Культ тела

      Утро начинается не с кофе.       С глухого метронома каблуков лакированных туфель. Кислый лимонный блик скользит по смолистому глянцу отполированных острых носов. Мерный, ритмичный стук бьется о налитый полимерный пол больничного коридора цвета блеклой плесени. Безукоризненно белый халат идеально выглажен: на ровных плечах чисто тянется холодная ткань, рукава гнутся мягкими складками в локтях.       Поворот. Очередная замшелая промозглая ветка госпиталя. Застоявшийся запах медикаментов, хлорамина, фенола. Специфический аромат давным-давно впитался в теплую кожу с легким рыжеватым загаром; в темно-бирюзовый хирургический костюм с V-образным вырезом. Кажется, если бы доктор целовался, то его пухлые губы в сиреневом тоне помады оставили бы такой же легкий, ласковый запах лекарственных препаратов. Однако Чокколата не тратит время на легкомысленные, глупые обмены бактериями. Он предпочитает исторгать кривую белозубую улыбку любой потенциальной жертве спутнице судьбы. Или спутнику.       Впрочем, ему совершенно безразличен пол. На операционной койке они все одинаковые. За исключением лица. Восхитительного, волнующего, омерзительно возбуждающего. Упоительного, превосходного выражения животного ужаса, дикого, первобытного, практически раболепного преклонения перед страхом нестерпимых страданий, мук, боли… Одна мысль о нежно входящем в горящую кожу сверкающем скальпеле; о жарких внутренностях, разливающих бурлящую в бедственности бордовую кровь; об отвратительном и прельщающем запахе настигающей кончины — это тошнотворно будоражит Чокколату, набухая злокачественной опухолью под ребрами, в погано дрожащем сердце. Это заставляет его стыдливо закусывать губы, сжимать бедра, боязливо запираться в туалетной кабинке. Сколько материала он уже записал? Сколько снафф-видео уже принесли ему извращенное наслаждение? На скольких видны жуткие, зловещие и поразительно чудовищные, такие неописуемо заводящие опыты? Сколько оттенков красного видела камера? Сам Чокколата?       Сегодняшний пациент станет двадцать пятым.       Противная, гадкая мысль некстати мелькает в развратной голове доктора, когда он надевает светло-голубой спецкостюм с молочными латексными перчатками и тонкую шапочку: «Это будет быстро». Операция не займет много времени. Разумеется, минимум час она определенно затратит. Но этого недостаточно для порочного, увечного влечения хирурга. Будь у него часа три непристойного, аморального раздолья…       Камера установлена. Верный угол, привычное приглушенное мерзлое освещение. Стылый воздух, заледеневший аромат химии. Момент предвкушения всегда бередит накаленные, напряженные нервы. Скоро. Еще чуть-чуть. Тревожно воспаляется пылко колотящееся сердце. Концентрация. Чокколата нетерпеливо облизывает трясущиеся губы под маской.       Перед ним парень. Вероятно, чуть моложе самого хирурга. Поджарый, недурно сложен: упругая грудь, точеный пресс, крепкие руки, атлетичные ноги. Должно быть, спортсмен. Иногда Чокколату это забавляет — игра в своеобразные ассоциации — насыщает чуть больше перед главным, желанным, вожделенным блюдом. Кем были пациенты до сервировки на медицинской клеенке? Кем станут после? Например, этот сухопарый юноша. Он скоро очнется. Доза анестетика уменьшена в проверенной пропорции, как и полагается. Парень разверзнет тяжелые веки в самом обаятельном жесте. В неотвратимом, красивейшем, очаровательном, невыносимо пленительном осознании собственного бессилия, неминуемого тлена. Это так паршиво эротично.       Кожа податливо, гибко слоится под скальпелем. Пугающе непринужденно Чокколата залезает пальцами внутрь, заливая светлые перчатки горячим багровым. Кровь щедро окропляет свободно и смело, плавно скользящие внутри указательный и безымянный. Приятно жалит теплом пульсирующий багряный. Чокколата томно и рвано вздыхает, вынимая пальцы. Прелюдия кончилась. Скоро. Совсем скоро.       