Отрывки

Чем ближе они подходили, тем больше живописный пейзаж поражал и застилал его упоительной сказкой: спервоначалу он, спустившись из поезда, и косясь на всё вокруг, наблюдал за чёрными костлявыми существами, похожих на лошадей — ему думается, если бы Поттер мог его увидеть, то он бы сравнил это сухощавое и узкокостное с самим Северусом — по-детскому вздёрнув голову, и чтобы потом напомнить себе поискать в библиотеке про волшебных существ, обитающих в Хогвартсе. Он с самого утра не знал чем себя занять, так как упаковал свои некоторые книги в чемодане, а остальные остались дома, поэтому не оставалось ничего, кроме того, как рассматривать рыжие пряди. Это было не приятное волнение, о котором говорила Лили, это был эмоциональный хаос. Кто-то соприкоснулся с его рукой и немного погладил его мантию. Наверняка это Лили. Разумеется, Лили. — Англия, Ан-глия, или Ир-лан-дия, да я очень удачлив… Пос-корее бы сразит-ся с шля-пой. Или с Дра-ко-ном… Взгляд наткнулся на будущего — уже невыносимого — сокурсника. Мальчишка этот был не похож на него, он увидел это с первого взгляда. Понял, что он выглядел куда лучше. У него пальцы были тёплыми и мягкими, у Северуса холодные и с мозолями. Он был одет в чистую рубашку с вельветовым жилетом, а у него спрятанная, поношенная и растянутая кофта матери. У него были аккуратные блестящие туфли, а у него потёртые кроссовки, которые достались от изношенной благотворительной соседки Уайт. Замечал ли это кто-нибудь, но ему казалось, что мальчик выстраивал разговоры таким образом, чтобы утвердить своё превосходство, и заставлять других людей делать то, что ему хотелось. Лёгкая вуаль чего-то, что можно было списать на «показалось», или то, над чем можно было подумать. Северус действительно старался не обращать внимание на этого безалаберного и нахального очкарика, прямо так же как и не обращал внимание на неудобства шумихи первокурсников вокруг всей дороги, со слегка намокшей мантией, как только он вышел из купе, в присутствии легкомысленного чистокровного, который вроде бы и ничего не делал, кроме поддразнивания и собственного клоунского поведением, но… Но при всем при этом. Что с ним было не так? Когда он не привлекая внимание посмотрел на это восторженное и улыбающееся лицо — точно идиот — столкнувшись с его взглядом, и громким шёпотом пока не отпетой идиотской песни — мальчик, закатив глаза, не выдержал. Побежденный, сделал то, что от него видимо хотели, судя по тому, как он часто бросал на него взгляды: — Что ты несёшь? Кажется, что у неё даже нет рифмы, что за вычурная песня? — Это вообще-то древняя колыбельная про Хогвартс, которую поют в магических семьях. Но ты его не знаешь, ты ведь о нём не слышал, не так ли, Нюниус? Он с ложной жалостью посмотрел на него, вздохнул и перевёл взгляд на небо и продолжив бормотать дальше через несколько секунд. У Северуса от этой темы всегда тело напряженно колышимо, заставляя внутри что-то вздёрнуться, будто от иглы, отчего он пытался вытащить эту штуку и пронзить того, кто поцарапал его плоть. — Мне кажется, ты ведёшь себя немного казусным образом, Поттер, — высказал он. — Не мог ли ты вести себя более тактично и не отвлекать других людей? Показывая всем своим показное сожаление своего прекрасного и взбалмошного лица, будто брезжащий да переливающий Люмос, он сказал будто нечто сокровенное, которое обычные люди, как Северус, не считали бы таковым: — Нет, дорогой мой Нюниус, — прошептал он улыбаясь, и сквозь остальных ребят быстро зашагал, оказываясь впереди толпы. — Эй, эй, Джеймс. Как красиво, смотри, там башня Гриффиндора, я уже хочу попасть и понежиться там. Я безусловно читал о нём, но увидеть глазами совсем другое уж, — совсем неподалёку шагающий голос что-то ещё забормотал, и только из-за, что он говорил громко, мальчик его услышал. Северус немного погодя отдалился, когда его бьющееся сердце ощущало верёвки вокруг себя, немножко стягивала и сжимала его, заставляя не чувствовать воздуха под неряшливыми и засаленными волосами или под сквозистыми звёздами, засочившимся дождём умывая и сыпая ведёрками. Эти капли неуловимо должны были смягчить узкие и твёрдые верёвки, ослабляя их, — но, как ему не самому знать, что промокшая ворона будет огрызаться сильнее и мстительнее, чем больше будет чувствовать своё бессилие — а не вместе того, чтобы они оставляли сердце промокшим и растопленным. Он настойчиво проникал внутрь, цеплялся за пальцы и забирался в голову, словно серо-белая визжащая телевидение, и вот столько отвлекая, что он не заметил момента когда и погрелся и посматривал высокие и широкие стены и потолки, не намеренно оказываясь близко к этим двум задирам опять, тоже будто забывшихся и успокоившихся от красоты могущественного замка. Северус, немного уверенный, что в этом-то месте сможет избегать презрительные взгляды от его нищего вида, вполуха слушал и смотрел на привидения, словно не замечавшие их группу, больше наблюдая одну рыжеволосую и зеленоглазую девушку из семнадцатого века, подписанную «Ливая Жертвенная, Ведьма». А потом они явились в зал, следуя за деканом Гриффиндора, где вместо потолка было открытое небо, на которую окружающие пялились