Сегодня я умру

      — Я написал ее левой рукой. Тогда, наверно, я догадался, что не только отец, но и собственный врач меня травит. И посчитал... — Чимин сглотнул, — посчитал в целом, сколько же мне осталось, учитывая, какое именно количество яда я употребил в маленьких дозах за последние пару лет.       Поля все также смешивались друг с другом, превращаясь в светло-коричневую полосу, которая изредка окрашивалась зеленым цветом — деревьями.       — И тогда, окончательно опьяневший, я вдруг понял, — Чимин сжал руль покрепче, — мне осталось всего семь дней. И... Я просто чувствовал это. Что осталось совсем немного.       Юнги сжал ладони в кулаки.       — А на утро я все забыл.       Тишина была их грустной сонатой. Да и не надо было говорить. Оба чувствовали, как смерть сидит здесь, на заднем сидении, и молча наблюдает за ними. Как она, с самого начала их знакомства, ходила за ними по пятам, являясь той самой убийцей, которого они так отчаянно искали.       Первый молчал, уставясь невидящим взглядом вперед, стараясь следить за рулем, а второй, ощущая боль первого, мысленно пытался найти хоть какие-то способы что-то предпринять.       Вскоре они приехали. Это был загородный дом семьи Пак. Не такой богатый и статный, но на самом деле более уютный, так как находился вдали от людей и других сует и забот.       Заехав в гараж, Чимин выключил мотор, посидел некоторое время совсем не шевелясь, побарабанил немного пальцами по рулю, а затем решительно вышел из машины.       Вслед за ним выскочил и Юнги. В душе остался последний и хрупкий лепесток мнимой надежды...       — Слушай, мы сможем вызвать врача... Он тебя посмотрит и проверит твое самочувствие...       — Не можем.       — Но...       — Юнги, я сказал, что мы уже ничего не можем сделать, — холодно отчеканил Чимин, вытаскивая из машины чемоданы.       — Но...       — Нет же, — рявкнул он не своим одичавшим голосом. Сейчас, испытывая безумную усталость, от которой темнело в глазах, голос Юнги, в котором читалась дымка надежды, вызывала в нем только горький гнев и печаль. — Мы не можем вызвать врача. Если он и приедет, то ничего уже не предпримет. С такой дозой яда уже никто ничего не поделает...       Но Юнги до последнего не сдавался. Не признавал суровой реальности.       — Чимин... — позади послышался тихий плач. — Чимин, я постараюсь... Постараюсь что-то придумать. Не можешь же ты вот так...       Чимин поставил чемоданы, а потом, не глядя в глаза юноши, тихо сказал:       — Я чувствую, как смерть стоит за мной, Юнги. Я чувствую себя так, будто моя душа вот-вот покинет тело. Я слышу ее. Слышу как она выжидающе дышит за моей спиной. И сколько бы я от нее не бегал, она продолжает там стоять, — Чимин обезумевше уставился в пустоту перед собой. — Думаешь, я не пытался? Я пытался заглушить в себе это чувство. Но сейчас я как никто другой вдруг понял...       Он замолчал, подошел к юноше и, посмотрев ему в глаза, горьким осипшим голосом прошептал:       — Завтра я умру. — Он поднял глаза к пасмурном небу, устало чему-то улыбнулся, вытер подступившие слезы и снова тихо прошептал, — завтра я умру. Так что....— он сглотнул, уже не в силах сражаться с эмоциями, — пожалуйста, хотя бы сейчас, не оставляй меня. Помоги мне к ней подготовиться, чтобы я мог уйти из этой жизни спокойно.       С этими словами он взял стоявшие на асфальте чемоданы, достал ключи из кармана брюк и, не вытерев холодных горьких слез, спрятавшихся под подбородком, отворил дверь.       Расположились в новом доме они весьма быстро и следующий час обедали в полной тишине, прерывая ее постукиваниями столовых приборов. Так как Чимин до этого заехал на заправку, он прикупил яйца, сосиски, приправу и приготовил ту самую яичницу, которую сделал несколько дней назад для себя и Юнги.       После обеда они пили чай. И в этот обычный день все вдруг стало таким необычным. Юнги пристально смотрел на то, как Чимин пьет. Отхлебывает чай или же откупоривает очередную бутылку вина, чтобы налить в бокал себе дорогостоящий напиток, найденый в кладовке.       