Сегодня я умру

      Входная дверь оставалась открытой. Он пришел намного позже, чем приехала машина.        Юнги, стараясь не привлекать внимания, вошел в дом и тихо закрыл за собой щеколду. Затем взглянул на ноги. Только сейчас осознал, что все это время бежал за незнакомцем босиком, чего до этого он так и не заметил.       Черные глаза заприметили висящее на крючке пальто. Чимин забыл забрать... Мысли путались. Как ему объяснить все, что здесь произошло?       Но придумать четкий план действий юноша не успел. Он услышал неподалеку тихое дыхание. Сердце словно замерло.       На кухне за столом сидела мама. Собственно говоря, она сидела на одном уцелевшем стуле, ведь другой при ударе о чужое тело, дал трещину, потеряв при этом одну ножку.       Женщина, стройная и весьма статная дама, выглядевшая относительно богато по сравнению с ее сыном и самой квартирой, отстраненно смотрела в пустоту. Когда она услышала слева от себя шорох, то повернулась и окинула сына холодным презрительным взглядом.       На кухне царил кавардак. Чего уж стоили осколки стекла, валявшиеся по всему полу.       Царила оглушающая и давящая на плечи тишина. Юнги не смел пошевелиться и не смел поднять голову, чтобы взглянуть своей матери в глаза.       Наконец, докурив сигарету и потушив ее прямо о краешек стола, женщина прервала ледяным голосом пугающее безмолвие:       — Подойди.       И он подошел. Молча. Не чувствуя ничего в груди. Уже зная, что его ждет. Но знание об этом только усугубляло его состояние: душа кричала о том, что молчать нельзя. Нужно как можно скорее все объяснить, пока не стало еще хуже. И юноша даже попытался высказаться:       — Мам, там человек ворвался в дом, он пытался напасть и пришлось защищаться моему другу....       — Ты привел в дом друга?       — Я... Это было необходимо, послушай, не горячись, он просто ударил этого человека стулом, пока тот в него стрелял и...       — Он ударил человека стулом? В моем доме? — она не кричала, не выражала никах эмоций. Только с каждым новым словом все больше и больше походила на ничего не чувствующую статую: отстраненную и безмолвную.       — Мам, прости, я все оплачу, я правда...       — Ты привел ко мне убийцу, — она взглянула на своего сына с выражением полного отвращения.       — Мам, я правда не хотел. Я...       Она не дала ему оправдаться, только злобно рявкнула: — Хватит, это уже не важно.       Затем, налив себе в чашку кипяток, женщина недовольно ухмыльнулась. Сегодня этот отброс расстраивал ее сильнее, чем обычно. Она демонстративно вытянула телефон вперед так, чтобы Юнги видел экран, разблокировала его и, поймав настороженный темный взгляд, нажала на кнопку плей.       Как только Юнги услышал начало записи, к его глазам подкатили слезы, он медленно осел на пол, не почувствовав осколков, впившихся в колени.       В телефоне матери играла его аудиозапись. Мелодия «Сон».       Эти три минуты показались для него адом. Душу разрывало на куски. Мелодия все играла, окутывая переливами человеческие уши. Но он не мог ею наслаждаться, ведь рядом сидела она, человек, запретивший ему создавать музыку. Человек, забравший его мечту.       И самое страшное было то, что мама так ничего и не сказала, не остановила аудиозапись, пока наконец не прозвучала последняя нота. И только после небольшой тишины, окатившей комнату после растворившихся звуков искусства, молчание разрушилось холодной волной слов:       — Вчера в твоем ноутбуке я обнаружила не одну такую мелодию. А три, — удушающая сердце пауза и заключительное предложение, — Ты писал музыку? Да? Признайся. Мне. Живо, — отчеканила она.       Он сразу же признался, чтобы не злить ее еще больше:       — Да, — Юнги смиренно опустил голову и зажмурился. Он знал, что сейчас произойдет. Но даже так, когда жесткая пощечина окатила левую часть его щеки, юноша не выдержал. Дернулся.       В горле застрял ком. Предательские слезы снова его опозорили. Он пытался сдержаться, но не смог. Жалко и постыдно зарыдал, стоя на коленях на кухне, освещенной слабой белой лампочкой вместо красивой люстры.       Женщина встала, небрежно приподняла носком сапога подбородок парня и взглянула ему в глаза. Слезы ее сына порадовали. Она как-то страшно улыбнулась, а затем снова ударила остолбеневшего юношу. Но на этот раз ногой в живот.       Юнги вырвало. Он скрутился калачиком на полу, подобно младенцу в утробе матери. Но даже так: никакого сочувствия не последовало. Мать только процедила:       — Мерзость, — подошла к сломанному стулу, взяла его обоими руками и, замахнувшись, ударила его о голову Юнги, будто бы таким образом пыталась втереть всего его в пол на века. Тот от резкой боли только взвыл, обхватил голову руками и еще сильнее поджал колени к груди, чтобы защитить хоть какие-то жизненно важные органы.       — Ты вылетел с последнего курса института. Так меня опозорил, — она говорила это спокойно, что совсем не сочеталось с тем, как она избивала своего сына. — Так еще и начал писать эту говняную музыку, ублюдок, — она отбросила стул в сторону.       