Сегодня я умру

      Пасмурное утро скрывалось за шторами. Но еле заметный проблеск света, пробивавшийся все это время через ткань, разбудил Юнги. Еще не до конца очухавшись, он ладонью поискал лежащего рядом Чимина. Но не нашел. Это заставило сонное сознание окончательно проснуться.       Юноша резко сел и огляделся. Чимин сидел рядом, в кресле, взглядом уставившись куда-то вперед. В полутьме он походил на мертвеца, призрака, вернувшегося с того света совсем не надолго.       Сердце Юнги сжалось от горечи. Надежда окончательно разрушилась.       Чимин эту ночь не спал.       Сегодня его синяки казались еще темнее, чем обычно. Все это время, пока Юнги пребывал в мире сновидений, он сидел, не смыкая глаз, и снова и снова перечитывал три коротких, удушающих слова.       «Сегодня ты умрешь».       И каждый раз эти буквы, сложенные в единую фразу, раскрывали для него какое-то новое, доселе незнакомое значение. Они заставляли подумать о стольких вещах.... Вынуждали вспомнить все, что он когда-либо помнил.       Поймав потускневший взгляд Юнги, Чимин еле выдавил из себя приветливую улыбку:       — Привет.       Было видно, что каждое движение, каждый вдох он делал с трудом. А голос, почти мертвый, на миг приковал Юнги к месту, не давая возможности пошевелиться от испуга и беспокойства за самочувствие сидящего в кресле человека.       — Как ты? — спросил юноша, наконец придя в себя и в бешеной спешке выбравшись из кровати.       — Нормально... — развязно ответил тот, а потом, снова глубоко вдохнув, пробормотал осипшим голосом, — только я немного устал.       Юнги быстро оделся. Мозг работал слишком активно и взбудораженно. Юноша походил на перепугавшегося ребенка, который хотел помочь, но не знал как.       — Сиди, сиди, — он остановил попытавшегося встать Чимина. — Я сам приготовлю завтрак.       После этих слов юноша скрылся внизу. В спешке сделал чай, сварил яичницу. И Юнги торопился, боясь даже подумать о том, что когда придет, уже некому будет есть. А на него самого будут смотреть пустые остекленевшие глаза.       Он даже сначала не решался открыть дверь. Но когда открыл, тут же облегченно выдохнул, выразив в болезненной и тяжелой улыбке мимолетную радость.       Чимин также сидел в кресле и на звук скрипнувшей двери повернул голову, давая Юнги понять, что еще жив.       Ели они в тишине. Вернее, Юнги ел. Чимин так и ни к чему не притронулся.       — Чимин, поешь немного.       Но парень, медленно подняв растерянный усталый взгляд, еле нашел в себе силы тускло пробормотать:       — Прости... Я... Мне тяжело есть... Я не буду.       У Юнги застрял ком в горле. Теперь и он больше не мог притронуться к еде. Сердце ходило ходуном, билось в истерике, к глазам подступали слезы, но сейчас Юнги помнил о своем общении и не собирался плакать. Он не желал расстраивать Чимина еще больше.       После того, как юноша унес посуду, быстро ее помыл и вернулся, тут же с порога предложил:       — Хочешь, я поглажу тебе голову?       Парень все же нашел в себе силы только кивнуть.       Нежные касания успокаивали обоих. Чимин перестал отрывисто дышать. Теплота рук и присутствие Юнги подавляли его собственный страх.       Ему было страшно, но чтобы не расстраивать Юнги, он держался, как мог. Так и не позволил ни одной слезе появиться на щеках.       Время от времени вокруг темнело настолько, что Чимин переставал видеть комнату. В глазах сверкали вспышки. Бесконечной пленкой покрывалось и лицо Юнги, постепенно превращаясь в мамино.       Галлюцинации стали душным потоком топить его душу.       — Мама, — пробормотал он в бреду. Впервые за долгое время он наконец вспомнил как она выглядит и как улыбается.       Юнги сглотнул.       «Только не плачь... Только не плачь...»       Чимин перевел дух. Ему снова стало страшно. А в голове шепот, его тихий внутренний голос:       «Только не плачь... Только не плачь... »       Чтобы как-то отвлечься и не разрыдаться, парень прошептал тихо, но так, чтобы другой его услышал:       — Юнги. — Чимин пытался собраться с силами. — Сегодня я умру.       Юноше хватило сил только, чтобы кивнуть и поджать дрожащие губы.       — Обещай мне, Юнги. Обещай, что станешь хорошим человеком вместо меня, — Чимин отвернулся и посмотрел в окно. Сейчас он не хотел смотреть на него. Ни за что, ведь Юнги не должен видеть его слез. — Обещай мне, — надрывистым голосом продолжил он, — что сделаешь этот мир прекраснее. Поэтому... Продолжай писать музыку. Она ведь самая прекрасная, что я когда-либо слышал. Пиши, сочиняй, создавай, твори. Расскажи этому миру о своих чувствах. Расскажи им о том, что слышал я.       