Цвет

Рука, облеченная татуировками, вальяжно огибает моё плечо. Тяжесть от чужого бренного меркнет на фоне душевного балласта, медленно тянущего в трясину воспоминаний. Казалось бы, набрать спертый столичный воздух в грудную клетку, и на выдохе выговорить всё беспокоящее. В реалиях же пухлые губы смыкаются и вновь размыкаются, подобно рыбке, выброшенной на берег пережитых эмоций. Мне страшно, — это единственное оправдание, которое приходит на ум. Да, возможно, не светлый, но юный и всё также чувственный. Люди привыкли рассматривать худшие варианты, не оборачиваясь на то, что может действительно принести радость и сочувствие к себе же. — Можешь не рассказывать. Мне похуй на твоё прошлое, — его тон пропитан спокойствием, прикрытой темной завесой похуизма. — Я рассчитываю на совместное будущее. Ковыряться в белье, когда почти тридцатка… Глупо. Но вместе с тем, по-ребячески пиздеть, что меня никак не задевает твое состояние, я тоже не могу. И если твоя боль повязана на прошлом, то ты должна рассказать мне, Дина. Крошечная Ди внутри моего сознания взбирается на деревянное полотно крупной качели и радостно подсаживает собеседника. Этакая интерпретация созависимости в своей ипостаси. Мне так хотелось стать откровенной, что я обрекла себя на множество кожаных плетей, сомкнутых вокруг шеи. Казалось, что каждое слово, вертящееся на кончике языка, способно вознести до безумства и отравить собственное бессознательное. Я — гнилое отражение своих внутренностей. — Ты говорил о том образе, что навязчиво появлялся в твоей голове… — в пустоту произношу я, зарываясь в куртку. — Что ты о нем помнишь? Немного наклоняет голову и прищуривание глаза, а скулы нервно содрогаются, и пальцы парня издают несколько негромких щелчков. Нервозность. Конечно, он помнил всё в мельчайших деталях, однако, фокусироваться на той девушке, что была схожа с ангелом в демоническом обличии — жестоко. И Дина это понимала. — Чертова Мать Тереза, — усмехается Глеб и формирует из губ трубочку. — Малейшие излишки употребления заканчивались её успокоением. Я хотел обратиться к психиатру, ибо на утро никто из парней не мог вспомнить девушку, что вытаскивала меня со дна смерти. Не видели и даже по описанию не узнавали... Всё это — плод моего больного воображения. И, кажется, это уже факт. — Возможно, я и могла бы подтвердить твои догадки об воображении, но… — тихо произношу я, вновь зарываясь в капкан мыслей, что вызывали триггер и дрожь в коленях. — Это была я, Глеб. Мой шепот молниями пронизывает спокойное ночное небо. Апрельские звездочки вспыхивают и гаснут. Кажется, не ожидали, что я когда-либо решусь на столь резвую правдивость. Впрочем, я и сама не ожидала. — Не хотела ассоциировать себя с прошлым и капаться в твоей рвоте, поэтому и врала. Конечно, это не оправдание, но то, что происходило со мной нельзя ставить вровень ни к какому обстоятельству… — слова, произнесенные из моих уст, немного затуманивают эмоцию изумления на лице мужчины, и он интуитивно стягивает руку с моего плеча. — Я, честно, признаюсь, что должна была сказать тебе об этом. Должна, но не сказала… Руки исполнителя путаются в светлых волосах, прикрытых темным капюшоном толстовки. Обескураженность сменяется шоком. — Нахуя ты спасала меня? — Своеобразная плата за грехи… — с грустной усмешкой отвечаю я и ненароком касаюсь кисти исполнителя. — За что блять? — вздыхает. Темные (почти черные) глаза застывают пеленой перед сознанием, пока моя кожа покрывается крупными мурашками. Апрельская прохлада сменяется глыбой воспоминаний, веющими ледяным бризом. Страх порабощает нервные клетки и не позволяет здраво мыслить. То, что ранее казалось пережитым и проработанным, растаяло на фоне вновь нахлынувшего стыда от собственных действий. — Странно, что твои друзья не замечали этого… — задумчиво отвечаю я, припоминая, что почти каждый видел нас вдвоем, но почему-то туманили разум. — Поставщиком был мой парень, Глеб. Вот и весь грех. — Че блять? — изумление. — Ты встречалась с Гришаней? Кратко дергаю головой, вновь окунаясь в пережитое. — Сперва он занимался лишь поставками, но когда оказался в вашей компании, начал и сам толкать дурь… Трудом и потом завоевал ваше доверие! — глупая усмешка озаряет моё лицо, и ногти впиваются в нежную кожу ладони. — Мне было семнадцать, когда Гриша впервые увидел меня возле художки… Его друзья цепляли первокурсниц, а я ходила на подготовительные… Ни капли порочности и все мысли об искусстве. Ощупываю карман куртки, не спеша вытягивая упаковку с фирменным