Да. Обычно она ограничивалась только побоями. Но сегодня у нее необычное настроение. Ей захотелось использовать что-то новое в своем повседневном, давно привычном деле. Взгляд пробежался по ножам, но в итоге остановился на тарелке. Она схватила самую большую, размахнулась и со всей жестокостью, кипищящей у нее внутри, разбила посуду о голову лежачего на полу.       Несмотря на боль, Юнги обрадовался. Досталось больше его ладоням, а не голове. Это главное.       И он уже и не помнил, чем и сколько она его била. Воспоминания, подобно старой пленке, то вспыхивали, то снова гасли в этом ядовитом бреду, смешанному с болью. Очнулся он только под вечер, когда весь окровавленный и исцарапанный все также лежал на полу. Пробитое окно пропускало холодный ветер. На улице была глубокая осень. Он продрог так, что зубы чуть не откусили запутавшийся язык окончательно.       На целом, единственном уцелевшем стуле сидела мать и медленно кушала приготовленный суп. Осколки посуды лежали повсюду, в том числе и на самом Юнги.       — Ты такой же убийца, как и твой отец, — прошептала она, походя своим поведением на безумного демона во плоти хрупкой женщины, — проваливай. Проваливай. И не возвращайся больше. Никогда.       Он замер. Он знал, знал, что когда-то услышит эти слова. Но сколько бы не готовился, они ранили своей реальностью похуже любого осколка посуды.       — Чтобы ничего не брал отсюда, понял?       Он медленно встал, дрожащей рукой отряхнул от себя осколки, которые так и не впились в кожу, хоть и старались. Затем тихо выдохнул, вытер одинокую, никому не нужную здесь слезу и встал на колени. Быстро и решительно.       — Матушка, позволь мне забрать хотя бы свою музыку, — взмолился он, ударившись головой о пол в знак полной покорности, — хотя бы музыку... — шептал юноша, избитый, униженный и никому не нужный.       — Что ты сказал?! — женщина в миг пришла в ярость, одним рывком отшвырнула тарелку с супом от себя в сторону, от чего стеклянная посуда столкнулась со стеной и со звоном разбилась, напугав этим и так дрожащего Юнги.       По всей кухне разлетелись остатки супа, а юноша, внезапно ощутив хватку ледяных рук на шее, в панике, не позволяя истерике в сердце завладеть им, схватился за кисти матери, так стремительно пытающиеся убить его.       Он оказался на полу, придавленный весом разъяренной женщины. Та, все также холодно и отстраненно смотревшая на него, душила со всей любовью, то есть усердно и старательно, пока сын барахтался в панике, бился пятками о пол и пытался вырваться из смертельной хватки.       Но внезапно ее что-то остановило. Она вдруг передумала, брезгливо отстранилась и со всей гордостью, которой у нее было точно предостаточно, заявила:       — Я не убийца, — после брезгливо отряхнулась, пытаясь смахнуть не только прикосновения, но и память об этом ничтожном двадцатичетырехлетнем ребенке, лежащем у ее ног. — Забирай свой ноутбук и проваливай.       В глазах царила тьма. Юнги, пытаясь встать, боролся с собой и со своей слабостью несколько минут. Победив, юноша проморгался и, игнорируя режущую боль в глазах, восстановил дыхательный процесс и только потом встал на ноги.       Когда ледяные руки цепко впились в его шею, он рыдал, тихо, молча. А сейчас так вообще из-за пелены слез не видел ничего перед собой. Осколок, умудрившейся впиться даже сквозь домашние штаны вглубь колена, не давал возможности разомкнуть ногу до конца и причинял стреляющую боль. От этого глаза полностью покрылись этой мокрой соленой пеленой, не дававшей нормально разглядеть окружающее пространство.       Кое-как он поднялся на второй этаж. Там, дрожащими пальцами нащупал на столе флешку, быстрыми щелчками перекинул три мелодии к себе. А после, в последний раз в этом доме захлопнул ноутбук.       Украдкой вытирая слезы, он направился вниз, еле переводя дух и спускаясь чуть ли не по стеночке, частенько останавливаясь и опираясь на перила, чтобы не упасть.       На пороге раненый юноша посмотрел на пальто, оставленное Чимином. Рука протянулась его взять, но Юнги вдруг согнулся пополам и тихо зарыдал. Пытаясь скрыть свою уничтожавшую его самоуважение слабость, он закрыл лицо руками и сел на корточки, так как ноги больше не держали.       Он горько рыдал, потому что увидел свою руку. Такую грязную, окровавленную, которая хотела прикоснуться к чему-то чистому и святому. Чего была совершенно недостойна.       Пошатываясь из стороны в сторону, юноша нащупал какие-то пакеты, завернул в них испачканные раненные ладони и только потом позволил себе взять в руки пальто и засунуть в еще один расправленный для этой одежды пакет.       Он боялся, что мать не даст ему забрать с собой даже это. Но та, хоть и окинула его осуждающим и злым взглядом, ничего так и не сказала. Только продолжила курить сигарету.       Напоследок юноша остановился около порога. За спиной стоял мир, в котором он так долго жил, а там, впереди, что-то неизведанное, и совсем неизвестно: хорошее это или что-то плохое.       Юнги еще раз вытер рукавом слезы и решительно открыл дверь. Но уже с болью в сердце медленно захлопнул ее позади себя.       Теперь он бездомный.