Я здесь. Я рядом / Клуб романтики: Покоряя Версаль.

Между мной и всем остальным миром —

огромная пропасть.

Такая широкая, что моим чувствам

ее не пересечь.

Айзек Марион

Холодно, пасмурно и темно. Солнца не было видно из-за тяжелого, влажного и густого тумана, плотным покрывалом накрывшего поле. Погода, словно зеркало, была отражением того смятения и тревоги, что терзали душу. Тошнотворный запах гари, крови и пота заполнил легкие. Людской ужас был почти осязаемым. Хищным коршуном кружа в воздухе, он заползал в сердца, пробирался в каждую клеточку. Все мыслимые и немыслимые инстинкты кричали в унисон, что нужно бежать — бежать прочь из этого леденящего душу адского водоворота. Отовсюду доносились то отчаянные, то совершенно страшные крики. Человеческие тела непрестанно падали плашмя, будто тяжелые мешки с песком, и больше не поднимались. Иногда их била предсмертная конвульсия, которая не имела возможности продолжаться долго — по телу тут же пробегали другие люди, намертво затаптывая только что павшего, неважно: будь то соратника, или врага. Непрекращающийся свист пуль глушил. Уши напрочь заложило, было трудно дышать от поднявшейся пыли. Все происходящее сознавалось с трудом. Сложно было поверить, что окружающая действительность не сон, а страшная реальность, а люди — не более чем животные, движимые первобытными инстинктами и желанием жить во что бы то ни стало. Чувство толпы обуяло, сложно было не поддаваться этому движению и не ринуться назад, спасаясь от этого безумия. В голове царила пустота, действуя по инерции, словно приведение, он скользил между сражающимися. Мужчина вдруг увидел, как молодой паренек, которого он выиграл утром в карты, с окровавленной головой упал ниц на землю. Остальные продолжали стрелять и отбиваться. Мир не застыл с уходом еще одной совсем юной жизни. И ему тоже нельзя было застывать. Сил становилось все меньше, хотелось лечь на землю прямо здесь и умереть. Но это было бы настоящим преступлением: на его плечах лежит ответственность не только за будущее государства, но и за жизнь каждого такого молодого паренька. Они смотрят на меня, они верят в меня, они надеются на меня. Я должен и поэтому неуклонно иду только вперед.

