.
— Я и забыл, каково это — жить в английской глубинке. Просторы, квадратики полей, рощицы…
— Пейзаж здесь слабо меняется, в отличие от твоего Нью-Йорка. Можно уехать отсюда на год, а потом, вернувшись, понять, что ничего не случилось. Может, выросла пара лишних кустов от разнесенных ветром семян, но не более.
— И тебе… не скучно? — Дейв уставился в окно. Мне почему-то до боли захотелось погладить его коротко стриженный затылок. Мне всегда хотелось трогать его как можно больше.
— Если мне скучно — я еду куда-нибудь. На время. Но всегда возвращаюсь. Хорошо иметь место, в которое возвращаешься каждый раз, а там всё по-старому. Это почти как… Всегда иметь под ногами твердую почву. Ты не падаешь или падаешь очень редко. Однако я согласен, порой можно засидеться. Думаю, в какой-то степени так и произошло.
Я вывернул руль, сворачивая на Пламтри-Кросс-Лейн, которая плавно переходила в Уэстонс Хилл — по ней-то нам и нужно было добраться до Хоршэма, лежавшего на северо-востоке.
В ночном пейзаже можно найти что-то завораживающее, даже если вдали ничего нет. Тусклые огни домов не в счёт. Желтый свет фар выхватывал только белую полосу дороги и редкие, подобравшиеся слишком близко к обочине кустарники. Ветер отвесил мне прохладную оплеуху, ворвавшись через опущенное стекло, и невидимыми пальцами хватанул Дейва за волосы, взъерошив и разметав темные пряди. Я не знал, почему мы погрузились в эту волнующую каждого из нас по-разному тишину. Я не знал, считать ли её нормальной или, может быть, спросить его о чем-нибудь. Казалось, прежде у меня всегда был выход — открытая дверь или калитка. Теперь мы оказались заперты в машине, и в голове еще крутился этот его странный вопрос о том, не беспокоюсь ли я о чем-нибудь. Вероятно, стоило рассказать ему о «третьем глазе»? Или о буковках на холодильнике, которые, как мне чудилось, двигались силой чьей-то мысли. Может быть, эта мысль принадлежала мне. Дейв сочтёт меня сумасшедшим. Конечно, так и он поступит. Как это ни называй — угрызениями совести или страхом — всё сводилось к легкому помешательству. Разбитые иллюзии, касавшиеся моей собственной жизни, также играли здесь какую-то роль.
— Как ты думаешь, что случится с нами через двадцать лет? — Дейв не отводил взгляда от окна.
— А что может случиться? Мы постареем, чаще будем видеться с окулистом, как Флетч, станем есть меньше жирного и бегать по утрам, обливаться холодной водой в надежде укрепить себя хоть чуточку.
— Почему ты всегда мыслишь так мрачно?
— Разве? Я думал, это называется реализмом.
— Ты не пробовал хоть раз соображать не как реалист?
Я улыбнулся, бросив короткий взгляд на приборную панель.
— В школе. Ты видел хоть одного шестнадцатилетнего реалиста? Да их просто не существует. Они рождаются из семян юношеского максимализма, когда те вдоволь напитаются влагой жизненных разочарований.
— Ладно, я понял, — цокнул он языком. — Ты говоришь как старик. Но… Каким-то чудесным образом тебя это не портит. Если я начинаю болтать при Мартине подобным образом — он еле сдерживается, чтобы не врезать мне. Наверное, в глазах многих я слишком долго был веселым и… беззаботным.
— Ты и сейчас веселый и беззаботный, разбавляешь моё старческое ворчание. Это же идеальный тандем. Кстати… Почему ты спросил? Волнуешься за наше будущее?
— А что если я скажу «да»?
— Я посоветую тебе не волноваться и подумать о чем-то приятном. Например, о том, что мы едем тусить — почти как раньше. Нашёл очки?
— Вот.
— Отлично. Выглядишь как Трэвис Бикл из «Таксиста».
— Ни черта, у меня нет его бритой башки. Надеюсь, что мне вообще никогда не придётся бриться налысо — такая хрень.
— О’кей, тогда как в… «Братьях Блюз»? Элвуд или Джейк?
— Никто из них. Буду как Аль Пачино в «Лице со шрамом».
— У тебя не та модель.
— Да плевать, всё равно я выгляжу круто. Ты тоже выглядишь круто, Ал. Может, даже круче меня.
Я небрежным движением поправил воротник куртки, чувствуя на себе его восхищенный взгляд.
— Для тебя — всегда.
Пришлось изрядно покружить по прилегающему к клубу району, пытаясь найти подходящее парковочное место. Минуты две мы шли по залитым светом фонарей улицам, засунув руки в карманы. Наверное, когда мы глубоко состаримся, пальцы прятать от холода уже не получится — придётся гулять с тростью и одновременно придерживать рвущихся с поводка собак. По крайней мере, Дейва я представлял с собакой, потому что когда-то давно он заявил, что те нравятся ему больше, чем кошки. Где мы будем к тому моменту? В Нью-Йорке? В Хоршэме? На Гаити? В Паттайе? Прилетим туда греть кости и доживать свой век за стаканчиком пина колады. Звучало здорово, как мне казалось.
Сурового вида охранник на входе в ничем не примечательное здание внимательно осмотрел сначала меня, затем Дейва.
— Круто выглядите, парни, — выдал он, и по его дрогнувшим губам я понял, что это не совсем то, что ему хотелось сказать. — Проходите.
