Сегодня я умру

      Вся шея, ключицы и часть груди хранила на себе историю — шрамы.       Чимин сглотнул. Ладонь, дрогнув и не скрыв эмоции своего хозяина, очень аккуратно прикоснулась к груди. Контраст прохладной руки и теплой кожи вырвал Юнги из полудрема. Вырвал так, что у того резко сбилось дыхание. Юноша встревоженно открыл глаза, но не сдвинулся с места, пытаясь скрыть взволнованность в совсем потемневших черных глазах.       Чимин же не прекратил поглаживать грудь. Пальцы, отплясав свой танец около ключиц, переместились на шею и спрятались за шиворотом, обхватив заднюю часть головы и закопавшись в шелковистых волосах.       Светловолосый парень оперся левой рукой о верхушку дивана. А глаза... Серые глаза внезапно утонули в черной бездне того холодного озера. То холодное озеро, состоявшее из темной радужки, поглощало целиком, уговаривало утонуть. Там, в глубине души, в тишине под водой, где уже не было разума, вспыхивали чувства, которые не по силе кому-то потушить.       Чимин прикусил губу и отстранился. Затем отвернулся и прикрыл лицо ладонью.       — Одевайся, — тихо прошептал он. После, подождав, когда Юнги накинет на себя рубашку, попросил, — сними брюки и обувь. Я видел, ты прихрамывал.       Юноша удивленно окинул его взглядом. Этот человек на самом деле очень внимательный, а ведь Юнги старался не подать виду, что ему больно стоять.       И только когда он снял брюки и обувь, то понял, почему же было больно стоять. Несмотря на то что разбитая посуда прилетала в основном по голове, которую юноша успешно прятал ладонями, больше всего досталось именно коленям.       Когда Чимин присел на корточки, чтобы повнимательнее рассмотреть исцарапанные в кровь колени, Юнги взволнованно отпрянул и пролепетал:       — Я сам спр...       Прохладная ладонь приземлилась на его оголенную ляжку и потянула на себя. Юнги пришлось вернуться на место. Чимин не заставлял, не принуждал, он просто околдовывал прикосновениями, от чего желание сопротивляться тут же исчезало. Захотелось покориться этой нежности. Утонуть в ней, утонуть в этих прикосновениях.       Чтобы скрыть эти чувства, Юнги устало выдохнул и опрокинул голову, уставясь взглядом в потолок. Включился режим энергосбережения. Он решил просто лежать и не двигаться.       В колени впились пара осколков. Так что Чимин уже не справлялся без пинцета. Правда, когда он зажал одно колено Юнги между своих лях, юноша напрягся, и не зря. Раздался болезненный стон. Пинцет крепко схватился за осколок. Резким и четким движением Чимин вытащил один, а потом и другой, не позволяя колену вырваться ни на секунду. Напряженные ляжки с обоих сторон заключили несчастную ногу Юнги в крепкие объятия, вырываться из которых было невозможно.       Все это время Юнги избегал зрительного контакта, как и Чимин. Их глаза плясали по всей комнате, по каждой детальке интерьера, словно их интересовало все, кроме них самих, сидящих напротив друг друга.       Подобная процедура произошла и со вторым коленом, но благо, там был всего один осколок, так что Юнги не пришлось так долго мучиться.       Боль начала медленно отступать. Правда сначала холодная ватка, пропитанная спиртом, причиняла неприятные ощущения израненным коленям, но потом, после мимолетных движений Чимина, боль исчезала. Оставались только легкие мурашки, протекающие по ногам сверху вниз.       — Одевайся, — Чимин встал и исчез за поворотом вместе с аптечкой. Юнги успел увидеть отголосок эмоций на его лице, но так и не смог до конца понять, что же за выражение он увидел — недовольство или шок.       Светловолосый парень вернулся совсем скоро, опер руки в бока, после взъерошил волосы, растерянно огляделся, а потом, снова провалившись в бездну темных, манящих душу глаз, спросил:       — Будешь кушать?       