Липкий визгливый писк аппарата жизнеобеспечения учащается вместе с озверевшим сердцем хирурга, густо объятым тем самым оглушительно вопящим, безрассудным возбуждением, громко стучащим в ушах.       Пациент приходит в себя.       И время зависает в операционной звенящей, мертвой тишиной.       Потому что Чокколата никогда не видел ничего более притягательного, чем эта пара блестящих аметистов с черными крохотными точками дрожащих зрачков. Две чарующих лиловых луны, ошеломленно, мнительно глядящих на доктора. Чокколата пошло обгладывает испуганное лицо парня восторженными глазами. Это его искаженная отрада, непристойное, безобразное удовлетворение.       Хирург ожидает несуразных, неуклюжих, бредовых дерганий. Нелепых и заведомо тщетных, отчаянных попыток предотвратить пытку, остановить беспощадного доктора. Он ждет немых, но явственно выразительных криков перед безжалостным и жестоким мучителем. Однако парень под его серебристым, окровавленным червленым инструментом, озорно качающимся в ладони, также вглядывается в решительно настроенного, предвосхищающего погибель Чокколату. Теперь это момент их развратного откровения.       Глубокий вдох охлаждает пыл разгоряченного хирурга. В алых пальцах играет маняще блестящий скальпель, под ним — пара прелестных, слезящихся фиалок. Чокколата с чревным любопытством изучает трупно-бледное лицо пациента, смотрящего на доктора с наглым, чрезвычайно нахальным в его ситуации вызовом. Доктор невольно тянет ухмылку, и уголки его искрящихся в низменной потребности глаз приподнимаются. Если этот дерзкий храбрец устраивает тупую браваду, то Чокколата не станет сдерживаться.       Грациозное острие грубо впивается в онемевшую кожу, царапая толстые ткани. Пациент смиренно терпит колющую боль, чем, нечаянно подкашивая ноги хирурга, поражает того почти фатально. Чокколата бессознательно охает — алчная похоть стихийна. Никто прежде не выносил его резких взмахов, яростных хлестких ударов с лицом безропотного послушания. Это новая, кровожадная тяга. Второй скальпель чист мгновение. Секунда — он внутри парня. Нахраписто. Гневно. Возмущенно ведет ровный, аккуратный разрез вдоль кожи, взбухшей хаотичным паттерном мурашек. Чокколата бросает на пациента короткий взгляд.       В операционной тяжелеет неистово палящий воздух. Вульгарный зной небывалой страсти укореняется внутри опрометью теряющего контроль хирурга.       Парень улыбается. Сквозь искусственный паралич, сквозь болезненное оцепенение. Едва не благоговейно, дрянно, блудливо врезаются уголки губ во впалые щеки. Гадко сладкий, чрезвычайно обаятельный розовый полумесяц. Взгляд пациента приторно заискивает, млеет в плотской нужде, в аппетите, донельзя знакомом Чокколате. Парень подобострастно ломает губы в улыбке. Убийственно совращающей улыбке.       Доктор медленно вытаскивает медно-красный, еще пламенный в крови инструмент. Мозг натужно гнет извилины. Мельтешащие, перебивающие друг друга беспорядочные, исступленные, чрезвычайно похабные мысли рьяно забивают гудящую жаркую и взмокшую голову. Чокколата урывками разбирает гул собственного лелеянного голоса в трескающейся черепной коробке. Сердце громом опьянело рокочет что-то об удачно записанном видео. Умалишенное сознание гремит о том, что он сохранит этому пациенту жизнь, по-человечески проведя и завершив операцию. И где-то в потаенных, смертельных глубинах изуродованной души кошмарным скрежетом зудит неизвестное чувство сакральной привязанности к этому непостижимому в своем ущербном счастье пациенту.