________________________________________________

За семь дней до указанного события.   Статная и величественная фигура губернатора и интенданта Версаля возглавляла королевский совет, который проходил в отсутствие самого Людовика XIV. Совершенно сложно вообразить, но атмосфера в малой совещательной зале стояла куда более напряженной, чем за все последнее время. Однако же Александр на удивление чувствовал абсолютные покой и умиротворение, которые еще более ярко контрастировали с окружающей обстановкой, еще больше выделяли и подчеркивали волнение и угрюмость министров. В государстве начались неоднозначные перемены и потери, но его это не пугало: как известно, кризис — признак развития, а главная проблема была позади — мадемуазель Рене пребывала в добром здравии, а с остальным он точно найдет силы справиться. Мужчину ощутимо нервировало то, как медленно и предсказуемо протекает обсуждение. Он давно полагал, что король может принять решение подобное этому, знал с той самой минуты, как зашел к нему в покои объявить о состоянии Рене. Будто бы насмехаясь, каждая минута тянулась противоестественно долго. Александр слишком сильно желал, как можно скорее закончить это совершенно бессмысленное с его точки зрения собрание, завершить все отчеты и заключить, наконец, хрупкий и изящный стан рыжеволосой девушки в плотное кольцо своих рук. Мужчина бесшумно, протяжно выдохнул. Губернатора изрядно раздражала драматичная реакция Гуго. Мадемуазель де Ноай подошла бы на роль министра иностранных дел несомненно лучше. Рене бы сразу сообразила и уловила суть ситуации, поэтому подобное решение Людовика не стало бы для нее ударом. С другой стороны, вполне возможно, что, если бы она была министром, этого события могло бы и вовсе не случиться. Александру с трудом удалось сдержать довольную ухмылку — в такой обстановке выражение его лица было бы крайне неуместным. По какой-то неведомой причине предчувствие, которое крайне редко подводило искусного в интригах месье Бонтана, кричало о том, что самые трудные времена теперь позади, а потому он сохранял спокойствие, и все же слова министра иностранных дел смогли пробиться сквозь пелену умиротворения губернатора. Гуго, который так ратовал за войну с Испанией, был крайне обеспокоен, что выдавали его чересчур побледневшая кожа лица и выступившая на лбу испарина. Рука, которой он нервно вытирал пот, заметно подрагивала. — При всем уважении к нашему Королю, не находите ли Вы поспешным решение Его Величества в отношении головного командования? Все-таки от исхода этого сражения зависит слишком многое. Наши враги в лице все более увеличивающейся коалиции европейских стран продолжают смыкаются вокруг нас, жадно ожидая нашего поражения и падения. — Министр непроизвольно громко сглотнул, — Быть может, Его Величество переутомилось и не видит возможных последствий принятого Им решения? Александр вскинул бровь и одарил и без того не на шутку разволновавшегося Гуго настолько тяжелым взглядом, что почти намертво приковал им старика к спинке стула. — Я полагаю, что Вы допустили подобное высказывание будучи под сильным эмоциональным проявлением, поэтому пропущу данное мимо своих ушей. — Губернатор оперся руками о поверхность дубового стола, за которым обычно восседал король, и угрожающе наклонился вперед. — Будем же благоразумными, не стоит поддаваться бессмысленной панике. Наш Король избран Богом, сам Господь наставляет Его и руководит Им. Не нам оспаривать мудрость решений Его Величества. Наша задача на данный момент — это работать с тем, что уже произошло. — Безусловно, это так, месье Бонтан. Я лишь высказал предположение. — Иногда одного лишь предположения достаточно, чтобы оказаться в Бастилии. — Тон Александра приобрел еще более стальные ноты. — Я верен Короне и служу государству исправно. Не нужно давить на меня. Вам не удастся смутить меня, господин губернатор. — Голос Гуго внезапно обрел уверенность. Александр оценил сопротивление старика. Совершенно не обязательно было давить на него, но камердинеру было трудно удержаться, чтобы не получить хоть какие-нибудь положительные эмоции от этого пресного собрания. — Если бы Его Величество был здесь и услышал Ваше скромное предположение, то вас бы уже тут не было. Впрочем, не стоит беспокойств. Несмотря на наши столь разные подходы к достижению целей, мы все с вами желаем только одного — блага Франции. Трудно было представить более удачное время для объединения усилий министров по смещению Александра Бонтана, но благо Франции было превыше всяких разногласий. Министры хоть и ненавидели действующего губернатора Версаля, но отрицать его ум и дальновидность было бы глупо. Верные служители государства были полностью поглощены подавлением все нарастающего хаоса: условия во дворце становились все менее и менее безопасными. Не так давно под видом обычного слуги в Версальский дворец проник кровный брат действующего регента Испании — Марианны Австрийской. Временная правительница оказалась совсем не так проста, как полагалось изначально. Мужчина с характерным пятном на лице осуществил попытку отравления принца Филиппа, жертвою коей по несчастливой случайности стала мадемуазель де Ноай. Цель была ясна и очевидна — потеря такой значимой фигуры для государства посеяла бы смуту во дворце и откинула бы короля Франции от идей расширения своих территорий за счет Испании на довольно продолжительный период. Проникновение опасной личности с подобной примечательной внешностью еще более подсвечивало несовершенства охраны и всей системы безопасности дворца. Король запустил проверку документов всех без единого исключения придворных, а также приказал вести учет всех дворцовых слуг. — Позвольте, месье. — Наконец, после долгих раздумий Жан-Батист подал голос. — Мои знания в области ведения военных дел не отличаются совершенством, и все же смею полагать, что в предположении министра иностранных дел есть доля разумности. Поза Александра приняла более настороженный вид. Решение Короля было неожиданным для министров, но открыто критиковать его уже выходило за любые рамки дозволенного. — На роль главного командующего подошел бы более опытный полководец. Кроме того, королевская кровь слишком ценна, чтобы так рисковать ею. — Министр финансов помедлил, конечно, он бы не осмелился озвучить мысль, которая промелькнула и в голове у Гуго: Кажется, король тронулся умом. Вместо этого Жан-Батист закончил свое утверждение довольно мягко: — Но как вы заметили, месье Бонтан, мудрость Его Величества неоспорима, и не нам, простым смертным, подвергать сомнению решения наместника Бога на земле. У нас есть дела в самом дворце. — мужчина вздохнул, — Рабочие собираются устроить забастовку. Им известно об отсутствии Короля, они готовят бунт, средств на обеспечение нужд строительства фатально не хватает. Неожиданно для всех Жан-Батист ударил сжатой в кулак ладонью по столу. Министр финансов явно был на взводе, что было совершенно ему не характерно. Бюджет стремительно утопал в бездну, конца и края которой он не видел, а все грандиозные планы, которые тот закладывал на строительство Академии искусств и продвижение Франции как королевы просвещения рассыпались в прах на глазах. Готовящийся бунт строителей Версаля также не сулил ничего хорошего и без того истощенной казне. — Урежьте бюджет, оторвите средства от тех, что предназначены для увеселений. Король сопротивляется застою работ по реконструкции Версаля, но, если ситуация будет усугубляться — строительство придется приостановить. — не обращая внимания на состояние министра финансов, Александр продолжал громко и монотонно говорить, его голос эхом отзывался от стен залы, — Не удивительно, что рабочие задумали бунт. В последнее время смерти участились, а семьи погибших не получили обещанных компенсаций. Необходимо приложить все усилия, чтобы урегулировать зарождающийся конфликт. Жан-Батист, аккумулируйте резервные запасы казны, а также продолжайте собирать столовое серебро на обеспечение нужд армии. Губернатор сцепил руки за спиной, опустил голову на мгновенье, затем обвел взглядом министров. — В письме Его Величество сообщает, что небольшой отряд также взбунтовался, но мятеж вовремя и почти сразу удалось подавить. Армии катастрофически не хватает продовольствия. — Александр многозначительно посмотрел на министра финансов. — Нужно заняться переплавкой серебра как можно скорее. — Затем перевел взгляд на притихшего Гуго. — А также необходимо обратиться к нашим немногочисленным возможным союзникам и предложить более выгодные дипломатические условия. Губернатор обратил свое внимание на пустое кресло военного министра. Мишель наверняка сияет от счастья, начищая свой великолепный, увесистый мушкет, пока Александр вынужден контролировать неспокойную обстановку во дворце и предотвращать возможные перевороты. — Мы утопаем в болоте нехватки средств, возможно, придется брать в долг. В прошлом году слишком много денег ушло на ненужные празднества. А Вы, Гуго, во многом подтолкнули Его Величество к войне. — стискивая челюсть и кулаки, ядовито кинул Жан-Батист. —Я и сейчас поддерживаю военные действия, время лишь слишком неспокойное. — сдержанно ответил министр иностранных дел на выпад в свой адрес. — Никто не мог предсказать, что события будут развиваться именно таким образом, и все нагромоздится одно на другое. — Несомненно, Вы не знали о сгущающихся тучах над Францией, нам теперь всем придется отвечать за ваши воззвания и непростительную недальновидность. Глаза Гуго расширились от возмущения, но готовящееся сорваться с его губ замечание прервал низкий и строгий голос Александра. — Вы не на рынке, месье, и не на цокольном этаже старой таверны в Париже. Давайте прекратим эти словесные баталии и будем работать с тем, что уже случилось. Жан-батист вздрогнул. Губернатору было известно, чем именно занимался министр финансов в неприметной таверне со своей Жозефиной в свободное время. Замечание Александра мгновенно остудило его намерение продолжать конфликт. Он устало опустил голову, прекрасно сознавая, что ему предстояло провести не одну бессонную ночь за подсчетами и сокращениями бюджета. — Полагаю, мы все вымотаны, и продолжать это заседание будет уже бессмысленным. Всем понятны задачи? — Губернатор дождался согласных кивков, — Готовьте свои отчеты для следующего совещания. Александр вышел последним из залы, опасаясь оставлять наедине разгневанных министров. Он погрузился в раздумья. Мысли неохотно ворочались в голове, как тяжелые камни. Рабочих следовало немедленно утихомирить, лишние стресс и переживания Людовику сейчас явно ни к чему. Мужчина почти по-отечески старался оградить Луи от все нарастающих неприятностей. Губернатор дошел до конца коридора и уже собирался повернуть за угол, как вдруг кто-то схватил мужчину за плечо. Хватка была несильная, но довольно требовательная. Неизвестный затащил мужчину в нишу у окна, скрытую от чужих глаз увесистой, тяжелой шторой. Александр встретился с блеском хитрых, лисьих глаз. Мужчина осуждающе поднял бровь, но его губы слегка подрагивали, сдерживая рвущуюся наружу улыбку. — Известно ли Вам, что Вы совершили похищение губернатора и интенданта Версаля. Какое у вас оправдание, мадемуазель? Рене наиграно ахнула и приложила ладонь к своим губам, демонстрируя испуг. Затем встала на мыски и потянула месье Бонтана за ворот, шепча ему на ухо: — Боюсь, месье, я еще не придумала. — Что? — Оправдание. Он не успел до конца осознать смысл ее слов, как она увлекла его в поцелуе. Когда девушка отстранилась, Александр усмехнулся и помотал головой — он выглядел счастливым. Ему просто нравилось быть рядом, а ей было приятно, что именно она и была причиной пробуждения в нем такого рода эмоции. — Вы безрассудны. Что если нас увидят вместе? Его вопрос вернул девушку к реальности. Рано или поздно это случится. Готова ли я? Но она не позволила мышцам лица выдать свои переживания. Рене беззаботно и непринужденно улыбнулась. — Тогда пересуды двора испортят мою репутацию и загубят мое будущее, а я буду, словно неприкаянная, слоняться по дворцу в гордом одиночестве. — Девушка продолжала весело улыбаться, но в ее мысли неожиданно ворвалась Бонна. Сможет ли она также? Сейчас у меня есть все возможности, чтобы заложить прочный фундамент блестящего будущего, а вместо этого я безответственно ставлю его под угрозу. Есть ли ради чего? Неприятное суждение змеей проскользнуло в сознание, отравляя доселе приятное настроение. Александр склонил голову и посмотрел на девушку исподлобья. — Вы проказница, Рене. — Еще какая. Но Вам это нравится, я знаю. Он громко выдохнул, поражаясь ее дерзости. — Я определила Райну в театральную труппу при дворе. Девушка обладает талантом, как вы уже успели воочию убедиться, ее способности будут нам полезны. Вы тоже можете обращаться к ней. Все же, — она положила руку ему на плечо и лукаво ухмыльнулась, — Мои шпионы в вашем полном распоряжении. — Как щедро с вашей стороны, мадемуазель. — Камердинер деланно и слишком учтиво поклонился. Лицо девушки стало серьезным, она тяжело выдохнула. — Я подготовила гвардейцев, Александр. Служанку мадам де Монтеспан увела Мадлен. Доказательства получены. Осталось только провести дознание. Рене явно не горела любовью к этой женщине, но почему-то ей стало ее жаль: какая степень отчаяния овладела ею, чтобы прибегнуть к приворотным зельям даже под страхом показательной казни? Видимо, стать любовницей короля для Франсуазы было необходимостью крайней степени.

