Цвет

Стилус соприкасается со сенсорным экраном серебристого планшета, вырисовывая незамысловатые силуэты ангелов. Своеобразное отображение возвышенного в рамках расколотой реальности. Кажется, лишь искусство способно вознести наше бессознательное вопреки устоям современности. Теплое дыхание обжигает макушку, и я приподнимаю ладонь, наощупь щипая вновь прибывшего за тонкую кожу на животе. — Садистка, — шипит Глеб, всматриваясь в экран электроники. — Ну-ка, покажи. Его заинтересованность льстит, и я кидаю взор на рядом стоящий стул. Радужка ледяных глаз немного приподнимается, и я считываю некое недовольство в напряженных мышцах его лица. Нелепая просьба превращается в детский сюр, не позволяющий молодому человеку мыслить согласно возрастному цензу, а неверно воссозданному воспитанию раннего взросления и употребления. — Ок, — буквально уговаривает своё бессознательное и присаживается на мягкую мебель. — Что так пялишься? Злится. — Боже, Голубин, ты невыносим, — на выдохе выпаливаю я, вновь сталкиваясь с осознанием происходящего. — Иногда мне кажется, что крайний альбом был выпущен не повзрослевшим человеком, а всё тем же, кто трахал девушку пять минут назад… Всматриваюсь в зрачки собеседника и недовольно выдыхаю. — Окей, можешь не садиться, ваше величество. Спешно приподнимаюсь со стула, желая избавиться от назойливого ощущения глупости происходящего. Хватает за запястье, несколько вдавливая свою кожу в нежный женский эпителий. Холод в глазах исполнителя отображает беспокойство, смешанное с пониманием. — Осознаю. Мудак. — кратко произносит Глеб, и хватка вокруг запястья смягчается. — Извини. — Предлагаю устроить некий диссонанс с одной из твоих именитых песен, — любезно заявляю я, вновь присаживаясь на стул. — Похоть, разврат, гулящая женщина, а фон вознесен к небытию. К непорочности и чистоте. — Это… Внимательно вкушает информацию, перелистывая зарисовки в фотопленке. Мимика на его лице ослабляется, и я улавливаю, как дергаются скулы под эмоциональным представлением моей идеи. — Охуенно. И этого достаточно. Светловолосая девушка прогибается в пояснице, томительно расставляя заказы по столешнице. Четыре верхние пуговки на её блузке расстегнуты, а взор устремлен лишь на моего ментально нездорового собеседника. Я встречалась с такими и прежде, но почему-то именно сейчас подобное похабное исполнение начало находить отголоски в моей сердечной мышце. И дело было не в ревности, а в том, что прекрасный пол был готов сомкнуть свои губы в любом сладостном изречении, лишь бы понравиться. Еще отвратительнее становилось оттого, что они самостоятельно начали себя сексуализировать так открыто, словно они — некая деталь интерьера, которую можно содержать рядом и просто… Иметь. — У вас очень красивые татуировки, — щебечет птичка губами из кератина, и я усмехаюсь. — Особенно ангелы… Глеб благодарно реагирует на очередную лесть из её уст и сухо дёргает головой. — Спасибо. — Мы могли бы поболтать перед вылетом, если вы, конечно, хотите… Грязный и деформированный акцент девицы раздражает чувствительный эпителий перепонки, и я нервно сглатываю. — Принесите воды без газа и счет, пожалуйста… — на английском требую я, стараясь спустить развратную девицу с небес на кафель аэропорта. Передергиваюсь, стараясь не выблевать из себя маленького лингвиста, изучающего два иностранных языка на протяжении восемнадцати лет. — Омерзительно, — шепчу я, когда девушка скрывается за барной стойкой. — Я не слышала подобный акцент еще со времен школы… — Милая шлюшка. Глеб пожимает плечами и отпивает свежевыжатый апельсиновый сок. Нелепо морщится, и я не скрываю свою издевательскую ухмылку. — О да, Глеб Геннадьевич, она подмешала вам туда свои месячные! — немного наклоняюсь, избавляясь от назойливого внимания остальных гостей. — Думаю, это был приворот! Но даже так, она не заслуживает оскорбления… — Блять, весь аппетит отбила! — протяжно бурчит Голубин, и напускно вытирает губы салфеткой. — И да, шлюха—это не оскорбление. Брови на моем лице искажаются в недоумении, и я мысленно приготавливаюсь к очередному словесному раунду. — Окей, импотент—это прозвище. А маленький член—просто аллегория. — Прикольно, что ты совместила всех своих бывших в одну колкость. Откусывает сэндвич из светлого хлеба и лыбится самой язвительной. Видимо, отбила недостаточно. Демонстративно закатываю глаза, непроизвольно возвращаясь к описательному образу из прошлого. И член стоял, и размером была удовлетворена. Тяжело