вы все не те, кем являетесь на самом деле

      Их спокойствие прерывало правительство, гомофобы и вечные ссоры на фоне влюблённости.

***

      Бессонные ночи даются крайне тяжело в последнее время. Солнце по утрам уже не дарило улыбок ярких, а ветер прохладный из открытого окна не вызывал табун мурашек на измученном теле. И любовь грела кое-как, убегая от двух сумасшедших, что возомнили себя руководителями своей судьбы.       Кира глаза устало прикрывает, ладошкой потирает и надеется лишь на то, что не свалится в сон вечный, долгожданный.       Просит врача, подкупает, чтобы тот позвонил девушке одной, Ангелине, и сказал, что Юли уже в живых нет, потому что та попросту силы высасывала как вампир. Голову ломала, и Медведева попросту устала от неё.       Чикина вся вялая на койке лежит, почти что и вправду не живая. Кожа бледная, на ней уже пятна красные выступают с корками, всё выглядит до ужаса болезненным и неправильным, только от этого не спастись. Это проклятие, которое будет с ней до гроба по пятам ходить, как тень. С глазами такими же потухшими, как у Медведевой. Без яркого света внутри. Они потемнели и потеряли прежний вид светлых голубых глаз. Они вместе друг на друга пялятся, еле-еле уголки губ приподнимают и скрепляют руки наконец, чувствуя тепло родное.       Потому что Кира скучала; потому что Юля поняла, что суицид — не самый лучший выход, даже в самый ужасный момент жизни. Даже если тёплая и любящая Кира наносит обиды телу вековые. Даже если нет денег на очередную ломку. Суицид — не выход.       Хрупкую руку сжимать было больно. Делать больнее не хотелось. Медведева то и дело пялилась на вены зашитые, на синяки под глазами и лицо истощённо-худое. Понимала: она такая же. Такая же убитая и уставшая от жизни, заёбаная и с долгами по горло, которое хотелось перерезать одинокими ночами. Такая же сломанная и не понятная вовсе.       — Зачем, Юль? — спрашивает тихо. Измученно. Большим пальцем потирает руку чужую, успокаивает и на нужную волну в разговоре настраивает.       — Ты знаешь, — сипло. Веки зажмуривает, вспоминая весь кошмар и ужас, открывает. В глаза двоится, и она кидает взгляд на такую любимую и родную Киру, по которой скучала. — Как там Геля?       — Ей похуй, — разочарованно, безэмоционально, потому что понимает, что ей и вправду похуй сейчас, наверное. Ей просто не до Юльки, когда-то весёло-радостной. Когда-то любимо-прекрасной. Их пути давно разошлись, только нити судьбы, перевязанные в тысячу узлов и залитые кровью, мешали.       Медведева губы поджимает, о своём подкупе врача говорить не собирается. Хочет умолчать, потому что так будет лучше. Она уверена.       Чикина в окно таращится, яркое солнце видит, хочет улыбнуться, но на это сил не хватает. Хватает только смотреть и не радоваться весне, как прежде. Как было раньше. Обдумывает всё на свете. Раны глубокие болеть начинают, легче не становится.       Девушки выходят из здания большого, где хлоркой постоянно пахнет и стены кажутся ярко-белыми, заставляя жмуриться и ненавидеть это место. Кира хватает за руку Юлю, в замок скрепляет их пальцы, боится, что пропадёт. Что это всё мираж и больная фантазия. Что Чикиной её, Чекушки, больше не будет в этом мире, полном несправедливости, и это является самым главным страхом, непобедимым и единственным.       У Медведевой в принципе страхов нет по жизни, кроме одного-единственного. Кроме одного-единственного, который по ночам бессонным мучает и терзает. Заставляет губы искусывать до посинения, терять рассудок. Поддаваться искушению и входить в ощущения приторно-сладкие.       На улице майские выходные. Солнце окутывает тело приятными тёплыми мурашками. На душе холодно, в душе кошки скребут стаей. Въедаются в сознание и медленно-медленно убивают. Подталкивают на мысли чуждые и поступки необдуманные.       Майские выходные не греют.       В утробе тишины и рёвов машин слышатся голоса. Огромное количество голосов. Кажется, бесконечное. Безграничное. Юля брови к переносице сводит, прислушивается, слышит крики возражения, слышит бунт. Слышит митинг.       Сглатывает ком в горле, подступающий вязкой жидкостью. Они проходят мимо толпы таких же, как и они.       