Цвет

Ежусь, пряча шею в утепленный бомбер, а после натягиваю трикотажный материал водолазки на подмерзшие кисти рук. Лоб соприкасается со стеклом, и я ненароком кидаю взор на своеобразного попутчика по транспортировки до аэропорта. Парень по-идиотски лыбится и пританцовывает в такт недавно выпущенных битов покорителя молодежи. Так, словно главный фанатик. — Он сам хотел тебя забрать, но нужно внести правки по концертным графикам, площадкам и прочей херне, — жестикулирует в такт своих слов, на мгновение отпуская рулевое колесо. — Хотя с хуя ли я его оправдываю? Карие глаза устремляются к небольшому свертку позади меня, пока я лениво пожимаю плечами. — Если Глебас вновь поведет себя как мудачела, то найди мой контакт! — подмигивает. Не спеша перенимаю темный рюкзак с заднего сиденья внедорожника, параллельно всматриваясь в загорающийся экран смартфона. Вновь прибывшие уведомления гласят о заинтересованности моей тысячи подписчиков в сугубо творческом контенте, а остальная пятера требует публикацию моего бренного с различных привлекательных ракурсов. — Спасибо за доставку! — Обращайся, — салютирует Паша и резво подрывает автомобиль с места. Девушка на стойке регистрации перенимает мой паспорт, и я заворожено всматриваюсь в её бейджик, надеясь на обнаружения какой-либо ошибки для запрета выезда за пределы родины. Возможно, виза просрочена и требует пиздавать в посольство? Но увы, работница аэропорта дружелюбно улыбается, сообщает о верности протянутых документов и приглашает пройти в зону ожидания вылета. Благодарно дергаю головой, направляясь вглубь крупного аэропорта по светящейся стрелке. Присаживаюсь на жестковатое сиденье и на мгновение прикрываю веки. Кажется, недостаточность фаз медленного сна перешло в хроническую стадию недосыпа. Крупная капля падает на мой лоб, и я интуитивно дергаюсь, взором встречаясь с небольшим пластиковым стаканчиком чего-то холодного. Обладатель сласти лыбится своей самой омерзительной и довольно ковыряет мороженое пластиковой ложкой. — Надеюсь, мы сидим в разных частях самолета, — откровенно иронизирую, припоминая количество часов, которое необходимо провести в воздухоносном пространстве. — Сахар вреден также, как и порошок. Поверь. — Было бы славно, — протягивает Глеб, игнорируя крайнее услышанное предложение, и плюхается на соседнее сиденье. — А то захочешь от меня детей сразу по прилете. Стягиваю очки с водолазки, пряча ровные черты лица за тёмными линзами. — Скрываешься? — парень задаёт вопрос на выдохе, максимально приблизившись к моему телу. Прохладный воздух с подтоном мятного мороженого обжигает нежную кожу лица. Мелкие мурашки возникают за ушком, разбегаясь по ключице, грудной клетке и затериваются где-то возле солнечного сплетения. Самодовольно перенимаю сладость из кисти собеседника и тщательно отламываю кусочек розоватой ложечкой. Томительно подношу десерт к губам и медленно обволакиваю мягким эпителием. Сласть приятно охлаждает рецепторные клетки, и по оболочке прокатывается волна удовлетворения от употребляемой пищи. — Щас кончу. Понимающе киваю и аккуратно вытягиваю крупную салфетку из рюкзака. Доброжелательно протягиваю бумажный полотенец молодому человеку, улыбаясь самой язвительной. — Воспользуйся, — саркастический подтекст насквозь пропитывает каждую букву. — Не благодари. — Вымыть бы тебе рот с мылом. Выдергивает салфетку из моих пальцев, грубо складывая в четыре части. Пальцами левой руки зажимает выбивающиеся остистые отростки шейных позвонков, и я вынуждено поддаюсь вперед, навстречу неприятным ощущениям. Сжимаю губы, пока мягкий материал прокатывается по эпителию, начисто стирая сладковатый привкус остатков десерта. Розоватый отпечаток блеска для губ остается на бумажном полотенце, и я недовольно дергаю ногами, рукой отпихивая тело садиста. — Это самое худшее свидание в моей жизни! — выпаливаю я, тыльной стороной ладони проводя по губам. — И болезненное! — Серьезно, свидание? — берет на понт, не сдерживая ехидной улыбки Чеширского кота. Кажется, мне не хватает только крупной шляпы и сказочного макияжа. И вот, чудаковатый клоун-шизофреник готов. — Блять, — протяжно вою я, обращаясь к космосу, — я тебя не вынесу ни дня. — Ну, тогда я вынесу тебя вперед ногами! — смеется и я вновь наотмашь дергаю рукой, попадая в ширинку молодого человека. — Блять, вот это уже выше моих сил. Хмурится, тело сгибается напополам, и я недоверчиво рассматриваю мужчину. Осознание, что боль была причинена стекает подобно бальзаму по сердечной мышце. Но грусть, что это было не специально, всё же скребет когтями кошек. — И даже извиняться не буду. — спокойно произношу я и вновь отламываю мороженое. — Бессердечная! — подводит этакую черту Голубин, и я замечаю, как уголки его губ немного содрогаются, но всё же не поддаются эмоциональному порыву завершить спектакль. — Симулянт!