и крутили головами из стороны в сторону. — Смотри, смотри! Золотые кувшины стали появляться. Мне говорили, что они аппарируются из кухни, где работают эльфы. Они делают работу, пищу, чистят и убирают: то есть, типичные работники. Он читал про Хогвартс, он видел и слышал про Хогвартс с шести семи лет для того, чтобы уснуть, она была его колыбелью, и ничего такого — ни предложением, ни упоминанием и в целом никакими отголосками вообще — он не знал и не представлял. Нет, он знал про ушастых эльфов, и что они некие слуги да рабы волшебников, и что из этой информаций легко можно было бы сопоставить пазлы, но он не подумал. Было неприятно это чувствовать. Ему не хотелось быть, как будто неосведомленным ребёнком, который впервые вступил и почувствовал волшебный мир. Ведь чистокровные ‐ это не лужайка с не достигаемым дном, это глубинная магия, такая сокровенная и осязаемая, настоящая, что с ними можно открывать давно забытые временем рукотворные артефакты, утопленные дырявыми волнами связующего моста под синим, просвечивающим морем, — никак не затронутом грязным дождём — и где можно было бы потрогать низкое незамутнённое дно. Это уже туда, за чудно странными и чужестранными больными нитками монументальной статуи, а не раздутая из любви и внимания самоуверенность, ощущение себя продолжением чего-то большего, важного и достойного. Все явившие в этом зале — включая каждого мерклого призрака — превосходно знали, что сейчас произойдёт: названный директор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартса Альбус Дамблдор знал это, с добродушной улыбкой и с любопытством оглядывая весь зал. Встретившийся первокурсников лесник тоже знал, с волнением потирая руки и улыбаясь чёрными маленькими глазами-бусинками. Ему рассказывала это матушка, и он читал про Распределение учеников в книге. Северус отлично знал, что Хогвартс ‐ сильнее чем что-либо ‐ вводило его в любопытство своей таинственностью — и делало оно это не с лёгкой ухмылкой, а как нечто естественное, что нужно понять и принять — прямо сейчас позволяя ему лицезреть пленяющее колдовство запечатлённого воздухом в стены, заставляя втиснуться до неведомого сердца, что мальчик-бедняк из немилосердных условий, но сейчас находясь на возвышенном чреве Англии, мог ужиться и расцвести. В толпе суетившихся и взволнованных детей, рядом с входом, не виделось тех, кто сидел на четырёх столах, и Северусу, почему-то все ещё наблюдающего за этими двумя, хотелось нестерпимо отойти и поискать одну рыжую макушку. После того, как он только обратил внимание на странную интонацию Поттера и Блэка, сосредоточившись на них, ему пришло понимание, что эти говорили так отчётливо и немного вычурно, потому что знали рядом стоящего мальчика. Они говорили беспечно, но взглядом смотрел при этом столь цепким, что до Северуса дошло: все они замечают. Наверное, Северус действительно отошёл бы, когда чёртов очкарик, говорящий и рассказывающий излишне подробно для неформальной светской беседы, скользящий и замечающий своей внимательностью слишком много и слишком верно, ‐ дабы сомнения застревающего мнения насчёт его клоунского поведения уже насторожились ‐ и повернувшего в другом направлении поджимающих губ и тут же расплывающих в усмешке, если бы не в этот миг Блэк, покашливая и зажимая кулак к своему рту и явно подражая кому-то, надменно вскинул такой взгляд и такой тон, что он мгновенно напрягся, отметив несколько шагов назад. Но Сириус Блэк всего лишь исполнил глупую шутку, наигранно выглядя пламенным оскорблённым, полыхая огнём и изображая от злости перекошенное лицо и яростные глаза, — отчего ему вспомнилось горячая кровь Блэков — не свойственного для его прежнего, пусть и задорного поведения. И честно сказать, когда шляпа прокричала «Гриффиндор», скрывая тёмно-рыжие волосы девочки… Он был почти не удивлён этим. Даже наверное знал и понимал, что Лили Эванс с её храбрым и благородным сердцем не могла бы быть на другом факультете. Он не мог представить её в Слизерина, или где-нибудь еще, но… Он всегда верил, что ежедневная суета не волнует его, он не был намерен слишком сильно привязываться, но представляя, что Лили охладеет к нему, забудет или отвернётся от него, от его общения, присутствия и жизни, и найдёт что-нибудь лучше, интереснее, иное. Ему мгновенно стало прохладно, было бы согреться. Но согреть его сможет не подыхающая от самой себя солнечная жара, а человек, разумеется, направляющий свой шаг в поблёскиваемом вихре улыбок, приветствий и чего-то кричаще-громкого красно-золотого цвета. И разумеется, распределяющая шляпа прокричала «Слизерин!», после чего он направился к столу с зелёным флагом. Северус плавая по течению само собой разумеющегося, мельком разглядывал противоположный стол, заметив девочку-гриффиндорку, и смотря через разный флаг теперь уже стены, под которым прятались его шершавые чувства, равнодушно отвёл глаз — чуть не ослепнув от ярких струёв. Староста Малфой, слегка растянув кончики губ в улыбке, поприветствовал его. Сдержанно похлопав ладонями в воздухе, присоединяющих в их факультет аплодисментами, а затем убрав руки в карманы мантии, бросая несколько слов, он привлёк его внимание.