Он уже не раз видел, как Чимин хватал бутылку и, не церемонясь, пил из горла. Но в этот раз все было по-другому. В этот день все было необычно. Даже то, как Чимин вдруг, поймав его взгляд, горько улыбнулся, подошел сзади, приобнял, похлопал по плечу и нежно чмокнул в щеку, пытаясь тем самым скрыть горечь в своих серых глазах.       Все было так необычно, когда они оба лежали на диване и смотрели в потолок. И его запах. Юнги вдыхал его. Запах моря, песка и свободы.       — Какой цвет тебе нравится?       — Черный, — помедлив немного, ответил Чимин. Его теплый мягкий голос, звучавший потеряно и расслабленно, и сейчас звучал так по-особому.       Даже пасмурное небо за окном казалось каким-то другим. Более напряженным и более загадочным.       — А твой? — на выдохе спросил Чимин, приобнимая юношу левой рукой.       — Белый.       В этот день все было необычно. Даже когда Юнги наклонялся поближе к нему, чтобы поцеловать. Даже когда нежно касался его шеи, даже когда смотрел вглубь серых бездонных глаз.       — Расскажи немного о себе, — тихо прошептал светловолосый парень, чаруясь красотой этого человека. — Что любишь, что не любишь. Я хочу узнать о тебе все.       Юноша печально улыбнулся. Такие слова как никогда грели его душу.       — Я люблю мясо. Люблю, когда меня гладят по голове.       Юноша замолчал.       — А что не любишь? — продолжил разговор другой.       — Уток, — не замедляясь, ответил темноволосый юноша.       Это рассмешило Чимина. С легкой игривостью во взгляде он посмотрел на лежащего рядом парня и спросил:       — Почему?       — Однажды я бросил к их лапкам крошки, а они меня поклевали.       Чимин рассмеялся.       — Неблагодарные, — буркнул напоследок юноша, с легким ужасом вспоминая агрессивных птиц, которые ни с того, ни с сего взяли и напали на него.       Чимин расхохотался во весь голос. И это было сегодня необычно. Его теплый, согретый душой смех пробирал до мурашек и также вызывал теплую улыбку.       — А ты что любишь?       — Я? Люблю яичницу, например. Люблю, когда лучи солнца касаются моего лица. Люблю, когда ты играешь на фортепиано.       Уши Юнги слегка покраснели от такого комплимента. Чимина это позабавило. Он с нежностью потрогал мочку уха, потеребил ее немного, а потом продолжил:       — Не люблю грузовики. Не люблю сигареты. Не люблю подвалы.       Юнги не спрашивал почему. Он уже знал ответы. Только утешающе погладил Чимина по макушке, показывая этим жестом все свое внимание и поддержку. Тот, почувствовав руку, приласкался и, как маленький котик, потерся о подушечки пальцев.       — Не люблю цирк, — закончил свою речь Чимин. После, помолчав немного, спросил, — а вот кого бы ты себе завел?       Юнги задумчиво посмотрел куда-то в сторону.       — Собачку. Девочку.       Чимина это заставило слегка улыбнуться.       — А как бы назвал?       — Катерина.       — О, а я бы назвал Юлей.       — Юлей? — переспросил удивленный Юнги. Он впервые слышал это имя.       — Так звали мою маму, — тихо прошептал Чимин.       Юноша сразу же поник и отвернулся, уткнувшись взглядом в стоящее неподалеку фортепиано. Воспоминания об этом прекрасном человеке словно ножом по сердцу проехались вдоль его памяти.       — Знаешь, — Чимин мягко коснулся плеча Юнги, прося тем самым, чтобы он повернулся. — Я все думал, почему же ты тогда, еще в первый день, узнав мою фамилию, не ушел... У тебя же наверно были мысли о том, что со мной не стоит связываться... Я знаю, ты не виноват. Но разве ты бы захотел впутываться в неприятности, особенно рискуя тем, что я бы, к примеру, узнав о той истории, сразу же посчитал тебя своим врагом? О чем... — Чимину сложно было говорить такую искреннюю, исходящую из души речь, но он старался. — О чем ты тогда думал, Юнги? — Он придвинулся к юноше поближе, перестав скрывать дрожь, пронзающую тело. Сейчас, разбитый внутри, ему было важно знать правду и знать то, как к нему все это время относился лежащий рядом с ним человек.       Юнги сначала молчал, пытаясь собраться с мыслями и выразить словами самое сложное в этом мире — чувства.       