________________________________________________

Рене с Александром без предупреждения зашли в покои Франсуазы. Демонстрируя изящные изгибы, она сидела к ним спиной за туалетным столиком. Мадам де Монтеспан даже не удосужилась обернуться, продолжая смотреть в зеркало и расчесывать свои длинные локоны цвета воронова крыла. — Мадемуазель Рене, месье Бонтан. Чем обязана вашему внезапному визиту? Александр облокотился о стену, наблюдая и, если будет нужно, контролируя процесс дознания. Он позволил Рене перехватить инициативу. — Хотела поинтересоваться у вас, какое зелье нужно лить в горло мужчине, чтобы он навсегда стал моим? Франсуазе стоило отдать должное — ни один мускул ее лица не дрогнул. Она лишь непринужденно и обаятельно улыбнулась, все также смотрясь в зеркало. — Не думала, мадемуазель Рене, что у вас с этим могут быть проблемы. Вы достаточно эффектная дама, кажется, даже для того, чтобы покорить такого холодного и неприступного мужчину, как нашего губернатора и интенданта Версаля. Александр молчал, не вмешиваясь, позволяя Рене полностью самой руководить допросом. Мадемуазель де Ноай не поддалась на открытую провокацию. Однако внутри неприятно засвербело: неужели все настолько очевидно? — Я ценю ваше лестное мнение обо мне, но иногда красоты и обаяния недостаточно. Например, в вашем случае. Вы прекрасны, ваши манеры изящны, а ум острый, словно кинжал. Вы известны своей образованностью и начитанностью, — Рене сделала несколько медленных шагов по направлению к Франсуазе, — но тем не менее решили отравить короля сильными снадобьями. Глаза маркизы округлились, рука, расчесывающая пряди, замерла в волосах. — Отравить? Вы потеряли разум? — Она встала и подошла к Рене. — Я верна королю всем своим сердцем! Я готова жизнь отдать за Его Величество. — Не ломайте комедию, мадам Франсуаза. Месье Лорен Бошан выдал вас. Тот человек, у которого вы приобретали чудодейственные средства, если вы вдруг запамятовали. Вы знаете, как поступает король с такими людьми. Только вероотступник будет прибегать к подобному рода вспомогательным веществам. В глазах мадам де Монтеспан Рене увидела смесь из страха, отчаяния, осознания неизбежности конца и… ненависти? Франсуаза опустилась на край кровати, отвернулась и устремила взор в дальнюю часть стены своих покоев. — У меня и в помыслах не было отравить Луи. Я люблю Его Величество. Я лишь хотела, чтобы он тоже любил только меня. При дворе столько красивых и благородных дам, всегда будет кто-то красивее, умнее и моложе. Я ведь вижу, как Людовик смотрит на них. Кроме того… — Она повернулась, и мадемуазель де Ноай заметила выступившие на ее щеках слезы. — Его Величество уже знает? — Пока нет. Но не переживайте на этот счет — обязательно узнает и решит вашу участь сразу по прибытию во дворец. Франсуаза вдруг вскочила с места. Александр напряг все мышцы, готовый отразить любое ее нападение. Мадам де Монтеспан неожиданно резко упала на колени перед мадемуазель де Ноай, обхватив подол ее платья. Она выглядела... жалко. — Прошу, не сообщайте Людовику! Умоляю! — Франсуаза… — Вы не понимаете, я ношу ребенка Его Величества у себя под сердцем! Рене переглянулась с Александром, тот покачал головой. — Мадам де Монтеспан, прекратите этот спектакль, присядьте. — Мадемуазель де Ноай дотронулась до ее плеча, слегка отталкивая от своих юбок. — Прошу, вы не знаете, что мне довелось пережить, — по ее лицу ручьем покатились слезы, — Мне нужно было стать фавориткой. Вся моя жизнь — сплошное разочарование. Меня лишили детства, с ранних лет отдали жить к нашему родственнику, который насиловал меня почти каждодневно. Он украл у меня все счастливые детские переживания, которые должны были у меня быть, но их нет. Затем выдали замуж за нелюбимого, жестокого и до невозможного скупого человека. Впервые я почувствовала себя счастливой рядом с Королем. Прошу вас, если у вас есть хотя бы крупица сострадания... Вы же тоже женщина, и знаете, как нам трудно добиться чего-то в жизни. Вы же тоже любили мужчину или любите... — Франсуаза почти задыхалась от сокрушавших ее рыданий, кажется, намертво вцепившись пальцами в подол платья дочери маркиза. Рене посмотрела на Александра. Он понял ее взгляд и подошел ближе: — Вы почувствовали себя счастливой, нужной и очень влиятельной. Место официальной фаворитки дает много преимуществ, в числе которых власть и богатство. Франсуаза бросила на него взгляд полный отчаяния и ненависти, словно готова была разодрать его плоть в клочья. — Я и не надеялась, что вы поймете меня. Вы всегда жили в хороших условиях. — Будто ошпарившись, она резко отпрянула от юбок мадемуазели де Ноай. От откровений мадам де Монтеспан у Рене тугим узлом стянуло желудок. — Вашу беременность подтвердит или опровергнет повитуха, а пока вы будете находиться под стражей, вам запрещается выходить из ваших покоев вплоть до приезда короля. Его Величество даст распоряжения о вашей дальнейшей судьбе. — Александр говорил, сохраняя абсолютную невозмутимость и бесстрастие. Королевские шпионы вышли, оставив рыдающую Франсуазу стоять на коленях посреди собственных покоев. Мадемуазель де Ноай испытывала совершенно смешанные чувства. — Почему вы стушевались, Рене? Вы так хорошо провели и разыграли допрос Бошана, несмотря на то, что это ваш… старый знакомый, а сейчас при более мягких обстоятельствах вам было труднее. — Не могу объяснить вам. Мне стало ее жаль. Я не хотела оказывать давление на беременную женщину. — Еще и с таким тяжелым прошлым. Девушка не желала думать о том, что могло бы случиться с ней самой, если бы обстоятельства сложились иначе. — Вполне возможно, что она солгала, чтобы разжалобить вас. Мадам де Монтеспан хитра и изворотлива. — В любом случае, я не хотела рисковать и становиться вероятной причиной ее возможного выкидыша. — Рене хотела звучать непринужденно, но ее голос слегка подрагивал. Александр осторожно взял ее руку в свою теплую и сухую ладонь, чтобы поддержать девушку. Из-за тесного расстояния и ее пышных юбок это движение было совершенно незаметным никому другому, но сердце заколотилось быстрее обычного — она непроизвольно оглянулась, следуя за своими мыслями. Мужчина заметил ее движение и хотел убрать руку, но Рене сомкнула свои пальцы, удерживая его ладонь. Во взгляде мужчины отразилось беспокойство и нечто, отдаленно напоминающее боль. — Мне показалось, что вам неприятно мое прикосновение. Девушка не ожидала такого прямого и обезоруживающего откровения. Как он мог так подумать? Что угодно, только не это. Она остановилась и заглянула ему в глаза. — Нет, конечно, нет. — Ободряюще улыбнулась Рене, — просто… Он понял, чего именно опасалась девушка. А ведь совсем еще недавно Рене сама могла схватить его за руки при всем дворе и потянуть, чтобы королевский камердинер наклонился, и ей было удобно шептать ему на ухо свои наблюдения и отчеты. Кажется, теперь все изменилось. — В таком случае у меня нет повода для беспокойства, мадемуазель. — Александр мягко и понимающе улыбнулся, но Рене заметила, как его плечи обреченно поникли.