***

Немного вытягиваю нижнюю губу и с усердием набираю сливочную пасту на вилку. Серебряная ложечка поддерживает спагетти, не давая пасте свалиться в бездну фарфоровой тарелки, а не моего пустого и бездонного желудка. Одно из побочных свойств наркотиков: жажда еды. Всегда и всюду. Парень напротив спокойно пережёвывает пиццу, локтями облокотившись на светлый стол. Машинально реагирует на громкий звук проезжающей неподалеку кареты скорой помощи и поворачивает голову в сторону сирены. Радужка болотных глаз впитывает привлекательные черты лица мужчины напротив. Мягких, плавных. Кажется, скулы сюда и вовсе не вписываются… Да и лоб слишком широкий, однако невесомые изгибы воссоздают своеобразный шарм, вырисовывают этакий магнетизм к бренному и порочному. — Не пялься, — с наслаждением произносит Фара, подхватывая кусок выпечки с тарелки. — Чертовски вкусно… Положительно качаю головой, аккуратно преподнося пасту к губам. Не спеша пережевываю баснословную порцию углеводов и непроизвольно закатываю глаза, вновь испытывая мелкие разряды удовольствия. — Однозначно, это лучше, чем секс. Изумление мгновенно отображается на лице исполнителя, и я с искренней усмешкой наблюдаю, как густые брови взбираются вверх. — Кто тебя блять в принципе ебал, что ты ставишь еду вровень с физическим уединением? — Тебе список с именами или же контактные номера указать? — спокойно иронизирую и неспешно приподнимаю фужер с белым сухим. — Выпью же за их нескончаемое удовольствие и моё терпение. Тёплый эпителий губ соприкасается со стеклом. Немного наклоняю бокал, пальчиками удерживая его за ножку. Мускат прокатывается по глотке, насыщая рецепторы правильно подобранным вином. — Сомелье был прав. — Нет, ты не сменишь тему... — шевелит головой и несколько светлых прядей выбираются из хвоста. — Не хочу знать количество твоих ебырей, но хочу знать, почему ты не получала удовольствие. — Мужчины, какие же вы — павлины… Демонстративно закатываю глаза, встречаясь с недовольством в зрачках напротив. Кажется, ему необходима вся подноготная моей постели, дабы не облажаться. Красиво извивается, боясь наступить на крупную мину моей истерики. Любая оплошность способна вызвать конфликт, но мне, честно говоря, плевать. Пожалуй, это одна из немногих тем, неспособная спровоцировать шквал негодования. — С чего ты взял, что я не получала удовольствие? — облокачиваюсь на спинку мягкого стула, вновь ныряя в трясину прошлого. — Да, возможно, ты не хочешь знать их число, дабы не разрушить идеально воссозданный образ бывшей целомудренной наркоманки. Но блять, мне двадцать пять через пару месяцев, мне нечего стыдиться… Как минимум, я не сидела на лице красавчика полторы недели назад на твоих глазах. Смеюсь. — Да-да, я знал, что тебя покорит моя способность класть член в женский рот! — встаёт в оппозицию и несколько раз ударяет ладонями между собой. — И если бы я велся на ебаный образ из своей головы, то нашел бы тебя раньше. — Что? Желваки на лице парня отбивают танцевальный ритм, и столик перемещается в своеобразную зону турбулентности. Нервно задевает ножку мебели, и несколько тарелок сдвигаются в сторону, следуя физическим законам. — Трижды я мог подохнуть от передоза, но вот тут, — пауза совпадает с его жестикуляцией, и он уверенно нажимает себе на висок, — постоянно возникал образ. Этакая мать Тереза. То спасала от панички, то помогала выблевать весь порошок в унитаз, то просто часами разговаривала, не позволяя уснуть раньше, чем эта хуета не начнёт разрушаться. — Я… Ветерок прокатывается по оголенным рукам, и я ощущаю как сердце в грудной клетке замирает. Вдох дается с невероятной трудностью, и я до боли прикусываю кончик языка, опасаясь произнести что-то недопустимое для своего настоящего. Где у меня стабильная работа, достойный заработок и почти тотальное отсутствие проблем. — Причем здесь я? — тихо, едва уловимо. — Образ почти идентичен с тобой, Дина. Я не искал тебя специально, честно, но всё же ты была моим наваждением... — смеется. — После нашей встречи во дворце, я вновь ощутил это охуенное чувство возвращения к реальности. Словно образ ожил и вытолкал меня из навязчивых мыслей снова начать быть… Зависимым. Формировано выдыхаю, стараясь вымолвить более верное объяснение происходящего. — Мы оба знаем, что наркотики искажают существующее и воссоздают реальность, не относящуюся к действительности. — Да-да, я понимаю, что звучит как бред наркомана... — мужские руки зарываются в волосы на затылке, и я вновь улавливаю его нервозность. — Но вдруг блять ты отправлена мне из космоса, м? Улыбаюсь. — Создаешь очередную канву для будущего хита? Искренний смех выбивается из грудных клеток двух людей, так мило восседающих в Римском кафе. Кажется, что счет времени замедлился. Такое случалось и прежде. Когда косяк был зажат между зубами, а дым раздражал слизистую носа… Тогда я приземлялась и замедлялась.

