мое знойное лето

мир ким сынмина жарче, чем средняя температура поверхности венеры. зажмуриваться от солнца стало привычкой, тело летом становится загорелым, а рацион питания оставляет желать лучшего, потому что за три месяца мальчик ест гадкую дрянь на все девять месяцев мучительной учебы, чтобы до боли в желудке и обещаний, что фиолетовую жижу больше не возьмет в рот. но начинаются каникулы, совсем близко и лето будет радовать детей, это значит, что семейство ким снова будут к семи утра просыпаться, чтобы покормить своего сына, ведь он на улицу — как на работу. рано утром уходит и фиг запустишь потом этого ребенка домой. обычно сынмин весь покрасневший и запыханный забегал домой, дрожащими руками держался за небольшую банку с водой и вновь убегал на улицу. тогда не страшны были солнечные удары и кровь из носа, все это казалось какой-то глупостью и гордостью. будто повод для гордости, ведь это он такой смелый ходил по солнцу без панамы и залег в кровати с температурой и тошнотой. многие только с восхищением охали, сынмину нравилось. веснушки на лице появились сами собой. сначала сынмину было все равно, но когда кто-то из более взрослых детей сказали, что это все из-за вскрытых яиц какой-то птицы, у мальчика дрожали пальцы и он в слезах бежал домой. мать совсем не могла понять, о чем говорит его сын, истерично размазывая грязными руками свое лицо и царапая свою кожу. в тот день он узнал, что не стоит слушать гадких старших детей, которые засунув шипучки в рот, смеялись. им было все равно, а слезы лились из детских глаз слишком долго. феликс как-то сказал, что это следы солнца на его щеках, и сынмину стало немного спокойнее. когда этих веснушек стало больше, его мама забеспокоилась. семилетний сынмин все еще не мог понять, почему его мать пыталась стереть такой дар солнца с его лица и совсем не мог найти объяснения тому, сколько трав она ложила перед ним. возможно, веснушки и правда уродливые, а феликс просто соврал. когда все дети падали с деревьев, царапая свои ладони, сынмин хлопал глазами, смотря на грязные, но спелые сливы. ему почему-то не было труда забраться на высокие деревья, у него будто были свои магические способности не свалиться с дряхлого деревца, а еще хватало сил вытрясти, если не душу, то все сливы с веток. может быть его и правда кто-то оберегал или он был совсем необычным ребенком. верой тут не пахло, потому что он даже не понимал, почему он должен благодарить кого-то за еду, когда это его мать задерживается до конца ночи на работе, совсем забывая забрать своего сына забрать с продленки. не то, чтобы у сынмина была обида, но это все началось с детского сада, когда ему приходилось сидеть с раздраженной воспитательницей и уставшим от жизни охранником перед воротами детского сада. сынмин не винил свою мать, потому что она работала на износ, чтобы прокормить его и старшую сестру, чтобы также оплатить ее учебу в колледже. вот только мальчик умный не по годам задавался вопросом, почему такой доброй и трудолюбивой матери так сложно, когда его отец работает в консульстве и ясное дело зарабатывает больше, чем просто преподаватель в университете. мальчик не жаловался, потому что всегда был опрятный и сытый. вот только за маму было всегда обидно. — можно еще кислые конфетки? пятьсот вон в кармане и ты мог чувствовать себя богом. стоя в душном, маленьком, но уютном магазинчике, где работала милая японка, ему нравилось покупать арбузный лед и банку с кока-колой. если мама узнает — ему крышка. но зачем же тогда мама дала столько денег, если эти деньги пойдут не на жвачки и коробки с сюрпризом. играть в карты было опасно, потому что родители других детей тоже были против, но один мальчик китаец, имя которого сынмин не мог запомнить долгое время, всегда тащил из дома отцовские карты. они играли для прикола, только-только учась жульничать и врать. ким даже не мог похвастаться перед семьей, потому что один раз ему достался скандал за столом. тогда от страха он разлил на любимую скатерть отца, чай с молоком. с того дня, сынмин больше не пил чай с молоком. разбивать коленки в кровь было самым ужасным ощущением детства. корчиться от перекиси водорода и видеть, как глубокая рана шипит — странно, но зачаровывало, будто это документальный фильм про черную дыру, который они смотрели вместе с мамой в ее выходной. чувствовать на коленях пластыри было нормально, но чувствовать шершавые пальцы отца — странно. его глаза были необычными, никогда не поймешь он смеется или серьезен, но сынмин знал одно, отец относился