________________________________________________

Французы обосновались возле небольшой, но труднопроходимой реки, разбив по наказу военного министра лагерь четырехугольной формы. Река обеспечивала полную безопасность одной из сторон. А такая форма исключала возможности окружения, как это могло бы произойти при круглой: враг не сможет напасть неожиданно и будет вынужден организовать нападение только с одной или двух сторон. Однако, если все же он захочет напасть с трех или даже четырех, то будет вынужден расстроить свои части, тем самым ослабить самое себя. Образовавшаяся внутри площадь была занята всем конным и пешим войском. Вокруг лагеря солдаты вырыли небольшие рвы по семь футов глубины, а из выкапываемой земли уложили рядом маленькие горки, чтобы свои же люди по оплошности не угодили в вырытые ими ямы. Вокруг лагеря по всему периметру установили небольшие столбики с укрепленной на них веревкой, на которую навесили неприметные, маленькие колокольчики: это не позволило бы врагу прокрасться тихо и незамеченным. Военные шатры растянулись по всему лагерю, в середине была установлена большая и роскошная королевская палатка, вокруг которой по ночам неустанно ходили караулы. Каждая малая часть войск располагалась скученно, так, чтобы быть в полном составе в случае внезапного нападения противника. В связи последнего небольшого и легкоподавимого бунта, король наказал проводить ежедневные смотры, чтобы меньшие чины кавалерии и пехоты каждый день осматривали состоящих под их командой людей. Точное соблюдение ежедневных смотров вынуждало их держаться своего места в лагере. Кроме того, такие ежедневные проверки позволяли оперативно выявить шпионов. Людовик склонился над столом с разложенной на ней во всю длину деревянного изделия картой сражения. По правую и левую сторону от короля стояли главные командиры, которые поведут войско: военный министр Мишель, флотоводец шевалье Клод Форбен, герцог Франсуа де Вильруа. Немного поодаль стоял принц Филипп, демонстративно бросая скептические взгляды на установленные военным министром фигуры на карте. — Мы выстроим двадцать четыре узких, но плотных пеших ряда. Пехота будет двигаться колоннами, всей массой. Когда враг станет близок, мы задавим и поглотим его даже одним своим численным преимуществом, не говоря уже о сложных маневрах. Король задумчиво посмотрел на герцога де Вильруа. Тот плавно и спокойно кивнул, подтверждая согласие со словами Мишеля. Затем Людовик перевел взгляд на Филиппа Орлеанского, и уголки рта короля дрогнули в едва заметной ухмылке. — Мы заметили, что у вас, кажется, иное мнение по поводу ведения предстоящего сражения, мой брат? Филипп гордо расправил плечи, вплотную подошел к столу с картой и резким движением смел все тщательно выстроенные фигуры со стратегически важных точек. — Да, у меня иное виденье. Мишель и герцог уставились на Филиппа, изумленно и презрительно изогнув брови, в который раз убеждаясь в абсолютно никчемных манерах принца. — Построение и расположение войск, которые предлагают уважаемые господа, давно устарело и слишком предсказуемо. Что, если наши данные об их численности окажутся ошибочны? Зачем нам рисковать и уповать на количество, когда мы можем, обходясь совершенно малыми потерями, загнать противника в угол и даже обратить в бегство? Мишель усмехнулся, однако король заинтересованно кивнул. — Продолжайте. — Вместо плотных рядов предлагаю растянуть наших стрелков на максимально возможную протяженность фронта, чтобы обеспечить наибольший охват местности, а также произвести свинцовый шквал невиданной доселе мощности! Необходимо сократить глубину построения ради ее протяженности. — Это же полнейшее безумие! — Не выдержал военный министр. — Кто же так сражается? Враг пробьет наш тыл и окружит изнутри. Что за узкие шеренги вы выдумали? Король поднял руку, заставив Мишеля замолчать. Принц продолжил. — Бой будет заключаться по большей части в перестрелке. Поэтому необходимость наращивая глубины рядов для обеспечения мощного натиска отпадает сама собой. Вместо двадцати четырех рядов я предлагаю вам всего четыре, но протяженных по всему фронту. — Брат короля начал перемещать и выстраивать фигурки маленьких солдатов по-своему, — Первая шеренга ляжет на земь и будет стрелять лежа. Вторая шеренга будет делать залпы из положения стоя. Таким образом, мы произведем бесконечный интенсивный залповый огонь, у противника не будет шанса на передышку. Затем, когда залпы закончатся, наши солдаты построятся в восемь стройных рядов, вставляя в мушкеты штыки. Тогда начнется бой с той частью врага, которая уцелеет. — В голосе принца Филиппа отразились нотки самодовольства, — Получается, что потерь с нашей стороны будет минимум, а со стороны врага, ожидающего традиционного ведения боя — максимальный урон. — Ваше предложение достойно похвалы, но наши войска не подготовлены и не обучены подобным приемам. Ваша схема сложна, она требует тренировки. А мы, к сожалению, не располагаем временем. — Стараясь не задеть гордость принца, мягко заключил Франсуа де Вильруа. — Не так уж и сложна. Приемы до банального просты, нужна лишь строгая дисциплина и, как вы сказали, тренировка, которая займет от силы не более двух дней. Наши солдаты блестяще поддаются обучению. По сохранявшему абсолютную безмятежность королю нельзя было точно установить ход его мыслей относительно новаторского предложения Филиппа Орлеанского. — У нас имеется готовая стратегия ведения боя, — Мишель осуждающе и надменно покачал головой, будто объясняя малолетнему и неразумному ребенку простые и понятные для любого взрослого человека истины, — которую мы разрабатывали очень долгое время, а вы предлагаете что-то совершенно новое, неизвестное нашим солдатам, а соответственно отсутствует и должная подготовка, от которой во многом зависит успешность и исход боя. И что вы предлагаете относительно флота? — Действия флота остаются неизменными. Шевалье Клод Форбен усмехнулся, на его лице читалось ироничное «спасибо, что разрешили». Командиры переглянулись друг с другом со снисходительным выражениями лица, как бы подчеркивая недалекость принца Филиппа. — Нет, сир, вводить подобные инновации непосредственно перед боем — абсолютное безумие. — Мишель принялся устанавливать фигурки на карте как было до наглого вмешательства Филиппа Орлеанского. — Вы не готовы вести войско. — Твердо и без тени сомнений произнес король, глядя своему брату в глаза. Филипп качнул головой и закусил внутреннюю часть щеки, кивая и раскачиваясь на пятках. — Благодарю вас за возможность высказаться, сир. — Однако сам принц считал свой собственный план лучше, а его единственным недостатком видел только тот факт, что план военного министра уже был одобрен. Мишель и герцог де Вильруа закивали, соглашаясь с мудрым заключением Людовика. Они нисколько не сомневались в неосуществимости и неразумности идей брата короля. — Мишель. Мы обращаемся к Вам. Вы снимаетесь с должности главного командующего. Осуществлять головное руководство войском я поручаю принцу Филиппу Орлеанскому. Из военного министра вырвался громкий, нервный смешок. Он так и замер в согнутой над картой позе, держа в руках фигурку солдатика. Франсуа открыл рот, не зная, что говорить. Филипп, как и иные командиры, пребывал в не меньшем шоке. Будто огретый тяжелым прикладом мушкета, принц то открывал рот, то закрывал, силясь высказать хоть какое-то слово. Мысли совершенно спутались. Тишину, наконец, нарушил военный министр. — Сир, вы уверены? Ведь это совершенно точно… Людовик поднял руку вверх. — Отставить любые споры. Мое решение окончательно и обжалованию не подлежит. Вы свободны. Король подошел к Филиппу Орлеанскому и положил руки ему на плечи. — Вы должны сообщить о Нашем решении солдатам. — Я? Людовик усмехнулся. — Конечно, вы. Не забывайте — отныне Вы главный командующий. Когда они остались в шатре одни, король наклонился к нему еще ближе и сжал пальцы на его плечах. — Я вверяю тебе исход не только этого сражения, но и судьбу моего войска. Помни, каждого из них ждет дома мать, жена, возможно, ребенок. — Но, сир, я не уверен, что… — Не смей так говорить. Отступать слишком поздно. Принеси мне эту победу, Филипп. Испанцы считают, что им под силу запугать Французского короля. Докажи им, что это не так. Филипп Орлеанский шумно сглотнул, но кивнул. — А ты куда? — Как куда? Я возвращаюсь туда, где мне самое место — в Версаль. Вместо сна вчера я всю ночь размышлял и понял, что лишь хотел сбежать от проблем, которые терзают дворец. И вдруг я осознал, что поле боя не может быть убежищем для короля. Это неразумно. Я должен вернуться к своим подданным. Они нуждаются во мне, а войско нуждается в тебе, брат. Только ты сможешь выстроить с ними особую связь. — Ты уверен, что я справлюсь, ведь Мишель… — Не имеет значения, кто и что говорит. Ты мой брат, в нас течет одна кровь. Ты избран Богом также, как и я. Иди и воодушеви войско, всели в них надежду и веру в тебя. Заставь их желать идти за тобой! — Людовик почти силой вытолкнул брата из шатра. Король, наконец, за долгое время смог облегченно выпустить весь воздух из своих легких.