Чимин поймал своей дрожащей ладонью руку Юнги, нежно поцеловал подушечки его пальцев и устало откинулся в кресло, так и не отпуская такую родную живую и теплую руку.       Юнги, ощущая холодную кожу своей, вздрогнул. Он чувствовал, как его близкий человек уже был одной ногой на том свете.       Еще никогда так сильно юноша не ощущал дыхание смерти за спиной. И каждый новый ее вдох только сильнее разжигал отчаяние, вырывающееся из глубины сердца.       Юнги, душу которого раздирала боль, снова смог кивнуть на слова Чимина, пытаясь этим жестом показать всю свою заботу. Но на этот раз, он все же нашел в себе силы сказать хоть что-то, а именно тихое и надрывистое:       — Обещаю.       Чимин хотел сказать еще много чего. У него была вся ночь, чтобы суметь высказать свои чувства через слова. Но сейчас почему-то сил не было совсем. В ушах сильно звенело, и он почти не слышал свой голос.       — Пожалуйста, обними меня.       Подрагивающий голос звучал надтреснуто.       И Юнги, умирая в душе и задыхаясь от еле сдерживаемых слез, молча подошел к нему, крепко обхватил руками его голову и прижал к своей груди.       Чимин закрыл глаза. Голова кружилась, сознание все время куда-то уплывало и только монотонный стук сердца успокаивал и возвращал разум обратно. Только медленное дыхание Юнги на миг дарил тепло, которое медленно теряло его собственное тело.       Побыв в таком положении еще немного, Чимин вдруг отстранился. Глаза на миг наполнились решительностью.       — Нам надо вниз.       Юноша, обезумев и потеряв контроль, в спешке хотел остановить его, собираясь не соглашаться до последнего.       Но еле слышимый голос в тишине разрушил его намерения:       — Юнги, пожалуйста, — умоляюще взвыл Чимин.       Юноша не выдержал.       — Хорошо, но с условием, что я сам тебя понесу.       В любой бы другой раз Чимин бы точно не согласился. Но не сегодня. Сегодня он немного устал, поэтому не стал возражать.       Юнги, хоть и выглядел хрупким, смог закинуть к себе на спину парня и, медленно выбравшись из комнаты, побрел в сторону лестницы. Там, очень аккуратно, останавливаясь на каждой ступеньке и проверяя состояние Чимина, он спустился вниз, где, завернув в гостиную, положил парня на диван.       Тот, устало уткнувшись взглядом в потолок, почти шепча, сказал, уже не ощущая своего тела:       — Пожалуйста, сыграй мне.       Эти слова дались парню очень тяжело. Он начал морщиться от резко подступивоей боли, снова и снова крепко стискивал челюсть, от чего вены на шее сильно вздувались. Боль была такой сильной, что лоб резко покрылся испариной, а дыхание сбилось.       Юнги не выдержал. Горькая слеза вырвалась на свободу. Он, аккуратно погладил Чимина по голове, рукой мягко закрыл ему глаза, тем самым давая возможность немного отдохнуть, а потом прошептал:       — Да.       И молча направился к музыкальному инструменту. Медленно открыл крышку, легонько пробежался пальцами по клавишам и, освободив боль, бурлящую внутри, сыграл свою последнюю написанную мелодию. Еще тогда, в файле она указывалась как «Смерть», но теперь, после пережитого, она изменила свое название.       Теперь она называлась «Сегодня я умру».       Волшебные пальцы плясали яростно. Они передавали все терзание, отчаяние, не сдерживаемый вопль души и бесконечные слезы, которым нельзя было появляться на щеках.       Он играл так, будто играет в последний раз. Переливы и сама музыка, подобно буйным волнам, накатывала, разрывала сердце и вынуждала, заставляла подрагивать от каждой ноты и сливаться в ней. Тонуть в ней. Умирать в ней.       Он сдался. Он не сдержал обещания, данного себе. Соленые слезы приземлились на клавиши, которые потом стерлись под натиском дрожащих пальцев и растворились в сжигающем душу вопле нот.       Он играл так, будто его самого уже не существовало. Играл так, будто больше ничего такого больше никогда не сыграет.       Во время мелодии Юнги прощался с ним. Прощался с человеком, который сейчас его внимательно слушал. Через каждую новую ноту, сыгранную им, юноша рассказывал о себе: о грусти, которая теперь станет верным спутником по жизни. Через каждый очередной перелив он передавал свои чувства, подобно взволнованной волне в тихом озере.       Он полюбил этого человека. Полюбил так искренне, так яростно, что сейчас, отпуская его в руки смерти, в душе умирал сам.       