к нему по-доброму, чем к матери и сестре. и все-таки это было странно, но этому не придавалось особого значения, ведь тогда горячие лепешки мамы были важнее. сидеть на деревянной доске на их балконе было чем-то атмосферным. сынмин обнимал свои ноги и смотрел на пальцы ног. кривые, кривые, кривые, но строго и ровно выстриженные ногти. руки его отца все еще чувствовались шершавыми и жесткими, порой было больно терпеть, однако понимал, что все это не со зла. старшая сестра необычно молчала. у нее были длинные светлые волосы и почему-то она держалась за кончик дверных ключей, сынмин смотрел, как она выводит разные узоры на доске. — не надо, отец будет сердиться, — у него уши горят то ли от страха, то ли от того, насколько девчачьим его голос получился. будто жалко пропищал от вида злящегося отца. — не получу за это, получу за что-то другое, — раздраженно отвечает сестра. ее злость в сторону мальчика необоснованная, но старших понять как-то можно, но сынмин не понимал. он не заслуживал такого отношения к себе, это точно, он был на все сто процентов уверен в этом, — а ты перестань вести себя, как последняя девчонка и прятаться за маминой юбкой. долго еще будешь плясать под их дудку? сынмин хмурится. в основном мама говорила ему не слушать сестру, но как не слушать, когда каждая колкость в его сторону кричала о ее не высказанной обиде. закрывать уши во время ссор стало привычкой, а ненависть старшей сестры чувствовалось за километр. — лучше бы его никогда не было, — выплевывает сестра, переживая свой подростковый максимализм и разбитую мамой ее первую палетку с тенями. сынмин сжимает в руках ее любимый лимонный сок и уходит на улицу. чувства обиды давит на грудь и хотелось бы разреветься на всю площадку, вот только у феликса новый самокат и игрушечный коттедж дома. все страшные слова забываются в тот же момент. — где же наш сынминчик? прятаться на горках пугает. сердце быстро стучит, руки совсем замерзли, а шаги слышатся позади. он спрыгивает, чуть ли не падая лицом с горки прямо в песок, но умудряется своими способностями удачи запрыгнуть на шину и убежать от догоняющего. — тащите одуванчики и не забудьте пару монет кинуть в песок! хоронить божьих коровок возле турников было традицией. только странным все это казалось юне ловить летающих существ и нечаянно (на самом деле феликс делал это с какой-то идиотской улыбкой) убивать палочкой от дерева, затем хоронить под песком, а сверху добавлять одуванчик. готовились к похоронам они всей детской площадкой, даже речь толкали, чтобы расчувствоваться. выходило правдоподобно, ведь чанбин говорил, что кто-то там свыше по жребию выбирает кого забрать к себе. наводить чистоту в саду было их обязанностью. сынмин тогда был за главного, вел всех и приказывал куда собирать найденный мусор. многие морщились, замечая под ногтями сырую землю, кто-то крутил палочку от леденца в руке, а кто-то находил монеты за кустами. один бог знает, каким образом они все не слегли с чем-то ужасным и не умерли. ведь все это проходило без перчаток и не факт, что они заходили домой, чтобы вымыть руки. узнала бы мама, заставила бы мыть руки хлоркой. — ты должен закинуть свой тапок выше, сынмин! — феликс возмущенно кричит, чуть ли не совершая солнышко на качели, вот-вот обещающей вырваться из земли. — вовсе нет, ты видишь вон тот горизонт? я целюсь туда, — уверенно отвечает сынмин, сверкая своими глазами. у феликса восхищение и сбитое дыхание, крепко держится за качели и наблюдает. сынмин бросает свои потертые сандалии в горизонт. феликс верещит и останавливается резко, разбрасывая камни под ногами и поднимая наверх пыль от песка. его кроссовок валяется совсем рядом, но он цепляется за качели своего друга и тормозит того, впиваясь в его плечо. — это было жесть, как круто! ты просто разжег сегодня огонь в моей любви к этой игре, — задыхается веснушчатый лучший друг, сынмин улыбается. горизонтом считался конец детской площадки и начало сада ближайшего дома. сынмин только смеется, когда после его победы, машина отца чанбина проезжает его сандалии. перед мамой немного стыдно. когда вокруг все говорили о своих дедушках и бабушках, сынмину становилось грустно. его любимый дедушка недавно скончался. это было непонятное чувство, потому что вернувшись со школы, он чувствовал лишь усталость. вытаскивая из своего портфеля книгу по математике, слышит разговор сестры с кем-то. позже он узнает, что папа мамы умер. в тот момент пришлось только кивнуть, потому что чувство утраты не воспринималось всерьез, да