________________________________________________

Филипп стоял напротив собранного в полном составе многотысячного войска. Живот скрутило, к горлу подступила тошнота, а ладони покрылись неприятным холодным и липким от волнения потом. Воины стояли смирно и молча, недоверчиво разглядывали и оценивали собравшего их новоявленного главного командующего. Они ждут моей речи. Что сказать им? Bonjour, я принц Филипп Орлеанский, тот самый дурной брат короля, главное посмешище всея Франции. Мужчина помотал головой. Кажется, я растерял все свое красноречие. Филипп прикрыл веки, втянул носом как можно больше воздуха. Как к ним обратиться? Отважное и преданное войско? Солдаты? Надежда Франции? Людовик не просто мой брат, он король. Он мудр, и я всегда на него равнялся. И если он принял это решение, то не просто так, значит, король посчитал, что я достоин. И я смогу. И я не подведу тебя, брат. Принц выдохнул и раскрыл глаза. Все пустое. Им не нужен красивый слог. Филипп совершил два решительных шага вперед. —Братья! Вам, как никому другому, известно, что на войне нет различий, нет титулов, не имеют значение ни деньги, ни власть. Стираются все возможные границы. Мы будем биться бок о бок за благо нашей Франции. А потому каждый солдат друг другу брат! Мы — движущая сила, опора и защита нашего государства. Мы не позволим водить Францию за нос и притеснять наши интересы! Мы покажем врагам истинные французские отвагу, мужество, стойкость и веру! Испанцы мнят себя умнее и лучше нас. Но мы покажем ужас нашего праведного гнева, мы вернем то, что по праву принадлежит нашей Франции! Мы — избранный Богом народ! Мы — великая нация Великого короля! Давайте же надерем зад этим заносчивым испанцам! — Последнюю фразу принц уже кричал. По стройным рядам прошелся восторженный смех — солдаты не ожидали подобных выражений от высокопоставленной персоны. К изумлению Филиппа, они дружно и в унисон ответили ему: Vive le Prince Philippe d'Orléans! Теперь в их глазах не было недоверия, там отражались надежда, юность, озорство и даже преданность. Юноши взирали на него с восхищением, как на своего родного отца.