Сумев разобраться в себе, он перевел дух и неторопливо ответил:       — Я узнал твою фамилию. Но я пообещал тебе помочь и не собирался уходить. А еще... — Юнги посмотрел в бездну серых глаз прямо и уверенно, — я чувствовал вину перед тобой и твоей мамой. Если бы... Если бы тогда я поступил по-другому...       Юнги закрыл лицо ладонями. Уверенность пропала. К горлу подкатил ком. Юноша сжался.       Нет. Нет. Он не хотел плакать, но душе совсем не прикажешь. Теперь не только Чимин, но и он подрагивал, переживая пленку воспоминаний снова. Видя в памяти сцены детства, крики матери, грустные глаза той ласковой женщины и ночные кошмары. И только теплая рука, нежно коснувшаяся его головы, вырвала из этого замкнутого круга и привела обратно в реальность.       — Прости, — Юнги стыдливо вытер слезы. В тот момент он винил себя за свое поведение. Он ведь собирался поддержать Чимина, а не рассказывать о удушающей петле глубоко внутри. Своя боль подождет. И не сейчас ее нужно выплескивать.       Чимин в ответ на извинение только покачал головой, приобнял юношу, походящего своей временной слабостью на замерзшего котенка под дождем и, ласково поглаживая по спине, прошептал тому на ухо:       — Юнги, я тебя не виню. И никогда не винил.       От сказанного юноша только громче зарыдал, крепко вцепившись в плечи парня.       Он пытался остановиться, но слезы только сильнее текли. И когда Чимин в очередной раз говорил ласковые слова, боль только нарастала, а пожар в душе разгорался так сильно, что убивал остатки рассудка глубоко внутри.       Он не хотел его терять! Не хотел! Но мысль о неизбежном только сильнее затягивала петлю отчаяния.       И поэтому он плакал. Горько, позволяя раздирающим чувствам выплеснуться, покинуть его и раствориться в печальной тишине.       Юнги пришел в себя не сразу. А когда наконец очухался от воспоминаний, Чимин уже заварил зеленый чай, который так успокаивал. Сам он, помешивая ложку в чашке, таким образом давая возможность кипятку остыть, без конца бегал к столу, где стояла бутылка вина, отхлебывал из горлышка, хмыкал, а потом снова возвращался к чаю и печенюшкам, ожидая, когда Юнги поднимет голову и посмотрит на него.       И Юнги сделал это. Снова столкнулся с бездной серых бездонных глаз. Они очаровали, манили и звали за собой куда-то далеко, там где бескрайние поля и горы.       Вытерев лицо и выдохнув, юноша встал, сел за стол и весь оставшийся вечер не вставал, все сидя, держа за руку Чимина и разговаривая с ним, то и дело посмеиваясь от очередной интересной истории.       После истерики Юнги пообещал себе одну важную вещь.       Сегодня он запомнит эти теплые воспоминания. Запечатает их в голове. Проведет с Чимином день так, чтобы тот смог уйти спокойно.       От одной только мысли кровь будто замирала в организме, но Юнги старался избавиться от хаоса в голове. И только сильнее сжимал теплую и такую родную руку, скрывая среди пальцев грусть и страх.       Они еще долго так сидели и разговаривали. И это тоже было необычно. И то, как они купались в ванной при свечах тоже было необычно и то, как Юнги играл на фортепиано, пев при этом детскую веселую песенку. И то, как они вместе юркнули в постель.       Чимин на обеспокоенный взгляд Юнги ответил:       — Не переживай, даже если я не усну, я буду просто рядом с тобой.       От таких простых, казалось бы, слов в сердце растекалось печальное тепло, согревающее в этот пасмурный дождливый день. А в голове после нежного усталого взгляда серых глаз творился настоящий бардак.       Нахлынувшие чувства изливались в каждом его движени — Юнги крепко обнял парня и уткнулся ему носом в тыльную сторону шеи.       Когда уже оба накрылись одеялом, чтобы провалиться в мир сновидений, Чимин, лежа спиной к юноше, повернулся лицом, поймал обеспокоенный внимательный взгляд и с грустной полуулыбкой предложил:       — Хочешь я расскажу тебе одну легенду?       Впадая в эту бездну серых глаз, в этот песчаный бриз, юноша уже не мог отказать.       