Юноша рыдал, а пальцы все играли. Его душа кричала, а руки, знавшие ноты, не останавливались ни на миг, мчась все вперед и вперед, крича громче всех о том, что чувствует Юнги. И пока душа кричала, а пальцы без конца плясали, юноша сам сгорал изнутри, подобно пламени, которое скоро погаснет.       Он остановился. Мелодия оборвалась. Он не закончил ее, просто вдруг ощутил его присутствие за спиной. Ощутил его медленное, умирающее дыхание.       Этот человек подошел к нему тихо, почти беззвучно. Нежно коснулся своей рукой дрожащих пальцев пианиста. Не настойчиво, аккуратно, закрыл ладонью его глаза. А после поцеловал в шею, как тогда, в первый раз, когда услышал эту мелодию. Поцеловал так легко и свободно, как будто уже освободился от людских забот. Освободился от всех горечей и печалей и уже был чист, как ангел.       Чимин тихо ему в ухо прошептал:       — Пожалуйста, продолжай. Не останавливайся, ладно?       Прохладные губы снова коснулись его шеи. Юнги прерывисто выдохнул. Он уже даже не боролся с потоком горьких нескончаемых слез.       А Чимин, убрав руку, так и не стер с нее соленый печальный вкус.       — Я пойду, Юнги. Пойду искупаюсь.       Голос звучал пусто. Будто его уже и не существовало.       Юнги молчал. Даже не смотрел в сторону Чимина. Он просто не мог повернуться.       — Я пойду пока. Ты только за мной не ходи, ладно? Что бы не случилось, играй, хорошо? Я... Я просто немного устал. Мне надо отдохнуть.       Дрожь вынуждала колотиться тело в истерике. Юноша медленно кивнул. Он был почти спокоен, только красные глаза выдавали его состояние и сжатая челюсть, рассказывающая о то, как вопила и кричала в этот момент его душа.       Да, он хотел это сделать. Очень хотел, но так и не повернулся, чтобы увидеть медленно уходящего Чимина.       Через некоторое время со стороны ванны послышалось, как начала набираться вода.       И, выполнив последнюю просьбу своего любимого человека, юноша снова коснулся клавиш. Рыдая тихо, чтобы Чимин не услышал, Юнги играл и грал. Играл, вытирал слезы рукавом уже промокшей рубашки и снова играл, не прерываясь ни на секунду.       Так прошло полчаса. Затем час. Юнги уже и не помнил сколько именно. Только, наконец, почувствовав резкую пустоту, юноша остановился. Замер.       Он закончил мелодию.       А в ответ не было слов восторга. Только тишина, режущая слух. Только тишина, сопровождаемая его дыханием. Теперь единственным в этом пустом бездыханном доме.       На ватных ногах юноша встал и медленно подошел к ванне.       Потянулся ладонью к ручке двери, но напоследок замер.       С надеждой в голосе он позвал его:       — Чимин?       Ответа не последовало.       Юнги позвал снова:       — Чимин.       Но родной, знакомый до боли голос так и не оглушил эту тишину.       — Чимин?! — к горлу подкатывала удушающая паника. Юнги начал барабанить по двери и рыдать. Голос дрожал, руки дрожали, все дрожало. Сердце бешено стучало в груди. А он, не замечая, как в глазах темнеет от осознания реальности громко плакал.       И самое печальное... Он знал, что ванна была не заперта.       Медленно прислонившись спиной к двери, он скатился вниз, не переставая шептать его имя.       Осознание приходило медленно. Он и так все знал, но чтобы понять — чтобы принять, нужно было время.       И он сидел, поджав колени. Сидел, разговаривая с собой. Сидел, рассказывая Чимину о том, что чувствует. Рассказывая тому о том, как его любит.       Он сидел, в полубреду теряясь снова и снова. Думал, рассуждал, говорил, снова рыдал, уже не скрывая ладонями раскрасневшееся лицо.       Когда слез совсем не осталось, он медленно встал. Дрожащая рука открыла дверь.       Там, в наполненной до краев ванне, лежал он. Одетый в дорогой костюм, в который нарядился еще с утра. В руках у него лежала бутылка вина.       Юнги не дышал. Только молча смотрел в эти серые остекленевшие глаза, смотрящие куда-то вдаль.       Он уже не мог плакать, но это не означало, что его душу не раздирала боль. Она теперь стала его кровью. Он теперь дышал ею. Он стал единым с ней.       Помолчав немного и еще немного посмотрев в эти родные пустые глаза, Юнги вдруг вспомнил обещание, данное им. Эта мысль и привела его обратно в чувство.       Он, поборов удушающую сердце горечь, протянул дрожащую руку и закрыл веки покойного.       А затем тихо прошептал, оглушая печальную мертвую тишину:       — Спи спокойно, Чимин.