Юнги, не кушавший со вчерашнего дня даже из вежливости не стал бы отказываться. Здесь уж он решил быть честными самим собой — он хотел есть, поэтому выключил режим энергосбережения и весьма активно кивнул.       Левая часть губы Чимина расплылась в легкой полуулыбке: парень направился на кухню, на пороге пересекувнушись взглядом с Фрауном и, медленно, чтобы тот видел, помотал головой, мол, сам справится, без лишней помощи. Фраун закатил глаза, кивнул и исчез.       Видать, господин решил сам приготовить что-то поесть, что конечно же было редким явлением в доме Пак.       Дворецкий приготовился к представлению и не прогадал. На протяжении десяти минут Чимин то и дело звал слугу, чтобы уточнить, где и какой продукт находится. Проанализировав количество и присутствие продуктов в доме, Чимин, проходя мимо гостиной просунул голову и спросил:       — Что хочешь поесть?       Юнги, который не знал куда себя деть все это время, растерянно взглянул на него, застыл в позе недоумения на пару секунд, а потом ответил:       — Яичницу.       — Оу, хороший выбор, — Чимин снова расплылся в теплой и нежной улыбке. Яичницу он и сам любил.       Очень-очень.       Изящные пальцы несколько раз повторили друг за другом сгиб. Это Чимин позвал Юнги за собой на кухню. Там, ловко разобравшись со скорлупой, эти волшебные руки закинули два яйца на разогретую сковороду.       Звуки скварчения ласкали уши. Юнги, не без приглашения Чимина, аккуратно сел за стол.       У Чимина для распоряжения была целая столовая неподалеку. Но он и в мыслях не рассчитывал поесть там. Кухня всегда казалась ему роднее.       Вскоре несколько аппетитных на вид жареных яиц уже приготовились. Чимин посыпал их ароматной приправой. А затем застыл.       — Слушай, без мяса что-то не то, будешь сосиски?       Юнги аж расцвел на глазах. Мясо и все, что хоть как-то напоминало мясо, он любил больше всего.       Спустя пару минут аппетитный завтрак был готов. Еще спустя пару минут, оба, сидя напротив друг друга, уплетали еду на высокой скорости. Оба уже много часов не ели, так что никаких разговоров не происходило.       После того, как вся тарелка опустела, Чимин отложил вилку, бросил взгляд на наручные часы, не чтобы проверить время а чтобы удовлетворить свою привычку, похлопал себя по животу и произнес:       — Останешься у меня на ночь?       Юнги замер. Поднял удивленный взгляд на Чимина и весьма ошарашенно переспросил:       — На ночь?       — Да, — незамедлительно ответил Чимин, — думаю, тебе будет сегодня спокойнее переночевать у меня.       Юнги сглотнул и понурил голову. Он был весьма впечатлен такой заботой. Ему еще никто и никогда не предлагал остаться на ночь.       Ему впервые кто-то приготовил еду, обработал раны и пригласил к себе переночевать. А он ведь даже не просил, даже не рассказал, что ему на самом деле некуда идти. Просто человек сделал для него это... Просто так.       Юнги, пригнув голову ближе к тарелке, быстро проморгался, силой воли останавливая подступившие слезы. Через пару секунд юноша выпрямился, не показав и доли печальных эмоций, родившихся и сразу же угаснувших в душе.       — Хорошо, я останусь, — тихо сказал он. Встал, забрал свою тарелку и тарелку Чимина, а потом направился к раковине и принялся их мыть.       Он сделал это на автомате. Просто захотел сам сделать что-то полезное для того, кто сегодня посеял в его сердце росток надежды. Надежды в том, что этот мир не так уж и плох и, что где-то мелькают лучи света среди непроглядной тьмы.       Внезапный шлепок вырвал его из понурых мыслей. Чимин стоял взади и весело хихикал как нашкодивший школьник. Юнги удивленно повернулся и столкнулся с игривыми, сузившимися от смеха серыми глазами. Такими привлекательными и манящими.       — Ты чего... — расстерянно произнес юноша, который только что получил игривой ладонью по своей попе.       