Он не ответил. Промолчал, но вместо слов нежно коснулся щеки Чимина в знак согласия. Пальцы ласково, наполненные невиданным волшебством, пробежались по лбу и забрались в волосы, где позже замерли, не смея больше двигаться.       — Жила была богиня любви.       Юнги улыбнулся. Чимин, завидев это, тоже не смог скрыть теплоты на губах. Но продолжил свою историю грустным и остывшим голосом:       — Богиня была прекрасна, очаровательная и велика. Никто с ней не сравнился бы в силе, а от ее могущества люди благоговели.       Чтобы получше видеть реакцию Юнги, Чимин поворочался в постели и повернулся так, чтобы точно смотреть юноше прямо в глаза. Свободной рукой он поймал его ладонь, преподнес к губам, нежно поцеловал тыльную сторону кисти и, дав возможность забыть Юнги как дышать, продолжил охрипшим голосом рассказ:       — Но однажды эта богиня влюбилась. Окончательно. Бесповоротно. Влюбилась в простого мужчину.       Чимин придвинулся ближе, говоря все более загадочно и туманно, чаруя и гипнотизируя своим взглядом темные глаза, смотрящие на него.       — Говорят, мужчина был хорошим, добрым человеком. Справедливым и верным. Он тоже ее любил. Только вот...       Чимин прикрыл глаза. Ему резко поплохело, но он не подал вида ни на секунду:       — Только вот однажды этот мужчина заболел. Сильно заболел. И тогда, — теплая рука отпустила ладонь Юнги и заскользила вверх, где без стеснения поигралась с мочкой уха. — Богиня в отчаянии все искала различные способы, как же ей его спасти. Поэтому, — ладонь легла на тыльную сторону шеи юноши и потянула на себя. Чимин вплотную приблизился к лицу и коснулся своим лбом лба Юнги, заставляя и его, и себя окончательно провалиться в миры друг друга.       — Однажды она придумала один способ. — Парень на миг замолчал, чтобы перевести дух и собраться с силами. — Она попросила Смерть забрать ее жизнь, в обмен на жизнь любимого мужчины.       Юнги сглотнул. Его сердце что-то кольнуло.       Боль.       — И смерть согласилась. Забрала годы Богини, а ведь Богиня могла бы жить вечно... Ведь она все же не человек... И вот... — В глазах у Чимина потемнело, он более тихим голосом продолжил эту историю, — богиня начала медленно умирать. Просто... Ей больше не удавалось уснуть, хоть она и пыталась.       Чимин замолк.       Юнги не нужно было спрашивать, почему Чимин решил рассказать именно эту легенду. Он даже не стал спрашивать концовку этой истории, но сам Чимин счел важным завершить ее:       — А потом она умерла, — закончил он.       Его голос излучал так бездыханно, так опустошенно, что у Юнги к глазам подкатили слезы. Но он ловко скрыл их, закрыв веки и ласково прильнув к губам парня, тем самым пытаясь забрать его боль и усталость, пытаясь хоть как-то помочь.       Этот поцелуй отличался от других. Он был не сладким, а горьким. С примесью соли, оставшейся от все-таки появившихся слез Юнги.       Когда теплые руки приобняли его, юноша на миг замер. Душа несколько раз перевернулась. Так было ему приятно от прикосновений. А потом, придя в себя, Юнги потерся носом о нос Чимина и тоже обнял его в ответ еще более крепко, стараясь окутать парня всей своей заботой, на которую был только способен.       Нахлынула усталость. Резкая и подавляющая. Юнги хотел с ней бороться, но к глазам все ближе и ближе подходила тьма. Чимин заметил это и сам, осторожно закрыл ладонью глаза юноши, при этом шепнув на ухо:       — Спи, Юнги. Спи.       И голос тогда тоже звучал так по-особому. Как никогда прежде. Волшебно. Грустно. Устало.       И тогда, сдавшись в этой борьбе, Юнги утонул в сладостной неге — закрыл веки, расслабился и уснул, крепко обняв Чимина и не дав ему больше возможности пошевелиться.       Когда дыхание юноши выровнялось, и он провалился в бездну сновидений, парень откинул голову на подушку. И прикрыл глаза.       «Это будет долгая ночь», — подумал Чимин и печально улыбнулся. Но даже так, не имея возможности отдохнуть хотя бы немного, он был счастлив провести последние дни рядом с ним. С человеком, которого он полюбил.