***

Всматриваюсь в кинематографическую картину, ненароком вчитываясь в субтитры ленты. Очередная колкая фраза от главного героя провоцирует усмешку, и я прикрываю рот ладонью. Светлые глаза выжигают незамысловатые узоры на женском лице, и я довольно выдыхаю, вновь ощущая себя под прицелом софитов холодной радужки исполнителя. — Скажи мне, если я слишком много делаю. Для того что бы ты была моей, я увлечён. Усмехаюсь цитированию исполнителя собственного шедевра, старательно избавляясь от колкого ощущения между стройных ног. Кажется, мужской шепот будоражит внутренне ухо, и эпителий покрывается множеством мурашек. — Ты нихуя не делаешь, Глеб... — спокойно напоминаю я, вновь растекаясь в кожаном кресле. — Ага, ты всего лишь в Риме. — Это не восторг, — апеллирую. — Я всего лишь в Риме… Демонстративно закатывает глаза, аккуратно соприкасаясь указательным с моим коленом. Подушечка пальца скользит по чашечке, неспешно приподнимаясь по бедру, сокрытому болоньевой тканью. — У тебя весь паспорт шенгенами заполнен. Очередной толстопуз из списка форбс? Усмехаюсь. Мужские пальцы огибают внутреннюю часть бедра и немного сжимают. Женские губы ослабляются, и я улавливаю прохладный воздух, так форсированно вырывающийся из грудной клетки. — Не стоит измерять меня своими прошлыми любовями... — откровенно задеваю молодого человека, улавливая, как дергаются скулы на физически привлекательном лице. — Ни у одного богатого толстосума не хватит внутренних залежей для моего покорения. — Словно у меня была их хуевая туча, — злится Голубин, и я уверенно кладу кисть поверх его ладони. — И можно ли всех любовями назвать? Томительно веду руку чуть выше, останавливаясь возле ширинки. На мгновение прикрываю глаза, ощущая своеобразную расфокусировку транслируемого фильма. Спокойно отвожу кисть и располагаю конечность на небольшом подлокотнике темного цвета. Подвести к изнеможению и выжидать. — Это такой маневр, чтобы отвлечься? — иронизирует Глеб, и я дергаю уголками губ. — Замолчи. Теплые мужские пальцы отводят резинку спортивных брюк, неспешно пробираясь внутрь. Расслабленно всматривается в профиль моего лица и опасливо уменьшает расстояние от возможного фаталити. Вот, я сейчас вскочу, крикну что-то про неуважение к личным границам и свинчу в закат. Но в реалиях, я прикусываю слизистую щеки, стараясь совладать с поспешностью моих ожиданий от происходящего, и если про удовольствие было сказано немного раннее, то стоит его получать чуть чаще. — Ещё двадцать часов назад ты уверяла, что не вытерпишь меня и дня, — шепчет Фара, вновь наклоняясь к моему лицу. — А сейчас жаждешь ощутить мои пальцы в себе. Его эмоциональная красочность подпитана ехидством, и я искренне лыблюсь, всё ещё надеясь ощутить разрядку от получаемой нестабильности. — Только пальцы, — иронизирую. — Не тебя. И вновь именитая улыбка из мультипликационного фильма озаряет его лицо. Почти как из сказки, но слишком анимированный. Мужские пальцы залезают под хлопковую ткань фирменного нижнего белья. Всматриваюсь в экран кинематографа и светлые буквы по периферии растекаются, фокусируясь за пределами искаженного хрусталика. Подушечки фаланг проникают меж складками, немного поглаживая. Надавливание сменяется приятным трением, и я прикусываю эпителий нижней губы. Небольшие эмоциональные фейверки взрываются в сознании, и громкие залпы в сознании побуждают отключить бренное и сфокусироваться на ощущениях. — Никто тебя и пальцем не тронет, — шипит Глеб, и я свожу брови на переносице. — Вытащишь? — улыбаюсь, всё ещё сосредотачиваясь на удовольствии. Отрицательно покачивает головой, и я улавливаю его нервные подергивания боковым зрением. — Не дождешься. Указательный потирает клитор, и женское тело выгибается в пояснице. Множество мелких покалываний прорезают чувствительную кожу внутренней стороны бедра, и я ненароком