и что может понять двенадцатилетний ребенок, который и не был особо привязан к своему дедушке. однако со временем, когда было совсем-совсем одиноко или когда он со скрываемой детской завистью наблюдал за бабушкой феликса. почему-то она не любила его, но принимала и даже давала двойную порцию жареной картошки. возможно, она чего-то опасалась, того, что сынмин мог обидеть как-то феликса, узнав, что его родители развелись. но сынмин никогда не считал такие вещи поводом для насмешек. у феликса был хороший отец, по крайней мере так казалось, а еще молодая, красивая жена со старшим сыном. у них позже родился сын, а феликс приезжал только летом. становилось иногда совестно, потому что завидовать нельзя, у него полная семья, но бабушку тоже хотелось. мама говорила, что она есть, только живет в деревне на севере. ким не понимает, как можно на севере жить, когда привык к южному климату и ходить с открытой курткой в феврале. мысли о дедушке всплывают, когда по каналу крутят какую-то передачу с судом, ему всегда казалось это максимально нудным и скучным. а еще, когда он видел леденцы в форме петуха и свои любимые чипсы. порой он специально вытаскивал своего дедушку на улицу, чтобы купить вредной еды. мама ворчала на своего отца, но тот лишь улыбался и обнимал своего маленького внука. слезы лились из глаз редко, но когда это происходило, сынмину казалось, что в мире лопаются все планеты и звезды, и будто именно по его вине — пролитых слез плутон больше не называли планетой. вот почему у всех бабушки с дедушкой есть, а у него нет. до смерти обидно, потому что сынмину одиноко. мама на работе и ему приходится одному читать большие энциклопедии по биологии от скуки. сестра шлялась где-то с проблемными парнями, а про отца он почему-то и не вспоминал, хотя именно он и кормил с ложечки и играл, даже учил его кататься на роликах. все обесценивалось, когда речь шла о бабушке. она была, но сынмин никогда не видел ее, только в далеком детстве, когда бабушка не могла принять выбор отца. его мама много плакала из-за бабушки и речь о ней — табу. вот только иногда, совсем иногда его это волновало. — и почему я должен проводить свое лето в какой-то глуши, где нет интернета? — вредность сынмина начала проявляется в тринадцать-четырнадцать лет. уже совсем не боялся выражать свое мнение, но молча выполнял, хоть и долго упирался. — имей совесть, ты ни разу еще не был у своей родной бабушки, — грубо отвечает отец, собирая вещи в дорожную сумку. а чья это была вина, точно не его. сынмин помнит, как мама со слезами в глазах провожала их на поезде. с отцом было весело ехать долгие четырнадцать часов и есть рамен с мясом и яйцами. дорога запомнилась мутной, но ему понравилось стоять на переполненной станции с разными людьми у вагона, что пытались купить себе семечки и пиво. папа не курил и не пил, как мама, видимо ему определенно было легче жить, чем маме, раз он не испытывал стресс. чанбин как-то говорил, что его отец курит, когда стрессует, а сынминов папа, кажется, не чувствовал это никогда. маму снова становится жаль. — я хочу яблочный сок, — тянет за рукав кофты ким. — тебе не нужно пить эту ерунду, непонятно из чего делается. на поле смотреть — как млечный путь разглядывать. в своем городе такого не увидишь, там машин много и пробок, поэтому каждое утро они с мамой опаздывали в детсад. там также душно, как в маминой кухне. но тут все такое зеленое и яркое, везде какие-то цветы, названий которых он не узнает никогда, наверное. заезжать в чужой дом всегда было страшно, потому что не знаешь, как тебя встретят и рады ли будут. бабушка казалось спокойной, она была старой и целовала в щеки своего внука, у сынмина должна быть радость на душе, но все почему-то тяжелеет в легких, ему хотелось поскорее отцепить от себя морщинистые руки и смущающие слова. ему казалось, что слова бабушки ложь, потому что по словам (которые он подслушал) мамы, она ужасная женщина. люди, конечно, меняются, но ему не верится. видимо травма с веснушками все еще тревожит, раз он цепляется ручками за кепочку. — не любишь желток? сынмин поднимает на нее глаза и морщится, чувствуя запах домашнего молока. он не привередливый, но желток ненавидел с самого детства, а домашнее молоко как-то не шло в горло и хотелось проблеваться в ближайший куст возле старого дома детства отца. — не нужно потакать его желаниям. захочет — съест, а так пусть сидит голодным, — слова вроде как родного человека прокручивались целую ночь. вот оно как. вот как отец меняется возле своих