________________________________________________

Настоящее время. Раннее утро. Боже, как унять этот бешенный сердечный ритм? Живот свело и сильно тошнило. Филипп уже стоял со своим войском на позициях. Из-за густого тумана было не видно, насколько уже близко подошел враг. Он ждал. Все ждали. Ожидание сводило с ума. Принц почувствовал неприятный запах и обернулся: позади него стоял трясущийся от страха еще совсем юный парнишка, глаза которого будто готовы были вылезти из орбит. Вероятно, его кишечник непроизвольно опорожнился от завладевшей всем его существом паники. Кроме Филиппа, никто не обернулся: страх испытывали все. — Друг, — мягко обратился к нему главнокомандующий, рукой указывая куда-то в конец шеренги, — Иди, встань вон туда в самый последний ряд. Мальчишка нервно кивнул и последовал указу. Может быть, меня сегодня убьют. Он обвел взглядом своих солдат. За несколько дней тренировок Филипп привык и привязался к этим веселым ребятам, шутил с ними, общался исключительно на равных. Они полюбили его, прониклись к нему уважением. Уважение. Этого ты хотел? Славы? Посмотри, к чему привели твои желания, Филипп. Возможно, скоро тебя настигнет смерть, и все перестанет иметь какой-либо смысл. Принц остановился позади отрядов, перемещаясь на коне. Рядом с ним встал Мишель. Неожиданно сквозь туман возникли очертания стройной массы испанцев, они двигались вперед тучным наплывом без какого-либо предупреждения. Французские солдаты заволновались, бросая через плечо взгляды на принца. — Сохранять спокойствие! Все идет по плану. — Звучно скомандовал Филипп. Испанские войска продолжали наступать, стремительно сокращая расстояние. — Командуйте стрелять! Чего же вы ждете? Они же пробьют наши узкие шеренги! — Мишель взволнованно заорал Филиппу Орлеанскому прямо в ухо, забрызгав того слюной. — Еще рано. — Вы что, совсем обезумели?! Сумасшедший! Из-за волнения военный министр забыл о всяких приличиях, об обязанности быть почтительным с главным командующим. Он не выдержал и закричал: —  Пли! Но солдаты не шелохнулись: они слушали только Филиппа и ждали только его команды. Когда испанцы были уже на расстоянии всего ста футов, принц поднял руку вверх и скомандовал: — Пли! Первая шеренга, которая лежала на земле, немедленно начала стрелять, одновременно со второй, которая стояла позади. Французы стреляли, сразу перезаряжали оружие настолько быстро, насколько это было возможным: у кого-то клинило мушкет, у кого-то безбожно тряслись руки, что затрудняло процесс. Однако же раздался такой оглушительный свист пуль, что у стрелявших, казалось, пошла из ушей кровь. Кавалерия испанцев обезумела. Кони встали на дыбы, опрокидывая и топча своих всадников. Одному из несчастных размозжило тяжелым копытом череп. Войска противников резко остановились, поворачивая назад. Слаженные плотные ряды расстроились, превращаясь в обычную толпу огромных размеров. Большая часть их солдат упала наземь, спасаясь от залпов пуль. Наскоро они убрали из мушкетов штыки и тоже стали отстреливаться. Спустя некоторое время, залпы начали стихать. Филипп вышел чуть вперед. Сделав глубокий вдох, он обратился к своим солдатам: — Братья, строимся! Две линии солдат позади первых двух шеренг выстроились в шесть стройных рядов. Первые шеренги по команде  расступились, образуя бреши. Войны перестраивались так слаженно и органично, что Филипп невольно залюбовался их движениями. Затем принц закричал, вложив в этот крик всю имевшуюся мощь своего голоса: — За Короля! За Францию! И ринулся вперед. Он ни на секунду не сомневался, что его верные солдаты последуют за ним. С криком: Pour le roi! Pour la France! Pour le prince Philippe d'Orléans!, французская пехота и кавалерия двинулась всей массой в заранее подготовленные первыми рядами пространства. Первые две шеренги также вставляли штыки в мушкеты, готовясь перестроиться и образовать еще два ряда войск. Принц словно слился с каждым из своих солдат, образуя единый механизм. Несмотря на то, что войска противника заметно поредели от залпов и потеряли свое воодушевление, все же потерь со стороны французов было не избежать. Филипп Орлеанский будто испытывал на себе каждую смерть своего бойца, будто умирая, они забирали частичку его души и сердца. Все перемешалось. Люди, словно дикие звери, желали разорвать плоть друг друга. Он видел глаза своего человека, в которых угасала жизнь — мужчину насквозь пробили штыком. Эти глаза еще долгое время будут преследовать Филиппа в кошмарах.

________________________________________________

Настоящее время. Вечер того же дня. Сегодня Луна светила особенно ярко, проникая сквозь приоткрытое окно и освещая покои, создавая почти мистическую атмосферу. Мадемуазель де Ноай сидела за туалетным столиком, как сидела мадам де Монтеспан, когда она вошла к ней в покои, чтобы допросить маркизу. Король прибыл во дворец, что значило: скоро решится судьба Франсуазы. Девушка плавно провела рукой по своей шее, по линии декольте, затем медленно погладила обнаженное плечо, внимательно рассматривая свое отражение. Красота при дворе короля — поистине сила, с которой необходимо считаться, а если ей к тому же сопутствует острый ум, она превращается в настоящее мощное оружие. Рене через зеркало скользнула взглядом по аккуратно заправленной служанкой кровати. Прошло довольно много времени, и девушка, наконец, смогла полностью оправиться от отравления, слабость и головокружение остались в прошлом, только теперь уже слабый запах розмарина, витавший в покоях и, казалось, пропитавший все ткани в комнате, напоминал о пережитом. Мадемуазель де Ноай снова осмотрела себя. Изумрудные глаза, мягкие черты лица, фарфоровая, безупречно белая кожа. Красота не будет со мной вечно, постепенно она угаснет. Этого же боялась маркиза? А я боюсь? Неужели мне суждено, согласно моему положению и придворному протоколу, всегда занимать место в самом конце очереди? И это еще в лучшем случае: отношения с камердинером могли утянуть ее еще ниже. Смогу ли я мириться с презрительными и косыми взглядами придворных? Все стало слишком серьезным, чересчур осязаемым, крайне заметным. Александр… его имя звучало божественно приятно даже в мыслях. Ей удалось растопить лед в его сердце, пробиться сквозь стены и преграды, которые он выстроил вокруг своей души. Камердинер отталкивал ее, ограждал. Не от того ли, что понимал, чем все это для него может закончиться? Придворная дама, аристократка и камердинер короля, простолюдин. Пропасть в положениях между ними была слишком ощутимой. Не было ли это актом чистого эгоизма — позволить ему любить меня? Подходит ли мне Александр? Способна ли любовь покрыть все? Что, если она со временем погаснет? Тем более он сильно старше меня. В голову ворвались слова мудрой королевы Анны: «Любовь проходит, даже самая сильная связь со временем тускнеет. А власть и могущество только растут». Рене вздрогнула от чужого прикосновения к плечу. — Мадемуазель, Его Величество ожидает вас, начнем приготовления? Служанка старалась не смотреть на свою госпожу. Ее веселость сменилась крайней осторожностью. Рене встала и подошла к ней, подняла пальцем ее подбородок, чтобы встретиться с ней глазами. — Милая, ты до сих пор боишься меня? — Ее тон был предельно мягок. Мадлен неуверенно кивнула. — То, что случилось, не по-настоящему. Мне нужно было разговорить того человека. Послушай, ты умная и предусмотрительная девушка. Я знаю, что ты хотела меня порадовать и я абсолютно не злюсь на тебя. Просто… — Мадемуазель де Ноай погладила ее по щеке, — я не люблю, когда от меня что-то утаивают. Не скрывай от меня такие вещи. Прошу, не бойся меня. Я не причиню тебе зла. Служанка улыбнулась. — Я рада, что служу вам, госпожа. Кажется, слова Рене почти разрушили напряжение, а Мадлен заметно приободрилась. Пока служанка собирала мадемуазель, в голове той снова закружил ворох из тревожных мыслей. Обычно сборы ее расслабляли, сейчас же только все больше распаляли волнение. Даже Мадлен заметила, как дрожит госпожа, пока заплетала ее густые и длинные, огненные локоны. Прическа была готова, и служанка принялась затягивать корсет на точеной, миниатюрной фигуре, и с каждым резким движением Мадлен, в Рене росла уверенность и решимость. Корсет все более сковывал ее свободное дыхание, а мысли заколачивали последние, невидимые глазу, гвозди в ее сердце. Когда со шнуровкой было покончено, Рене с трудом вздохнула. Все же одной любви мне недостаточно. И я всегда это знала. Знала с самого начала: я всегда была такой. Мне важны богатство, власть и титулы. Мадемуазель де Ноай уверенно зашагала по комнате, поддерживая подол тяжелого платья. Я уже не та беззащитная девушка, которая только представилась ко двору. Мои амбиции выросли вместе со мной. Я не могу безрассудно ставить свое будущее под угрозу в угоду своим чувствам. Это неблагоразумно. Сегодня решится судьба не только мадам де Монтеспан, но и моя.