бросаю взгляд на контур выделяющихся сосков из укороченного топа, прикрытого крупным бомбером. Пышные ресницы, обрамляющие глаза цвета свежого моха, содрогаются, и я вновь прикрываю веки, теряясь в знакомых, но всё же отторгающихся ощущениях. Допустить получения разряда, не позволить бессознательному влечению поработить суровые реалии. Существовать в действительности, начисто стерев заоблачные были. — Ты снимешь себя этот хуевый оберег от мудаков, — требует Голубин, и я интуитивно прикусываю эпителий нижней губы. — Так ты же пристал, а значит оберег не действует… Средний палец проникает во влагалище, и я немного сжимаю ноги, стараясь свыкнуться с ощущением растяжимости. Стенки обволакивают чужеродные фаланги, трение сменяется всплеском удовольствия. А идеализация сексуальных ласк расплывается в накаленной атмосфере. — Это подарок от мудака… — тихо заявляю я и вновь ощущаю накрытие тела волной терпимости. — Но никак не оберег от его подобных. Искренне смеюсь. Палец грубо проникает в лоно, резко входя и потирая чувствительную слизистую. Тяжелое дыхание развешивается по небольшому кинозалу, и я опускаю веки, вновь фокусируясь на ощущениях. Кажется, излечимость от грехов невозможно, если не можешь прекратить даже мыслить о нём. Я—своеобразный дьявол, ежедневно вдохновляющий своё сознательное на проступки. Заполучить, достичь, достать, забраться. И во всем этом, — лишь выгода. Женское тело содрогается, пока палец оппонента стимулирует клитор. Спокойно вытягиваю чужую конечность из своих трусиков и откидываю голову, уставляясь в темный и такой же безрадужный кинозал. Кончила? — Ну, сутки с тобой я вытерпела… — смешливо выдаю я, рассматривая железные конструкции зала. — И я невероятно хочу спать. Пожалуй, пойду в номер. Приподнимаюсь с мягкого кресла, ненароком оглядывая пространство на забытые вещи. Прощупываю карман верхней одежды на наличие техники и вытягиваю вибрирующий смартфон. Вновь прибывшие уведомления сообщают о потере моего тела в сети социальной. Я гибну в эмоциональной трясине. И мне это нравится. — Дай угадаю. Саня потерял тебя? Или как зовут того чела из кафе? Вынуждено перемещаю взор на лицо молодого филантропа, красавца и, вероятнее всего, миллионера. Полагаю, именно так о нем отзываются поклонницы. — Серьезно думаешь, что он единственный, таскающий мне букеты и желающий угодить? — Считаю, что единственный, приносящий такие хуевые букеты. Их было двадцать три. Это всё, что ты заслужила по его мнению, Дина. — издевательски произносит Глеб, по-актерски пересчитывая бутоны в раннее увиденной композиции. Спокойно запихиваю телефон в бомбер и вновь шебуршу рукой в открытом кармане. Пластиковая карточка оказывается зажатой между двумя пальцами, и я спокойно вытягиваю электронный атрибут для разблокировки дверей. — Остаешься бороться с меланхолией? — спокойно задаю вопрос, не желая вести диалоги о личной жизни. — С самобичеванием и стояком, — откровенно заявляет Глеб, и я усмехаюсь. — Могла бы помочь. Отрицательно покачиваю головой, по-актерски выставляя руки впереди своего туловища. Кажется, терпимость взяла вверх и отторгнула малейшую возможность лицезрения чужой плоти. — Надеюсь завтра мы сможем обсудить что-то кроме моих ухажеров. Мне нужно показать идеи для проекции твоего сольника. — Если они такие же охуенные, как ты, то считай, всё уже одобрено, — выпаливает Голубин, и множество мурашек покрывают моё тело. Ногти пронизывают нежную кожу запястья, и я вновь сосредотачиваюсь на реальности. Я не нужна небытию. И хоть там так чудесно, пахнет косяком и развеянными чувствами, я обязана ухватываться за адекватность. Порождать реальность, а не затериваться в несуществующем. — Я не тот образ из головы. Моя ложь сладостна и схожа с медленно стекающим медом. Также привлекательно обольстительна и если вляпаешься, то хуй отмоешься.

***