Культ тела

      Концентрация.       Наваждение. Ярчайший соблазн.       Хронометраж истязаний засмотрен до дыр. Изъедена видеолента искусных издевательств. Отметка прогресса просмотра утвердилась на единственной, искушающей секунде. Зеленые пиксели зернятся бесстыжей скабрезностью. Хирургическое лезвие мастерски орудует в своей деликатной стихии. Щекотливый надрез, надлом. Теплая кожа, рвущаяся под изощренным гнетом доктора. Кипящая киноварь вязких розовых внутренностей, влажные рубины органов.       Перемотка…       Слабая улыбка — вымученный оскал. Зуд похоти греет пах. Все, как всегда.       Экран домашнего компьютера болезненно узок, мал. Чокколата увеличивает изображение. Приближается к гранатной скверне. Сластолюбие кровопролития жмет горящие легкие, остервенело дребезжит сердце, плавленым металлом давя низ. Хирург на видео испускает глухой стесненный выдох. Странно и позорно. Ему казалось, полустон хищного любостяжания был кратно тише. Чокколата поневоле вторит собственному сбившемуся дыханию в шуршащих громогласных динамиках. Громкость максимальна. Он обезумевши вожделеет каждый инфернальный звук, каждую зябкую тень страшно красивой картинки.       …Перемотка.       Вверх-вниз. Чаще. Выше. Ниже. Жар услады. Зверское ублажение. Взопревший Чокколата, грузно и быстро дыша, откидывается на спину. Он близок. Еще раз. Перемотка…       Он улыбается. Хирург наизусть знает мельчайший, тонкий трепет губ парня, совратившего его столь рискованно и шало. Сгоряча Чокколата отважился оставить его живым. Сдуру осмелился возродить анестезию, нацепив тесный, чуждый ему костюм альтруистичного, гуманного доктора.       …Перемотка.       Выжигающая тяга. Гробящий срам. Воспаленная возбуждением кожа взмокла, обострилась. Близящийся финал лихорадочно саднит. Чокколата сгибается, скрипя зубами и истошно жмурясь. Тепло в его руке. Хирург разгульно, громко стонет, обмякая и падая на столешницу. Безбожно горячая щека в испарине касается холодного белого дерева. Он сперто дышит, улыбаясь.       Рабочий день болезненно уныл. Рутина бюрократии, лицемерная мораль. Фальшивая нравственность в сочувственных жестах, горьких словах соболезнования. Благосклонность доктора лжива, его улыбки — акт криводушного уважения. Даже медицинские заключения — сплошь фальсификация. И среди них Чокколата не обнаруживает освидетельствования парня, чьи робко слезящиеся глаза и эфемерная, но вдосталь обнажающая патологическую манию дуга дрожащих губ вчера ночью развязала руки хирурга. Этот льстивый психопат на операционном столе косвенно расстегивал ему брюки, руками доктора плотоядно касался его жгучей кожи.       Вчера Чокколата гадостно фантазировал об этом пациенте, трогая себя. Сегодня истомно зиждется на жажде его увидеть. Он глубоко сожалеет о мимолетной операции. О том, что парня привезли на скорой, отдав на растерзание блистательному, выдающемуся хирургу, чье имя отождествлялось с прославленной легендой. Чокколата взошел по карьерной лестнице на лифте, впечатался в потолок и удостоился великой чести уединенных операций. Его тщеславие подольщалось, благими намерениями мостя дорогу прямиком в ад. Забавным доктор считал, как его названный коллега Менгеле скрупулезно выискивал сносных подопытных, в то время как Чокколате они поступали на блюдечке с голубой каемочкой. Ему передавали наиболее сложных, неотложных индивидов, и хирургу оставалось лишь доблестно исполнять клятву Гиппократа.       Скорая. Этого парня привезли на скорой. Чокколата провел свои зловещие предсмертные махинации, выпотрошил загноившиеся трухой увлеченности собственные сердце и душу. Где теперь искать богомерзкое, гнусное насыщение? В какой палате? Он даже имени его не знал. Не мог банально поинтересоваться у коллег, не мог обыденно спросить других пациентов.       Его попросили проверить иного прооперированного. Белые монолитные стены комнаты светятся шершавым известняком. Растворенные квадраты окон вливают в палату сырое тепло рассыпчатых солнечных пятен. Они расслабленно влачатся по холодным койкам, бессильно тлеют на снежных простынях.       — Как ваше самочувствие? — Равнодушно шепчет Чокколата, бесстрастно осматривая изувеченного, разможженного болезнью пациента.       — Лучше. Спасибо вам, доктор.       — Это моя работа. — Сухо выжимает улыбку хирург.       Искореженный хрип другого прооперированного дробит тишину:       — Извините, а можете, пожалуйста… попросить чай для меня?       Чокколата раздраженно заходит желваками, не жалуя поворачиваться к источнику хамской просьбы. Нервно сжимает кулаки в карманах халата. Сквозь стиснутые губы цедится пассивная агрессия. Доктор снисходительным взглядом медлительно находит топкий, дремучий пурпур глаз. Свою заветную могилу.       Это Он.       — С сахаром... пожалуйста.       И Чокколата, содрогаясь, цепенеет.