логотипом убийцы легочной ткани. Пальчики огибают сигарету, и я зажимаю её меж зубов, находясь в ожидании самого чертовски привлекательного жеста от Глеба. Проводит большим по колесику, и керосин вспыхивает. Тепло, разливающееся между нашими телами, успокаивает настолько, что я испытываю мелкую дрожь, прокатывающуюся по пояснице. Мне так хотелось почувствовать себя нужной, что в итоге стала действительно необходимой для Глеба. — В восемнадцать я сдалась, — затягиваюсь, и тело окутывает очередная волна ненависти. — Честно говоря, я даже не поняла, как наши отношения начались… Всё получилось как-то туманно… Передергивает. — Он трахнул тебя по согласию? — обеспокоено всматривается в моё лицо, опасаясь, прервать своеобразный монолог правдивости. — Дин, скажи, он сделал это по-твоему согласию? Пожимаю плечами. В любых реалиях: изнасилование — это ничтожно. И если ты полноценный зависимый наркоман или же опасный бандит, то в любом случае ответственность за поступки лежит на собственных плечах. Любое действие порождает противодействие. — Плохо помню первую совместную ночь. Всё было размыто. Резкость сменилась терпимостью. Я свыклась. Врач из психушки заявил, что так тело избавляется от созависимостей. Белые бинты, покрывающие запястья, вспыхивают перед глазами. Прикованность к кровати вынуждает замереть в одной позе и усердно заглатывать таблетки от врачебного штаба. Кажется, меня привязывали резинками к железной окантовке кровати чаще, чем я сопротивлялась. Ко мне не относились плохо, конечно, нет. Но вместе с тем, они были лечащими врачами, которые в любом случае должны были достигнуть результата. — Ведь мне не похуй на твое здоровье, — улыбаюсь, припоминая текст рядом сидящего исполнителя. — Есть что-то важное в словах твоих песен… — Фанатки на завтрак не остаются? Глеб ласково заводит прядь темных женских волос, выбивающихся из толстовки, за ухо. Мелкие разряды прокатываются по телу, и я вновь встречаюсь с непередаваемым ощущением безопасности. И всё же, он — покой. Тот, что снится мне темными ночами, когда на небе вспыхивает миллиарды мелких звезд. — Я видела, что творилось в твоих отношениях с той моделью. И, к сожалению, понимала, что её вытащить было невозможно, в отличии от тебя… Ты шёл на контакт, позволял оказать тебе помощь и прижимался так, словно я — твое истинное спасение. — Дина, поверь мне, ты и была моим истинным спасением. Тем, что упрямо вытаскивало меня из трясины употреблений и побуждала вновь поверить в жизнь… — уверенно заявляет Глеб, оставляя еле уловимый след на моем виске. Тушу сигарету об бетонированную поверхность крыши, не желая заниматься пагубностью и взращиванием очередной негативной привычки. Любая зависимость способна вновь возрасти на плодородной почве. Мужские пальцы огибают мои, тщательно поджимая под себя. — Тебе стоило признаться мне, Дина. Иначе я, честно, начал верить, что шизофреник… — Мне нравится, когда ты ощущаешь себя больным, — иронизирует. — Мне нужно было время… Мужчина улыбается и оставляет незамысловатый отпечаток губ на моей щеке. Он—диссонанс, приводящий к причалу умиротворения. — Мне было девятнадцать, когда я узнала о беременности… — на выдохе выпаливаю я, ощущая предательскую пелену перед глазами. — Я выжидала нужного момента для преподнесения ему положительного теста, но он подсел. Порошок на тусовках сменился ежедневными завтраками и полдниками… Зависимость погубила его. Разгоряченная боль прокатывается по брюшной полости, и я немного поддаюсь вперед, глупо зажмуривая глаза. Всё проработано, но до сих пор живо. — Говори, — требует. — На очередной вписке он словил галлюцинации и наотмашь ударил меня в живот. Впрочем на этом он не остановился и решил заняться сексом. Я плакала, кричала, пока кровь ручьями скатывалась по моим бедрам. Срок был почти одиннадцать недель. И Гриша, как истинный спаситель, напоил меня водой с наркотиками и инсценировал прерывание беременности под влиянием психотропных веществ… И меня, конечно же, упекли в лечебницу. Решетки пронизывают радужку глаз, а запах пилюль разъедает нежную слизистую носа. Щиплет. Слезы скатываются по лицу, и глупая улыбка озаряет моё лицо. Отторжение. Глеб уверенно захватывает моё тело в капкан объятий, буквально заталкивая женскую оболочку в себя. Захлебываюсь в слезах, ладошками обхватывая спину мужчины. Это было необходимо. Снова проговорить то, о чем боялась признаться самой в себе. — Но я не виновата, что он не родился… Не я… — как завороженная. — Дина, конечно, не ты. Слышишь? Не ты.