В её глазах ужас, пока Кира идёт и не смотрит в ту сторону, потому что не хочет. Не может себе позволить этого, хоть и хочет. Без этого будет лучше.       Юля отрывается от руки, видит, как девушку менты вяжут, сгибают в три погибели, выбраться не дают, шипеть заставляют от боли в теле и почти сдасться. Она видит её красное лицо, её чёрные короткие волосы, которые легонько развеваются на ветру, видит её голубые глаза, яркие и полные надежд. Бежит к толпе не задумываясь, только горячая рука Киры останавливает, как электрический ток.       — Отпусти меня! — голос поднимает, смотрит непонимающе, умоляюще.       — Ты больная, — утверждает, видит в толпе и Гелечку когда-то счастливо-прекрасную, взгляд в родные глаза опускает, посмотреть в толпу своему чуду не даёт, — нет.       — Пожалуйста, Кир... — из хватки сильной вырваться пытается, в пол смотрит разочарованно, губу нижнюю искусывает — пальцы чужие на порезы давят.       — Прости, — вздыхает обречённо, Юлю к себе поближе тянет, обнимает, спину поглаживает и смотрит, как Новосёлова в конвульсиях лежит, в истерике неимоверной, вся убитая и в слезах, взгляд поворачивает в сторону и видит, как Алисе ещё хуже становится.       Чикина обиженно из объятий выходит, направляется в сторону дома, пока Медведева до сих пор в шоке стоит и разворачивается тоже, чтобы домой пойти и забыть обо всём как о страшном сне, в который не хочется возвращаться.       В подъезде до невозможности тихо. Слышен лишь гул двух пар ног, которые идут одновременно, шаг в шаг.       Юля фантомно всё ещё на том месте. В голове всё ещё та девушка, которую менты сгибали и не давали двигаться.       Кира не винит себя. Она знает, что сделала всё правильно, как и всегда. Знает, что Чикина её простит, стоит им только в свою маленькую квартирку попасть, где пахнет их жизнью. Где молодость была прожита счастливо и ярко.       Пока слышатся долгие щелчки двери от ключей, Юля осматривается вокруг себя, каждую деталь старого подъезда разглядывает, любуется.       Вспоминает молодость.       Улыбается слегка, проходя вместе со своей возлюбленной домой. По правде, это их дом, каким бы он не был. Здесь всегда будет своя уютная атмосфера для этих двоих.       Всегда будет любовь больная протекать.       Не исчезать.       Будет жить вечно.       Обе на кухню проходят, и Медведева в объятия снова заключает девушку, пальцами зарываясь в тонкие волосы.       — Люблю тебя, — тихо на ухо. На щеке поцелуй оставляет нежный, выцеловывает каждую часть личика миловидного. К губам пухловатым льнёт, искусывает, ранки старые терзает, кровь чувствует.       И обе понимают, как же они всё-таки скучали.       Чикина любимый аромат мяты с ежевикой вдыхает, в шею утыкается, целует.       — Пошли в спальню, — слышится сверху, чувствуется, как двигается кадык во время слов, и Юля улыбается, кивая часто, устало.       Вздыхает, смотрит на своё счастье-горе, держа сильную руку в своей хрупкой.       Губы поджимает и хочет заплакать на самом деле.       Громкое уведомление раздаётся в комнате, пока Кира у тумбы стоит, облокотившись на неё локтями и высматривая Чикину, которая около подоконника косяк делает.       — Блять, — Юля экран включает, заходит во вконтакте и видит пост в паблике. «Вы все не те, кем являетесь на самом деле».       Единственная запись к посту и фотография, где толпу девушек и парней дяденьки в форме ведут к машине, надевая на запястья наручники.       — Что там? — Кира злость и разочарование видит, высматривает боль в чужих глазах.       — Ничего.       — Ты слишком сентиментальна, — говорит как факт, и всё Юлино нутро сжимается, потому что слышать это неприятно.       Она не виновата, что ей жаль людей, таких же, как и они.       Ей всегда было жаль людей.       Любых.       Она всегда была слишком сентиментальна.       Языком проходится по бумажке, закрепляя косяк.       — Пошли курить, — сквозь боль улыбается, подзывая к себе.       Кира идёт неспеша.       Со спины подходит, обнимая. В макушку целует и с Юлиных рук затягивается, расслабляясь.       Медведева руки с разбитыми костяшками на талию опускает, поглаживает, сжимает.       Чужой тяжёлый выдох слышит. Улыбается.       Чикина левой рукой упирается в подоконник, когда чувствует обветренные губы на шее. Когда поцелуи спускаются вниз, до самых ключиц.       