родственников. теперь-то он прочувствовал это все на своей шкуре. в глазах застывают слезы и он цепляется пальцами за чашку с чаем. на ночь, как оказывается, бабушка закрывает дверцы шкафов на замок. сынмин не то, чтобы лазит по чужим шкафам, но обидно было до покрасневших глаз и кома в горле. поэтому и отец запрещал есть после одиннадцати, спасибо, что хоть дверь кухни не закрывал на замок, а то вообще чувствовал бы себя приемным. наличие кошки было, наверное, пока что лучшим в нахождении в деревне у бабушки. перед ним огромный лес и будка с собакой. ему не хотелось подойти и взглянуть в глаза сторожевой собаке. они все были злые, ведь им не дарилась любовь. сынмин своего отца сравнивал с этой собакой в цепи. вот только собака не кусала его и не делала больно, как отец делал больно маме. на душе плохо, лицо снова кривится. — напротив есть дом семьи хван, у них есть сын твоего возраста, может старше, а может и младше, да кто его знает. почему бы тебе не познакомиться? — внезапно подошел старший брат отца, который не закончил университет и не женился, вот и занимается со всяким дерьмом и скотом. как ни крути — одно и то же. — было бы странно, если бы я так подошел. сейчас так не делается, — смаргивает слезы и поднимает голову на дядю. видит он его впервые, вроде не тупой, но есть в нем что-то мутное. доверять тут никому не хочется. ни ему, ни бабушке, и даже отцу. насильно заставлять делать что-то у них семейное. поэтому стоять перед чьим-то домом что-то да значило. его знакомят с милой парой возраста его родителей и он уважительно кланяется им. они были какими-то другими, вроде бы смотришь — корейцы, а потом замечаешь солнечный флаг на их веранде. он впервые узнает все о лаванде, ромашке и огурцах в горшках. — мам, у меня веревка на качелях порвалась! черная, как ежевика в саду у бабушки, родинка под глазом и пухлые губы, как моти, которыми его угостили минут пятнадцать назад. мальчик лет четырнадцати удивленно распахивает глаза и улыбается, своими искрящими глазами тоже. сынмину кажется, что они как полумесяцы, и почему вдруг он стал сравнивать все с его внешностью… — мам, скажи папе, пожалуйста, чтобы вновь подвесил шину для моей персональной качели, — смеется заливисто, обнимая свою мать, — ой, меня хёнджин зовут! — сынмин. ким сынмин. тот день запомнился, как самый жаркий из календаря лета. цветы у миссис хван очень красивые, он вспоминает, что в детстве папа любил ухаживать за белыми и розовыми розами, что росли у них на миленьких горшках на кухне. забавно, что его мать звали также. может быть, поэтому розы цвели у них. его ноги разъезжались на неровной тропинке, а хёнджин, его новый друг, крепко держал его за руку и весело о чем-то рассказывал, что вот у него есть дом на дереве, только он не деревянный и мега большой, а еще там много барахла. сынмин не верит своим глазам, когда видит кирпичный домик не на дереве, а на чем-то таком металлическом, внизу гараж и старая разваливающая машина мистера хвана. помнит, как поднимается по опасной лестнице за хёнджином, краем глаза видя качели, о которой говорил мальчик и вновь смотрит на спину старшего, все-таки хёнджин оказался старше. — у тебя красивая косичка. никогда не видел, чтобы мальчики у нас заплетали косички, да и цвет у тебя.. необычный? — хёнджин останавливается тут же, поворачиваясь прямо к сынмину и смотрит на суетящегося младшего. у того едва расцветающая родинка возле глаза и почти стертые веснушки, хван еще спросит о них, но сейчас хочется лишь потрепать по волосам. — а я не отсюда. мы приехали из японии и уже года два тут живем. если быть точнее, это что-то нашего отдыха от шумной столицы. сам понимаешь, — тихо смеется, наблюдая за кивающим младшим, — я необычный, потому что японец. многим не нравится это и все тычут в меня пальцем. говорят, что веду себя как девчонка из-за длинных волос. — ты не должен не любить то, что тебе указывают другие, — резко перебивает хёнджина сынмин, чуть ли не сваливаясь с лестницы. вся жизнь крутится перед его глазами, стоило быть менее эмоциональным и не тянуться к источнику грусти. вот только вместо переломанных ребер и рук, чувствуются сильные руки хёнджина. на его лбу вздулась вена, а глаза серьезные. у сынмина же смешная челка на голове, грязно-зеленая футболка — писк моды по словам мамы, и браслет со знаком зодиака рака. если так ловят от падения в свежескошенную траву того, кому открылись в первый же день, то сынмин абсолютно точно не понимает людей, которые зовут сильных мальчиков девочками, только из-за косичек.