Чимин только хмыкнул, сам не поняв зачем это сделал, пожал плечами и вприпрыжку удалился с кухни.       Юнги, постояв еще немного в шоке, смущенно спрятал взгляд среди стоявшей в шкафу посуды и продолжил натирать тарелки.       После завтрака Чимин извинился и ушел в свою комнату отдыхать. Выразил горькую печаль по поводу того, что не может составить Юнги компанию. Также предложил юноше побыть в его личной гостиной на втором этаже или же в библиотеке на первом. Без каких-либо проблем разрешил Юнги воспользоваться душем, от чего конечно гость не отказался, а сам исчез.       По указаниям Фрауна, одежду Юнги постирали и отправили сушить, а самому Юнги дали халат и сменку. Тот, снова включив режим энергосбережения, решил после душа просто походить по комнате в тапочках и халате. Давно он не чувствовал себя таким свободным. В последний раз так было, когда он вылетел из университета. В тот день он ощутил, как острая петля, резавшая кожу шеи, сорвалась и исчезла.       Юноша, блуждая по просторному залу наткнулся на стол с той самой запиской. Приподнявшееся настроение тут же исчезло. Юнги нахмурился, аккуратно взял лист в руки и прочитал то, что уже до этого видел:       «Ты сегодня умрешь».       Юноша тихо выдохнул и, потускнев во взгляде, пошел переодеваться в чистую сменку: брюки, которые ему одолжил Чимин и черную рубашку. Халат забрал Фраун. Его снова оставили одного в гостиной.       Он долго держался. Долго ходил вокруг да около, стараясь игнорировать самый притягательный для глаз предмет.       Фортепиано.       Оно стояло неподалеку от открытого балкона, впускавшего в гостиную свежий ветер.       Черное, манящее, такое родное — даже несмотря на грустные воспоминания, где его жестоко били указкой по костяшкам пальцев, для Юнги фортепиано было не просто отдушиной. Для него фортепиано являлось проводником: между ним, его чувствами и реальностью.       Но несмотря на долгую мучительную борьбу в груди, он с треском проиграл сам себе. Без спроса отодвинул стул на колесиках и сел. Хрупкие, но в то же время сильные и уверенные пальцы приподняли крышку. Обе ладони, с пропитанной годами любовью к музыке, нежно коснулись клавиш.       Легко. Мимолетно.       Юнги перевел дух и, позволив чувствам захватить его, утонул в мелодии, которые принялись колдовать его бегающие пальцы.       Он играл свою созданную мелодию. «Сон». Спокойная в начале, к середине она начинала бурлить новыми, обеспокоенными красками. Такая печальная и волнительная. Через каждую новую ноту, прозвучавшую в замеревшем от ощущения волшебства зале, юноша передавал всю ту боль, накопленную в нем годами.       Как же давно он не играл на фортепиано.       Как же давно он не чувствовал вопля своей души, находившей свободу только через звук, через крик связанных между собой нот.       Мелодия бурлила, вопила, разрывалась, угасала и снова разжигала в себе бушующее пламя. Она кричала, молилась, просила, утопала в чувствах и снова затихала, забываясь в пелене грустных мыслей музыканта. И снова зажигалась. И снова потухала. Рассказывая этому миру грустную, печальную историю.       Последняя нота завершила этот танец. Юнги замер. Даже прекратил дышать. Сердце грохотало в ушах, в душе царил хаос. Отголоски отыгранной мелодии эхом распространялись по всему телу, разжигая в сердце вопль измученной, уставшей души.       Крик. Точно. Так можно назвать то, что сейчас произошло.       Крик души.       И сейчас он не шевелился, пытаясь восстановить дыхание. Не шевелился, кожей ощущая позади его присутствие. Он пришел его послушать. Что он чувствует сейчас? Злится? Раздражен? А может просто холодно и отстраненно смотрит на него?       Что он ощущал, когда Юнги играл? Когда рассказывал через музыку все то, что сжигало душу уже не один год?       Юнги не знал ответ. Не знал совсем. И поэтому не смел повернуться.