Ты жалеешь?

— Ты жалеешь? В холодном свете электрических ламп лаборатории она кажется совсем бледной. Тонкие бретельки оставляют открытыми ключицы. Платье — такое неуместное в окружающей обстановке, такое белое, что слепит глаза. То самое платье. Она смотрит с интересом, склонив голову на бок. Он хмурится. Иррациональность сбивает его с толку. — О чём ты? — Об этом, — кивок на вдруг появившееся на полу в луже крови тело. — И об этом. — Её взгляд скользит по его рукам, и он чувствует, как воздух тяжелеет в ладони, обретая очертания пистолета. — Жалеешь, что убил его на моих глазах? — Это моя работа. Он отвечает прежде, чем успевает осмыслить ответ. Потому что привык отвечать именно так. — Ладно, — улыбка. — Ты жалеешь, что выбрал такую работу? — Можно подумать, у кого-то вообще есть выбор. Моё будущее было предопределено ещё при рождении. Или ты считаешь, что лучше существовать на низшей ступени иерархии, перебиваясь жалкими подачками, и думать, будто от твоего ежедневного рутинного патруля что-то зависит? — Но ты знал, что мне это не понравится. Ты смотрел на меня. Что ты надеялся увидеть в моих глазах? — Ты не отвернулась. Мне было достаточно того, что ты не отвернулась. Она согласно кивает. Ветер теребит подол платья, ткань то плотно облегает ноги девушки, позволяя увидеть их очертания, то снова развевается вокруг. Растрёпанные волосы заставляют вспомнить о том, как они лежали полукругом на грубой поверхности стола, пока его тело вколачивалось в её. Он хочет подойти к ней, сжать пряди в кулак, заставляя её откинуть голову назад, приоткрыть губы в немой просьбе… Ветер? В лаборатории? Игнас замирает, так и не сделав шаг. Есть только один логический ответ. — Ты ненастоящая. Она чуть сощуривает веки, оценивая сказанное. Не отрицает, не соглашается, просто сама идёт к нему. Проводит рукой по его груди, но форма крадёт у него возможность в полной мере ощутить это прикосновение. И он тянется ближе, чтобы докоснуться до участка обнажённой кожи, скользнуть вниз и задрать подол… Какая жалость, что он не обыскал ящик с её нижним бельём. Тогда бы он мог лучше представлять, что сейчас на ней надето. Невинное белое? Незаметное телесное? Изысканное, почти недоступное для простой охотницы, кружевное? — Можешь выбрать любое, Игнас. Или ты предпочитаешь видеть меня вообще без белья? — в её взгляде такой знакомый вызов, что невозможно не усмехнулся в ответ. Но Габи отступает назад. — Вот только разве ты не боишься запачкать меня? — Чем? — Ты весь в крови. В чужой крови. Сколько ты её пролил? Сколько таких же ни в чём невинных девушек и парней, как я, ты убил сам? Скольких привёл на смерть? Лишь за то, что они увидели что-то не предназначенное для их глаз? Это неправда. Он не совершает расстрелы сам. А если и доводится стрелять, то делает это издалека. Кровь с белой формы отмывается плохо. Забавно, что для миротворцев выбрали именно этот цвет. Но у этой неправильной реальности свои законы. И вот с него уже стекает кровь. Капли разбиваются о плитки с почти грозовым грохотом. И он не может отрицать очевидное. Не хочет врать. — Их было немало. Но, милая… — его губы искривляются в издевательской ухмылке, — ты и сама не такая уж чистая. Мне хотя бы не доводилось стрелять в друзей. — Потому что у тебя их никогда и не было, Игнас. Но я просто защищала тебя, это ничего не значит. Он тянется к ней, и на этот раз Габи не успевает уклониться. Теперь на её губах алеет кровь, и она слизывает её кончиком языка, продолжая дразнить. — Я здесь не при чём, Габи. Ты сделала этот шаг ещё раньше. — О чём ты? Теперь её черёд непонимающе хмуриться. Пространство подчиняется желанию Игнаса, стены лаборатории исчезают, и на их месте появляется только что развёрнутая в пункте вакцинации палатка. — Лукаш. Тело убитого доктора тоже видоизменяется, принимая черты главы корпуса охоты. — Это ведь была ты, верно?