не угодить, когда всё, что ты лицезрела прежде округляется до роликов с откровенным содержимым в доступе и пару фоточек, отправленных одноклассниками в личку. — Припоминаешь весь список? — мужской голос разбивает размышления, заставляя вновь усомниться в его желаниях. Нет, припоминаю главного в небольшом перечне имен. — Ты мне не нравишься всё больше, — откровенно заявляю я, и парень напротив демонстративно выставляет два пальца вперед. — Идиот. — Да-да, передай это моим шаловливым пальчикам. Вновь закатываю глаза, борясь со смешинкой, так умело разъедающей рецепторы языка. Конченый, но веселый. Словесные колкости схожи с разбитой адекватностью под пагубным влечением к наркотических веществам. Остро, до крови больно, но есть в этом особый шарм. — Не смей вносить меня в список «не оскорбление», — отображаю кавычки в воздухе и наспех отпиваю смузи из тропических фруктов. — Иначе твои пальчики никогда прежде не проникнут в моё влагалище. Брови собеседника вздымаются ввысь, и я положительно киваю для визуальной убедительности. — Окей, скажешь число чуваков, которые входили в тебя, и я подумаю. Вновь провоцирует и лыбится. — Ну всё, ты меня достал! Перенимаю салфетку из рук собеседника и с усердием прикладываю к его лицу, стараясь запихнуть бумажный экземпляр прямо в его глотку. Жаль, что это не яблоко запеченное в его заднице, конечно. Но боюсь, если я когда-то и увижу анус покорителя молодежи вблизи, то единственное, что я захочу туда запихнуть, это свое прошлое. Никчемное и повязанное. — Понял-понял, капитулирую! — смеется. — Твоя неадекватность составляет конкуренцию моей. И это чертовски сексуально. Наспех откидываю салфетку в мужчину и с грохотом облокачиваюсь на спинку стула. — Как тебе наше свидание? — подобно самодовольному коту урчит Глеб, и я изображаю недовольную мордашку, полную ехидства. — Я знаю, что ты что-то чувствуешь… — Я… Мысленно отсчитываю секунды до прибытия в столицу и избавления от компании взрослого подростка-неформала, — вот, что хотелось сказать, но, возможно, это было бы слишком лживо и нечестно по отношению к себе же. И всё же, мне ведь действительно понравилось. Впервые за увесистый промежуток времени, я вновь ощутила прилив эндорфинов, вместо антидепрессантов, что не вносят в жизнь красочность, но вынуждают верить, что цветная гуашь раскинулась по прошлому. — Всё ещё надеюсь, что твоя мнимо воссозданная симпатия затеряется где-то в аэропорту или же останется на высоте семи тысяч метров. — Растопчу твои надежды, — напускно произносит Глеб и тянет ладонь к смузи. — Сорри, но раз ты испортила характеристику к моему натуральному напитку, то тебе и страдать. Немного надуваю губы, всматриваясь как молодой мужчина опустошает бокал с моим напитком. Отображаю эмоцию недовольства и злобно еложу на стуле. — Чудесно, — бурчу под нос и складываю руки под грудью. И вновь меня лишили надежд и вкусного смузи. *** Ерзаю на кожаном кресле, находясь в поиске наиболее удобной позиции для многочасового полета. Острые колени длинных ног упираются в впереди стоящий ряд с пассажирами, и я выдыхаю, опасаясь навредить окружающим своей неусидчивостью. Улыбка исполнителя, гордо высидающего рядом, злит. Прикусываю кончик языка, не желая вновь окунуться в диалог противоречий. — Так уж и быть, — напускно разводит руки в сторону, приглашая облокотиться на его худощавое, но всё же твердое телосложение. — Щас передумаю. — Манипулятор. Аккуратно приподнимаю подлокотник, завлекаясь в капкан мужского тела. Скуловая кость соприкасается с ключицей молодого человека, и приятный парфюм, издающийся от его толстовки, флюидами растекается по рецепторам. Исподлобья всматриваюсь в его лицо, стараясь запечатлеть ранее неизведанные эмоции. Кокон рук Глеба смыкается вокруг моего тела, а острый подбородок утыкается в макушку заколотых волос. Немного приподнимаю шею, зрачками улавливая расслабленную мимику на лице Голубина, так внимательно изучающему мышечные содрогания на моём лице. — Я сейчас не сдержусь, — шипит Глеб, и желваки на его щеках отбивают нервный танец. Дергает головой, стараясь избавиться от назойливости собственных желаний, однако, я замечаю, как он проигрывает. — Терпимость побуждает к наивысшему возвышению, — усмехаясь заявляю я, аккуратно пробираясь прохладной кистью под толстовку исполнителя. — Ты теплый… Тело Глеба содрогается, борясь с внезапно возникшим контрастом температур. Уголки моих губ отображают ехидство, пока пальчик выводит