Я пошёл вперёд первым, краем уха вслушиваясь в происходившее позади.
— Э-э… Прошу прощения, мистер Гаан, мистер Уайлдер, вы не могли бы…
Черт.
Когда я обернулся, Дейв уже снял очки и лихорадочно шарил по карманам в поисках ручки. Как будто она у него была.
— …возьмите мою. Вот здесь, пожалуйста. Ваша музыка изменила нашу с женой жизнь, клянусь…
Бла-бла-бла. Я едва раздраженно черкнул подпись, жестом поторопил Дейва.
— Держи, парень. И никому ни слова о том, что мы тут, о’кей?
— Да, мистер Гаан. Отдыхайте.
Расписавшись на цветастом рекламном буклете, он вернул охраннику ручку и двинулся за мной, отодвигая в сторону плетеную позвякивающую занавесь.
— Зачем ты раскрылся?
— А что поделать? Он узнал меня.
— Надень очки, иначе они сожрут тебя с потрохами.
— Брось, Чарли. Сколько народу в этом клубе? Пятьдесят человек? Сто? Всем на нас наплевать.
Внутри было жарко и душновато, в воздухе расползался сигаретный дым. Кожаные диванчики, напоминавшие типичную офисную софу, были забиты обнимавшимися и тискавшими друг друга людьми — мужчинами и женщинами, причем в любом сочетании и в любом количестве. Я видел девушку, которая страстно целовалась с подругой, и прилепившихся друг к другу юнцов, один из которых уже пытался забраться ладонью под майку второго. Я видел плававший в стаканах лёд, подтаявшее мороженое, переполненные пепельницы и окурки на полу, чьи-то летевшие в сторону пустых тарелок плевки. Всё блестело и переливалось, невозможно было задержать надолго внимание на чем-то конкретном — положительном или негативном. Радужный луч упал Дейву на лицо, его глаза вспыхнули и засияли — любовью, как мне показалось. Бесконечной любовью ко мне, к этому миру, к этим странным незнакомым людям и даже к секьюрити снаружи, попросившему автограф в последний момент. Он смотрел на меня, только на меня, пока вокруг извивались и дергались десятки тел, прижимались теснее, пачкая потом или слюной в поцелуе, задирали юбки, разбивали бутылки, звали кого-то во весь голос, но их крики тонули в музыке и превращались в бесполезный шепот.
Он вёл меня в гущу толпы, туда, где над головами сгустилось облако смешавшихся дыханий, и оттого свет неона тускнел, и мы терялись в темноте, терялись среди других таких же влюбленных идиотов — кто с ослабленным узлом галстука, кто в расстегнутой рубашке, кто передаёт своей девчонке коктейль изо рта в рот. Безумие, от которого не отделаться, которое происходило здесь и сейчас. Меня влекло к нему, ближе и ближе. Его сексуальные, поистине кошачьи движения завораживали. Он танцевал со мной — и будто бы один. Вокруг колыхалось море из глубоких декольте, летних платьев и узких блузок — я на всё это не глядел. Дейв подступил ближе, обнял меня. Мы тонули среди людей. Или нелюдей. Все мы недочеловеки, так я думаю и думал давно. Вопрос: стоит ли этого стыдиться?
— Я люблю тебя, — коснулся моего уха тихий шелест.
Я люблю тебя. Как много в этих словах — от него. Сколь по-другому они звучали, не так, как говорила Хэп. Не то чтобы она была со мной неискренна, нет, я никогда не посмею обвинить её в чем-то подобном, но Дейв… Дейв вызывал у меня куда больше чувств. Стоя вот так, очень близко к нему, втискиваясь в него под давлением чьей-то чужой спины и задницы, я губами изучал его подбородок и щеки, взяв лицо в ладони. Я изучал его скрупулезно, прерываясь лишь для того, чтобы сказать ему что-нибудь, зная, что он всё равно не услышит меня. Не знаю, зачем мне это было нужно. Мы общались прикосновениями; поедали друг друга взглядами; танцевали, но этот танец насквозь был пропитан сексом и эйфорией от осознания того, что для такого состояния не нужно ни капли алкоголя. Достаточно лишь его присутствия, его близости, его тепла, его голоса. Как десять лет назад, черт возьми.
Я схватил его, привлек к себе, кусая в шею — мы всё еще двигались, мы были там, никем не замеченные. Очки свалились с его носа, упали, захрустели где-то под ногами.
Его ладонь скользила по моей ягодице, когда в заднем кармане вдруг завибрировал мобильник.
— Это она, — зачем-то сказал я.
Он на удивление меня услышал.
— Не отвечай.
— Но…
— Не отвечай! — Дейв со смехом впился в мои губы поцелуем, оцарапав клыком и жадно слизывая выступившую кровь. — Не надо…
Я поддался его уговорам — скорее потому что сам понятия не имел, как поступить. А потом какая-то часть меня почему-то решила, что сделала этот выбор самостоятельно, и мне снова стало хорошо, и совесть замолчала. Она всегда замолкала, если Дейв был рядом. Должно быть, за эти несколько секунд колебаний что-то случилось с моими ногами — я будто бы вырос и тут же уменьшился до прежних размеров, но ощущал себя так же, как несколько секунд назад. Возвышающимся над всем миром.
— Я так счастлив…
Его руки сомкнулись на моих плечах и всё расплылось перед глазами.