***

Тело тонет в объёмном синтепоновом одеяле, и я ощущаю, как содрогаются веки. Мужские пальцы соприкасаются с женским оголенным животом, и я исподлобья осматриваю лицо Глеба. Грудь, покрытая тонкой кружевной тканью вздымается, и я нахожу отражение своего превосходства в зрачках исполнителя. Кажется, ему не стоит произносить восхищение, когда я ощущаю его томительным жжением на внутренней стороне бедер. — Секс только после свадьбы, — шепчет Глеб, и я усмехаюсь. — И не уговаривай. Отрицательно покачиваю головой, перебирая пальцы привлекательного рэпера. Уверенно веду мягкую конечность к окантовке трусиков, улыбаясь самой выжидающей. — Серьезно, мой член не проникнет в твою вагину, пока твоя фамилия не сменится на мою. — Это слишком жестоко… — жалобно протягиваю я и ежусь на постели. — А в квартиру ты меня привел, хоть я и не твоя супруга… Немного наклоняется, кончиком языка соприкасаясь с ключицей, и моё тело содрогается в приятной истоме. Спускается чуть ниже, губами обволакивая сосок сквозь струящуюся ткань нижнего белья. Поясница немного прогибается в такт моего допущения о штампе в паспорте. Наверняка чертовски здорово устроить месячный секс-марафон, а после подать на развод… — Не по нраву мне ваша фамилия, Глебушка, — отшучиваюсь. Пальцы мужчины проникают под ткань белья, нежно поглаживая половые губы. Язык нарушителя личного пространства кружит вокруг ареолы соска, а губы нежно посасывают. Немного отвожу руку в сторону, ощупывая возбужденный член, спрятанный под тесной джинсовой тканью темного цвета. Сжимаю половой орган, улавливая еле ощутимый сдержанный рык. — Нет! — отводит женскую кисть в сторону, и я не сдерживаю смех. — Я же сказал, Дина, что ваши ожидания сбудутся после росписи… — Ты сам лишаешь себя удовольствия… Что за садистские наклонности? Нависает над моим телом, и я вновь теряюсь в глыбах ледяного океана. Кажется, радужка медленно затягивает. Он привлекательный. Поддаюсь вперед, мгновенно натыкаясь на теплые мужские губы. Мягкий эпителий скользит по моим, поджимает, покусывает. Разгоряченный язык проникает внутрь, пока кисти моих рук огибают шею парня. Становится душно. — Дина, загс и мой член в тебе! — уверенно заявляет Голубин, резко оторвавшись от моих губ. Откидываюсь на одеяло, опасаясь столь бредовой серьезности из его уст. Кажется, словно он ещё не разобрался со своими зависимостями и решил оформить подписку на мои. Глупо? Определённо, зато чертовски приятно. — Ты нихуя обо мне не знаешь, — на выдохе выпаливаю я и осматриваю оживленную мимику на мужском лице. — Возможно, ночами я превращаюсь в троля или же огра? Или же ненавижу готовить? А что скажешь насчет моего творческого хауса во время работы? Готов вляпываться в краску? — Так я не говорил о совместном проживании, лишь о замужестве… — стебется Голубин, и я задорно ударяю его в плечо. — Класс, я и днем похож на злого огра! Да и в целом, если заводить семью ради еды, то это показатель ущербности и несамостоятельности. Хаус? Серьезно? Да я в нем живу, охуенно будет понимать, что человек рядом принимает срач за творческий беспорядок, а не за помойку… Лично испачкаю нас краской, а потом выебу на холсте. Отличный вариант? Изображаю гримасу недовольства, всё ещё борясь с жаром между ног. — Мне нужна разрядка! — эмоционально протягиваю я, и мужчина смеется. — Не издейвайся! — Хорошо-хорошо! Понимающе кивает, прокладывая дорожку поцелуев от мочки уха к животу. Языком обводит пространство вокруг пупка, и я немного поддаюсь вперед, опасаясь столь же резкого отторжения от моего тела, как мой побег на ретрит. Указательные пальцы поддевают лямки трусиков. Вытягиваю ногу, позволяя стащить со своего тела столь ненужную вещицу гардероба. Спускается чуть ниже, пальчиками разводя половые губы. Выдыхаю, когда тёплый воздух, издающийся из рта Глеба, соприкасается с клитором. Мурашки прокатываются по телу, когда язык Голубина соприкасается с чувствительным эпителием. Сладостный стон срывается с моих уст, пока пальчики хватаются за пододеяльник. Опора. Губы обволакивают головку клитора, нежно посасывая. Мягкие пальцы поглаживают вход во влагалище, не спеша проникая внутрь. Мышцы немного спазмируются, и я вновь сталкиваюсь с приятными ощущениями, приводящими к экстазу. — Колечко будет? — сквозь стон интересуюсь я, ощущая как глуповатая улыбка озаряет моё лицо. — Без него ответ очевиден! — Как кончишь, так сразу займусь его приобретением. Синхронный смех пронизывает пространство квартиры. Шутки ведь не способны доводить до загса, так?

***