________________________________________________

Когда Рене вошла в покои к Людовику, Александр уже стоял подле короля — он вернулся раньше из военного похода, чем было запланировано. Между мужчинами сохранялась короткая дистанция — свидетельство неформальной встречи, которую подчеркивала почти интимная обстановка, подогреваемая игрой лунных бликов на стенах. Несмотря на поздний час и усталость, король впервые за долгое время выглядел воодушевленным, от него исходила уверенность и бодрость, а напряжение и тревога испарились, будто их и не было. Мадемуазель де Ноай осознала, что, кроме нее и Александра Бонтана, в покоях никого не было: он позвал двух самых приближенных к нему людей, его верных шпионов. — Мадемуазель Рене, — бодро произнес Людовик, одарив девушку теплой улыбкой. Рене присела в изящном реверансе. — Мои король. Я вижу Вы в хорошем расположении духа. Есть новости? — Есть, пока неоднозначные. Но мы этого конечно упоминать нигде и никому не будем. — Людовик бесхитростно усмехнулся, — Этот поход был необходим мне, там, вдали от Версаля, я снова обрел надежду и вернулся на истинный путь. По крайней мере, я так чувствую. — Очень рада слышать это, сир. — Итак, месье Бонтан. — Король кивнул, чтобы губернатор продолжил отчет. — Проверка документов придворных не успела завершиться, необходимо еще пару дней. Мы ожидали Вас чуть позже, сир, но каков был приятный сюрприз для нас. — Для вас приятный, а для кого-то, может, и не очень. — Людовик испытующе, но лукаво оглядел Александра. — По крайней мере, в Ваше отсутствие попыток переворота не наблюдалась, сир. — Рассмеялся месье Бонтан. Об открытой критике Гуго и Жан-Батиста решения короля относительно командования камердинер решил не упоминать. — Все были поглощены текущими проблемами во дворце, а также поиском своих документов, подтверждающих их положение. — Многих уже выдворили за пределы Версаля? — Да, сир, довольно многих, но пока еще меньше половины придворных. Я ожидал гораздо худшей ситуации. — Хорошо, месье Бонтан, довольно отчетов на сегодня. Королевский совет проведем уже завтра. А сегодня я просто хотел бы поблагодарить вас за верное служение мне, пока лишь словесно. Он подошел к Рене, довольно улыбаясь. — Ваше рвение служить мне, королю и Франции достойно и заслуживает высоких почестей. — Людовик встал боком к девушке, чтобы иметь возможность видеть и Александра. — Мой нежный цветок, моя версальская нимфа. — Он провел рукой по ее скуле, особенно выделяя притяжательное местоимение «моя», — Вы находитесь под покровительством Александра, моего камердинера. — Король подчеркнул последнее слово. — Я хочу предложить вам свое непосредственное попечительство. Вы будете получать все необходимое, средства, деньги от меня самого, как это делает Александр. Вы моя верная подданная, вы проявили себя также хорошо, как и мой преданный слуга. — Мужчина положил руку на плечо Рене, платье оголяло их и ее изящные ключицы. — Я хочу, чтобы вы были в равных с месье Бонтаном условиях, моя прелестная Персефона. Людовик краем глаза посмотрел на Александра: тот нахмурился, плотно сжал челюсть, его грудь рвано вздымалась. Если бы губернатор сохранял спокойствие, то от его внимания бы не ускользнуло слишком подчеркнутое поведение короля, он бы заметил, что тот над ним откровенно и неприкрыто подшучивает. Но ревность была слишком сильна и накрыла его с головой. Людовику стало очевидно, что Александр потерял хватку и бдительность. Эти чувства явно затмили ваш разум, мой друг. Рене улыбнулась так вежливо и учтиво, как только могла. — Я ценю Ваше расположение и щедрость, Ваше Величество. Тем не менее, меня вполне устраивает и текущее положение дел. Месье Александр безупречно справляется со своей ролью заботливого покровителя. Однако же, если вы настаиваете, я не могу перечить вашей воле. Она присела в почтительном и благодарном реверансе. Удивленный словам девушки губернатор поклонился. Хотя сказанное Рене и было в его пользу, отчего-то сердце бешено колотилось, в груди поселилось тревожное предчувствие. Король неожиданно рассмеялся. — Вот как? Доказываете мне на деле, что предпочитаете Луну Солнцу? Рене улыбнулась шире, не зная, как реагировать. В тоне Людовика не было ни злости, ни ревности, и девушка немного расслабилась. — Отказываете мне по всем фронтам, мадемуазель. — Королю потребовалась по меньшей мере минута, чтобы успокоиться. — Пусть я буду единственной женщиной, которая вам отказала. Позволите мне такую вольность? — Мадемуазель де Ноай игриво улыбнулась. — Единственная женщина, отказавшая Королю-Солнцу — звучит поэтично, о вас бы могли сложить красивую песнь. Ну что ж, в любом случае, если вам так лучше, то пускай. Я рад, что мой камердинер снискал вашу благодарность. — Людовик повернулся к губернатору всем телом и сощурился, — В любом случае, месье Бонтан, на вашем обеспечении мадемуазель пробудет не очень долго. Ведь наступает самый расцвет в жизни девушки: время, когда мадемуазели нужно задуматься о замужестве и выгодной партии. Вот оно — предчувствие. Интуиция в который раз его не подвела. Александр все понял, он горько усмехнулся и до боли впился ногтями в свои ладони, предварительно убрав руки за спину. Король кивнул месье Бонтану, и тот вышел без лишних слов и колебаний, скрывая бушующий в его душе ад. Когда дверь за Александром закрылась, Рене вздохнула, вобрав в себя как можно больше воздуха. Вот и все, после этого моя жизнь не будет прежней. Но лучше сейчас, чем не успеть и остаться где-то на задворках. Твердой поступью девушка подошла к королю. — Вы хорошо подумали, Рене? Она решительно кивнула. Сердце больно колотилось в груди, словно крылья колибри, ладони вспотели, а голова слегка кружилась. Это конец, точно конец. Верно ли я поступаю? — Хорошо, — он медленно прошелся по своим роскошным покоям. — Граф вам подойдет. Для него есть имение в пределах самого Версаля, я также передам под его контроль всю область Марли. Полагаю, ваш будущий муж вполне будет соответствовать вам. А также, согласно вашей просьбе и нашей договоренности, это никоим образом не отразится на вашей работе и служению мне и Франции. Людовик остановился напротив Рене. — Вы волнуетесь? Ваши пальцы подрагивают. Вы точно не передумали? — Он осторожно провел рукой по ее щеке. — Нет, мой король, — она вздернула подбородок и взглянула ему в глаза. — Это самое верное действие, которое я когда-либо предпринимала. Но я не знаю, как отнесется к этому… — Она осеклась. — Александр поймет. — Король ободряюще погладил девушку по плечам. — Даже будет рад этому. Не беспокойтесь, мадемуазель, я знаю его лучше, чем кто-либо еще. Кроме того, я не вижу более подходящей для вас партии.