мелкие узоры на мягкой коже, а фантазия вырисовывает множество татуировок, покрывающих его тело. — Секс — это не высшая степень доверия, намного интимнее поцелуй. Не находишь? — тихо произношу я, наблюдая, как выбивается воздух из его грудной клетки. — Блять, че ты со мной делаешь… — протяжно воет Глеб, и я пожимаю плечами. — А ты со мной? — мой откровенный вопрос вводит собеседника в ступор. Пожимает плечами, и глаза цвета Северного Ледовитого океана уставляются в невидимую точку впереди себя, лишь изредка бросая оценивающий взгляд на меня. Нервный смешок слетает с моих губ, и я аккуратно отлепляюсь от еле уловимых флюидов, раскинутых молодым человеком на несколько рядов вперед. — Жаждешь признания? — иронизирует Глеб, и я облокачиваюсь на спинку собственного кресла. — Нет. — Лжешь, — произносит предводитель молодежи, и я считываю искреннюю обеспокоенность с его лица. — Так хочешь? — Возможно. Веки опускаются, и я вновь фокусируюсь на эмпатии к собственным эмоциям. Кажется, необходимость озвучивания затерялась на взлетной полосе, но всё же иногда необходимо услышать голосовые вибрации, дабы убедиться в собственных предположениях. — Я не хочу быть посредником между твоими мыслями и реальностью. Ты жаждешь заполучить спасение, но увы, я не способна тебе его дать. — Такая уверенность в сказанном, — наигранно смеется, и с неприкрытым любопытством изучает женское лицо. — Почему? — Я также нуждаюсь в помощи. Острые концы воспоминаний ранят сознание, и я вновь припоминаю небольшое помещение с темной сеткой на окошке. Кожа покрывается крупными мурашками, и я шумно выдыхаю. Кажется, что если я вдохну чуть больше, то тахикардия сменится моим вечным сном. — Ты нескончаемая глыба секретов, Дина, — выпаливает Голубин, ударяясь лбом об впереди стоящее кресло. — Серьезно? Наша вторая встреча произошла на вписке, где дама с кричащей внешностью поглощала твой член, а я находилась в коматозном состоянии от употребления алкоголя. — Это была не вторая встреча, — шепчет Глеб, и я усиленно игнорирую произнесенную им фразу. — Для меня уж точно. Поворачиваю голову в сторону иллюминатора, наслаждаясь белоснежными воздушными облаками. Всего через восемь часов меня встретит столица с остатками мокрого и хрустящего снега под подошвой и, возможно, там оттаивает и мой покой. Крупный ком ощущений накроет меня с головой, и я вновь окажусь в веренице своих будней. Противоборство со смесью апатичности. Удовольствие со стертыми границами. — От чего тебя так накрывает? Кажется, он старательно ковыряется в моих извилинах, всё ещё надеясь откопать что-то действительно стоящее. — Не задавай вопросы, на которые не готов получить ответ, — обдуманно отвечаю я, всё ещё всматриваясь в окно самолета. — Я и сама боюсь заполучить на них правдивый ответ. Кисть, облеченная татуировками, демонстративно выставляется перед моим лицом и дергает за шторку иллюминатора, скрывая прежний вид успокоения от моих глаз. — Блять, — недовольно протягивает Глеб, разворачиваясь ко мне. Мужские пальцы огибают тонкую женскую шею, и я ощущаю, как остистые отростки прокатываются между подушечками его пальцев. Властно поворачивает мою голову, вынуждая встретиться с его непосильной обеспокоенностью лицом к лицу. — Ты невероятно мне нравишься, Дина. Меня тянет. Я ежесекундно нахожусь в вожделении, сгорая от желания. Ты чертовски привлекательна и обольстительна. И то, что я сейчас сказал на пике стояка, вероятнее всего, забудется. Ибо когда я не нахожусь в экстазе от предвкушения, я испытываю простую заинтересованность. В твоих желаниях, предпочтениях, еле уловимых прикосновениях. Губы ослабляются, а брови сводятся на переносице. Прикусываю кончик языка, стараясь вновь не проникнуться в болото недосказанности. — И я пиздец как хочу тебя поцеловать. Но ты права, это в тысячу раз интимнее, чем проникнуть членом в вагину. Поэтому сейчас я соберу остатки терпимости, и мы продолжим весь полет спорить о лучших музыкантах современности. Хватка ослабляется, и я спокойно возвращаюсь в прежнее положение. Казалось бы, произнесенный монолог должен был вознести, а вместо этого в грудной клетке образовалась крупная дыра. И жажда: прикрыть опустошение флиртом, закинуться спиртным, а после вылавливать падающие звезды, сидя на карнизе многоэтажки. Творческий экстаз. Так ведь это называется? Аккуратно приподнимаю руку молодого человека, вновь укладываясь на его тело. — Считаю, что Агутин заслужил место в этом списке. Улыбаемся. ***