Ты жалеешь?

— Ты не можешь это знать. — Но могу догадываться. Разбитые ампулы… — С каждым шагом вперёд под ботинками Игнаса хрустят осколки. — Их не просто бросали. Их топтали, почти стирая в пыль. Кто ещё стал бы делать это с таким остервенением? А ты такая горячая импульсивная девочка, Габи. Я уверен, что стреляла ты. Она молчит. Эта Габи из его снов сама не знает ответа. Зато она умеет улыбаться в точности как настоящая. И так же, как и та, не может ему отказать, когда требовательные твёрдые губы впиваются в податливые мягкие. Эфемерные бретельки сползают с плеч от одного только его желания. — Ты хочешь этого прямо здесь, Игнас? — Она всё же вырывается из плена его рта, чтобы задать вопрос. — Везде, — хриплый шёпот теряется в её волосах, превращается в мурашки, сбегающие от мочки уха вниз. — Я хотел тебя везде, Габи. В каждую нашу встречу. — И при этом смел утверждать, что не станешь лезть мне под юбку? — её дерзкий язык не остаётся в долгу. Оставляет влажный след на его шее. — Кого ты пытался убедить в этом? — Себя. Ты стала моим наваждением, моей слабостью, а я ведь никогда не совершал ошибок. Он толкает её назад. За её спиной уже нет ненадёжного палаточного брезента. Игнас подхватывает Габи в сантиметре от острых граней разбитой исследовательской техники. Они в раскуроченной взрывом лаборатории, но в этот раз совершенно одни. Нет нужды прятать внезапно оказавшуюся выжившей девушку от своих коллег. Можно не размышлять о том, докладывать ли об обнаружении чудом воскресшей мятежницы. Но всё же есть одна загадка, которая его интересует. — Как ты спаслась? Как из лабораторной мыши превратилась в жительницу Алькасара? — Ну явно не благодаря тебе. В её глазах нет и тени того страха, что он видел тогда. Игнас сжимает тонкое запястье. Знает, что держит слишком сильно, что у неё наверняка останутся синяки, но не может сдержать злость. Пока он безропотно возводил её на эшафот, кто-то другой перерезал стягивающую её шею верёвку. — Тот слащавый учёный? Которого ты спасла от медведя? Она прерывисто дышит, как загнанный в ловушку зверь. Глаза широко распахнуты, в них плескается осознание своего положение и неуверенность. — Как думаешь, что я могу сделать с тобой сейчас, чтобы добиться твоего ответа? — он неосознанно понижает голос. Ему даже не нужно перемещать руку. Её воображение снова всё делает за него. Заставляет её представлять самые развратные картины, которые она только может вообразить. Лихорадочный румянец заливает щёки Габи, зрачки расширяются. Превращаются в два бездонных омута, в которых он давно утонул. Игнас удовлетворённо кивает и отпускает запястье. Теперь всё правильно. Когда её желание выходит за границы здравого смысла и пересиливает страх — это чертовски притягательно. Это божественно красиво. В новом мире не осталось места для глупых верований в высшие силы и демонические искушения. Но эта охотница, бесспорно, могла бы быть величайшей из богинь. И истинной дьяволицей. — Потому что из разожжённого тобой костра мятежа нам обоим живыми не выбраться. Мы сгорим, моя девочка. Удача не может сопутствовать нам вечно. — Это что-то меняет? Платье медленно сползает, сантиметр за сантиметром открывая его взгляду всё больше. И, наконец, оказывается на полу, по-прежнему белоснежное, несмотря на пыль и гарь. — Нет. Ничего уже не способно меня остановить. Разве он может ответить иначе, глядя на неё, полностью обнажённую, такую доступную и всё равно недосягаемую? — Значит, ты не жалеешь, что поддался слабости? Не думаешь, что совершил ошибку, влюбившись в меня? Мягкий, ещё незнакомый ей смех, с примесью горечи, отражается эхом от стен. Она догадалась. Эта Габи догадалась. Но та, что встала между ним и смертью... Поняла ли? Он прижимает её к себе. Пальцы с огрубевшими от постоянных тренировок подушечками пробегают по позвоночнику. Её кожа такая нежная, что он боится оставить на ней царапины. И безумно этого хочет. Заклеймить, пометить, показать всему катящемуся в ад миру, что она принадлежит только ему. Они оба падают. Замирают в полёте. От желания окончательно срывает тормоза, и он уже не может сдержаться. Прикусывает полоску кожи на её плече до тихого вскрика. Она под ним. Пойманная в силки добыча. Связанная его телом, обезоруженная его силой, добровольно сдавшаяся хищнику. Её комната. Уютный маленький мирок, который он успел немного изучить. Простыни, нагретые ими, впитывающие запах их обоюдной страсти, сбиваются в кучу. — Габи? — Её ресницы дрожат. — Конечно, я совершил ошибку. Но если тебя это утешит, то ты — лучшая из всех возможных ошибок. — Ты жале… — она не успевает договорить. Протяжно стонет, когда его рука оказывается между её бёдер. — На хрен вопросы, милая. Она мокрая, готовая его принять. И им не нужны долгие ласки, ведь каждая встреча — уже прелюдия. Его одежда — последняя преграда для обладания ею — исчезает. Проникновение выходит резким, сразу на всю длину. Стенки влагалища сжимаются вокруг его члена так нестерпимо сладко, почти болезненно. За громким всхлипом его ответа будет не слышно, но Игнас всё равно выдыхает: — Нет.