________________________________________________

Обсудив с Людовиком детали того, что в корне изменит ее жизнь, Рене вышла. Ее тело била мелкая дрожь, в горле стоял ощутимый ком, зрение затуманилось, стены коридора плыли перед глазами. Необходимо поговорить с Александром и подготовить его. Он должен понять. Она волновалась. Вдруг он все же не поймет? И этим я все разрушу между нами? Но я не готова повторять судьбу Бонны. Этот брак явно не помешает нам работать дальше, король обо всем позаботился. Но голова кружилась, а дрожь все не унималась. Что если я потеряю его навсегда? Тяжело дыша, на ватных ногах, она прошла по полупустому Версальскому коридору. Напротив ей шла, улыбаясь, веселая Катерина, но Рене не в силах была остановиться и пронеслась мимо обескураженной княгини Монако. Кажется, я все разрушила. Но я не могу иначе. Она подошла к внешней двери в покои камердинера, решив, что сейчас у нее нет права пользоваться смежной. Александр открыл почти сразу, он выглядел обреченным, как будто то, что девушка вошла через основную дверь посеяло между ними невидимую преграду, снова сделало их чужими. Мужчина отступил, впуская ее в глубь комнаты. Мадемуазель де Ноай зашла и затравленно осмотрела его фигуру, не в силах поднять глаза на его лицо. — Александр, мне нужно вам сказать… По дрожи и ее волнению он, кажется, все понял. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя так, даже, если причиняла ему такую сильную боль. Мужчина не хотел, чтобы она чувствовала вину. — Рене. — Он призвал на помощь все свое самообладание и выдержку, чтобы спрятать свои болезненные чувства от нее. Губернатор взял ее подрагивающие, холодные руки в свои и прижал к своей груди. — Все хорошо, мадемуазель. Я полагаю, что вы хотите закончить то, что между нами происходит? — Что? Боже, нет, Александр. Конечно, нет. Я хотела сказать, что мы с королем обсуждали детали моего замужества. Однако это никак нам не помешает! Она слегка наклонилась к нему. — Послушайте, я знаю ваше отношение… Он неожиданно приложил палец к ее губам. — Вы достойны хорошего будущего, Рене, я не смогу вам его обеспечить. — Но, вы… — Не нужно, мадемуазель. Я не нуждаюсь в жалости. — Плечи камердинера поникли. Он обреченно опустил голову. Рене всерьёз засомневалась в своей затее. Ей было больно так же, как и ему. Но отступать было поздно — она уже договорилась обо всем с королем. Рушить планы Людовика, который отчего-то так загорелся этим браком, было даже опасно. — Александр, Вы не даете мне сказать. Я не вижу повода жалеть вас. Он поднял на нее глаза и горько ухмыльнулся. — Вам не кажется, что слова теперь излишни? Пока вы еще свободны, давайте проведем эту ночь так, как если бы мы принадлежали только друг другу. Давайте не будем омрачать его нашими прощальными речами. Рене приоткрыла свои пухлые уста и немного в замешательстве посмотрела на камердинера. — Вы хотите этого? Хотите меня? — Александр, я… Девушка не успела закончила фразу, горячие уста камердинера накрыли ее. — Будете ли вы также страстно целовать его, как меня? — Мужчина снова припал губами к ее. Он требовательно развернул ее к себе спиной и прижался к ней так, чтобы она отчетливо почувствовала, насколько сильно его желание. Он поцеловал ее шею, превращая поцелуй в укус. Девушка простонала от неожиданной, но приятной боли. — Сможет другой извлечь из вас такие же сладостные стоны? — Его руки прижали ее тело к его сильнее. Александр начал распускать шнуровку, в нетерпении разрывая атласную ленту. Платье упало к ногам девушки, мужчина дорвал ее шелковый пеньюар и заскользил руками по ее обнаженному стану. — Сможете ли вы забыть меня, мои руки, мои прикосновения? — Горячее дыхание Александра обжигало ее шею. Рене задыхалась и не могла вымолвить ни слова. Она была готова сдаться, но он не давал ей отдышаться. Ею настолько овладело желание, что по ее телу прошлась приятная дрожь, а между ее ног стало слишком влажно и жарко. Впившись губами в ее плечо, он еще крепче прижал ее к себе, насколько это было возможно. Она встала на мыски, прислоняясь своими обнаженными ягодицами к его возбуждению. — Будете ли вы вспоминать мои губы, мои прикосновения, всякий раз как он будет касаться вас? Его руки гуляли по ее изгибам, сжимали ее грудь, опустились ниже и прошлись по чувствительному комку нервов, она дернулась, но он не позволил ей отстраниться. — От меня вам не вырваться, мадемуазель Рене. Он расстегнул свои брюки, развернул девушку к себе лицом и подхватил ее фигуру так, что она плотно обвила его торс ногами. Александр вдруг резко и бесцеремонно зашел в нее, извлекая наружу ее громкий стон наслаждения, почти переходящий в крик. Рене запрокинула голову, смотря на расписные узоры, которые плыли перед ее взором от получаемого ею удовольствия.