Юля затягивается, сдерживая полустон, когда рука укладывается на промежность поверх шорт.       Кира усмехается, когда тело в руках тает, растекается.       — Блять, — жмурится, когда пальцы с нажимом давят.       Медведева ликует, восхищаясь своей девочкой.       Переворачивает к себе и затягивается косяком, наполовину стлевшим.       К губам примыкает, целуя нежно, медленно.       Юля правую руку подальше держит, лишь бы не оставить ожог на теле болезненном.       Дышит тяжело и загнанно, двигаясь своим телом к чужому.       Руки укладывает на шею, поглаживает, ногтями корябает.       Кира прямо в шею тяжело дышит, рассматривает изгибы.       Кусает, оттягивая бледную кожу, венки на шее целует, языком по ним проходится.       Чикина голову назад откидывает, затягивается, получая больше удовольствия.       Медведева к ручке форточки тянется, открывает, впуская весенний ветер.       Чикина окурок на пару с Кирой докуривает, выкидывая в окно.       Девушка Юлю подхватывает за бёдра, на кровать валит.       Медведева сверху оказывается, запах коротких светлых волос вдыхает, принюхивается, ощущая привычные нотки шоколада и ментола.       Понимает, что скоро вся квартира пропахнет этими запахами, и не может не радоваться.       Футболку стягивает, живот выцеловывает, шрамы на рёбрах, запястьях.       Остальную ненужную одежду снимает, рассматривая любимое тело.       Руками проходится по талии, за спину руки заводит, прогнуться заставляет, соски целует, слегка прикусывает, наслаждаясь реакцией.       Юля хмурится, губы искусывает, в волосы блондинистые руку заводит, макушку сжимает.       Багровые пятна остаются на рёбрах, чуть ниже.       Кира все шрамы на теле лижет, зализывает.       — Не томи, — скулит, сжимая в руках простыню, которая сейчас по всей кровати неаккуратно распределяется, падая наполовину вниз.       Медведева кивает, укладывая руку на промежность, к губам пересохшим льнёт, целует, внутрь языком толкается, ощущая, как ей охотно отвечают.       Смазку размазывает, глуша мычание девичье.       Двумя пальцами медленно входит, отрываясь от поцелуя и слушая протяжный стон.       — Малышка, хочешь новых ощущений? — внутри не двигается, закусывая губу от воспылавшей идеи.       Юля громко мычит, проклиная всё на этом свете, насаживаясь на пальцы.       — Что там у тебя?       Девушка хмыкает, выходя из влагалища, Чикина на неё готова матом орать, но лишь покорно ждёт, поглаживая клитор и выгибаясь в спине.       Кира берёт в руки самый первый попавшийся шарф, направляясь к Юле. Завязывает им же глаза, прекрасно-голубые.       Из пачки, что на тумбе валялась, достаёт сигарету, подкуривает, говоря Чикиной слова ненавязчивые, чтобы та не услышала, прокашливается громко.       Снова внутри оказывается, двигаясь плавно, иногда ускоряясь.       Грубые толчки разделяют звонкие стоны. Медведева по животу языком скользит, чувствуя, какое сбитое дыхание у девушки, и подносит наполовину стлевшую сигарету к мокрому месту.       Касается легко, еле заметно, Юля вскрикивает, хмурится, внутри стенки пальцы сжимают, и всё тело в дрожь бросает.       — Прости, — шепчет, целуя красное пятно.       На сухую кожу теперь пепел сбрасывает, видя, как её девочка выгибается и стонет громко, губы закусывает, двигая бёдрами вперёд и ничего не видя, пытается корпусом увернуться от ощущений обжигающе-неприятных.       Медведева сигарету докуривает, о пепельницу тушит, Юля выдыхает облегчённо. Девушка ускоряется, ноги красивые раздвигает шире, чередуя движения пальцев с языком.       Чикина оргазм яркий получает, ей повязку снимают и большим пальцем продолжают клитор ласкать.       Кира слёзы на лице красноватом видит, губы поджимает, целует в щёку, во вторую, в губы, нос, прощения на ухо просит, говорит, что не хотела до слёз боль принести, недооценила чувствительность той.       Чикина кивает часто, дрожа. Она её прощает, всегда простит. Даже если боль будет не физической, а моральной.       Простит всё.       И измену, и удары сильные по телу.       Лишь бы снова шёпот на ухо слышать, родной и грубоватый.       Лишь бы карие глаза с улыбкой по утрам встречали.       Юля всё простит, даже издевательства необдуманные над телом своим, что девушка так любит.